Текст книги "Невероятный сезон"

Автор книги: Розалин Ивз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Но сейчас она желала, чтобы мистер Дарби прикасался к ней. Целовал ее.

И хотела поцеловать его.

Он легонько провел пальцем по линии ее подбородка и едва коснулся горла. Его прикосновение оставляло огненный след.

– Я мог бы прокатиться с вами в парке или пригласить на прогулку, но такие мероприятия настолько публичны, и все время чувствуешь себя выставленным напоказ, мишенью для сплетен и назойливых людей. Я бы предпочел провести вечер наедине с вами, среди друзей, которые не станут болтать. Я знаю даму, которая устраивает салоны в стиле мадам де Сталь, полные поэтов, интеллектуалов и философов. Я был бы счастлив отвести вас туда, чтобы увидеть, как вы сияете на небосводе, для которого подходите лучше всего. Никаких безвкусных бальных залов или бездушных музейных. Вы пошли бы?

– Конечно, – ответила Талия, ее воображение озарилось этой идеей. Но потом вмешалась реальность, и она добавила: – Хотя не думаю, что тетя Гармония позволит мне отправиться с неизвестным джентльменом в такое место.

– Я попрошу Эмму пригласить вас и сказать, что это – домашний вечер с несколькими избранными друзьями. Это довольно близко к правде.

– Она не разрешит мне пойти одной, – сказала Талия.

– Тогда возьмите кузину. Ей даже может понравиться компания.

Грацию… не Калли. Мистер Дарби уже понял, что Грация не будет наблюдать за ними и едва ли доложит о них, если что-то увидит.

Он провел пальцем вдоль ее руки, продвигаясь вверх по рукаву, протанцевав по плечу, прежде чем остановиться на чувствительной коже шеи чуть выше ключицы.

– Просто скажите, что придете.

Талии стало трудно дышать.

– Я приду, – прошептала она.

Его рука поднялась, чтобы погладить ее по щеке, и мистер Дарби наклонился вперед. Теперь он находился так близко… Талия чувствовала жар, исходящий от его тела. Вблизи его глаза казались темно-коричневыми, с медными искорками в глубине. От него слегка пахло медом.

Талия закрыла глаза, сердце бешено колотилось в горле. Что-то коснулось ее губ, настолько слабо, что она не могла сказать, был ли это палец мистера Дарби или его губы, а потом рядом кто-то кашлянул, и женский голос заговорил громче.

Талия отстранилась, внезапно вспомнив, что находится в публичном месте. Она открыла глаза и увидела, что мистер Дарби улыбается ей сверху вниз, от его взгляда у нее по телу разлилось тепло. Он протянул ей руку, и она, наконец, прошла с ним в соседнюю комнату, чтобы присоединиться к остальным и посмотреть на фризы Парфенона. И все же, вопреки внешнему спокойствию, внутренне она дрожала. Она стояла, балансируя на краю пропасти, и, хотя не могла видеть, что там, обещание чего-то необъятного одновременно и волновало, и пугало.

XIV
Неподобающее поведение

Калли

Уважение к общественным правилам чувствует каждый.

Автор «Эммы»,

из альбома Каллиопы Обри

Двенадцать.

Столько раз Калли замечала, как Адам замедляет шаги и бросает тревожный взгляд вдоль музейной галереи, ожидая появления мистера Дарби и Талии. Каждый раз, как он останавливался, новый слой добавлялся к тяжести, которую ощущала Калли.

Достаточно было того, что она выходила замуж за человека, который не любил ее. Но то, что Адам открыто заявлял о своих предпочтениях, лишь глубже вонзало кинжал в ее сердце. Понимал ли он, как нелепо выглядит, мечтая о ее сестре, словно дурачок, впервые попавший в Лондон.

Какой жалкой он выставлял Калли? Они едва обручились, а она уже не могла удержать внимание будущего мужа. Она сказала: «Мне жаль, что я не Талия», – и, хотя сожалела, что произнесла это вслух, действительно так думала. Если бы она была храброй, как сестра, то, возможно, не попала бы в такое положение. Если бы она больше походила на Талию, Адам не отворачивался бы от нее так часто.

На двенадцатый раз он не просто остановился. А повернулся к арке, через которую они вошли в зал. Эмма Дарби перехватила его, взяла под руку и направила к фрагменту фриза, спросив его мнение о резьбе. Расстроенный, Адам бросил взгляд в сторону двери, но он был настоящим джентльменом, поэтому не мог отмахнуться от Эммы.

Хотя не настолько внимательным, чтобы понять, что испытывает Калли.

Представить, что ей придется провести жизнь, чувствуя, как ею постоянно пренебрегают, – этого было достаточно, чтобы заставить ее задуматься, не лучше ли, в конце концов, остаться одинокой и оскандаленной. Калли отказалась рассматривать фризы и подошла к окну, разглядывая сады, простиравшиеся за музеем. Может, свежий воздух лучше поднимет ей настроение, чем наблюдение за тем, как Адам не может оставить в покое ее сестру.

Когда она проходила мимо него, он отвернулся от мисс Дарби.

– Если увидишь Талию, не попросишь ее, пожалуйста, присоединиться к нам?

Что-то обожгло Калли.

– Я не собираюсь искать сестру. Просто выйду в сад подышать свежим воздухом.

Калли не знала, что именно Адам заметил, посмотрев на нее, но выражение его лица изменилось, тревога уступила место чему-то мягкому.

– О боже, Калли, мне так жаль. Я – никудышный сопровождающий, не так ли?

Пристыженный взгляд, который он бросил на нее, немного ослабил напряжение в ее груди. Мисс Дарби перевела взгляд с Калли на Адама и двинулась дальше по выставочному залу. Калли была благодарна ей за это.

– Я начала задаваться вопросом, не обидела ли тебя чем-то? – сказала она, стараясь сохранять непринужденный тон. Адам не виноват, что любит Талию… что он мог с этим поделать? – За последние полчаса ты не сказал мне и шести слов.

– Ты не обидела меня, – ответил он. – Наоборот, думаю, я оскорбил тебя своим невниманием. Талия сказала, я слишком рассеян, чтобы сделать тебя счастливой.

– Талия так сказала? – Возможно, сестра в самом деле беспокоилась о счастье Калли.

– Да, и боюсь, она права. Прости. Ты заслуживаешь лучшего. – Он помедлил, всматриваясь в ее лицо. – Ты идешь в сад только из-за того, что я расстроил тебя? Не хочешь остаться здесь немного дольше?

Адам не смог удержаться и бросил взгляд на дверной проем, Калли поняла, о чем он беспокоился: «Мы не должны оставлять Талию и мистера Дарби одних надолго».

Хотя она и предпочла бы сады музейным залам, но неохотно согласилась с Адамом. Мистер Дарби показался ей одним из тех людей, которые ошибочно принимают свой интеллект за настоящую добродетель. Но он нравился Талии, и Калли не знала, как сказать сестре об этом так, чтобы это не прозвучало как ревность, учитывая, что за Талией ухаживали так, как Калли хотелось бы, чтобы ухаживали за ней.

Поэтому она вздохнула и последовала за Адамом и Эммой дальше по коридору. Остановившись перед фрагментом фриза, изображающим всадников, которые спешили в бой, Адам встретился взглядом с Калли, прежде чем встать в позу, подняв правую руку, будто держа в ней копье, и согнув ноги, словно ехал верхом. Сходство с фризом было очевидным, хотя Адам и выглядел нелепо.

– Что бы вы ни делали, мистер Хетербридж, – попросила Эмма, – прекратите. Люди начинают оглядываться.

Но Адам лишь улыбнулся и «поскакал» на невидимой лошади. Затем звучно, будто реплику в пьесе, произнес:

– Храбрый греческий воин, э-э, Адонис, поскакал на верном скакуне, эм, Лошади, через равнины в битву. Завидев врага, он не испугался, а бросился вперед и не сворачивал до тех пор, пока не проехал поле боя насквозь и не вернулся домой.

Преувеличенный ужас на лице Адама позабавил Калли, и она громко рассмеялась, вызвав суровый взгляд наблюдавшего за ними работника.

– Боюсь, твой храбрый воин не очень храбр, – сказала она.

– Да, – согласился Адам, меняя позу. – Но слышал, что он очень красив. И умен.

– Да, – ответила она, все еще улыбаясь. – Только подумай, сколько ума требуется, чтобы назвать лошадь «Лошадью».

– О, пожалуйста, прекратите эту нелепую игру, – взмолилась мисс Дарби. – Джеймс и Талия тут, мы можем двигаться дальше.

Калли обернулась и увидела, что пара направляется к ним, щеки ее сестры раскраснелись, а на лице мистера Дарби играла самодовольная ухмылка. Адам качнулся в сторону Талии, а Калли резко отвернулась, прошла мимо фриза и остановилась рядом со статуей девушки, плечи и ноги которой были вырезаны так, будто она летела. У нее не было рук, как и головы. Что-то острое и горячее толкнулось в грудь Калли, когда она изучала статую.

Адам заговорил у нее за спиной.

– Кажется, эта женщина потеряла голову. Как думаешь, из-за чего? Соперница? Подгоревший пирог?

Трепет пробежал по телу Калли. Адам последовал за ней, не за Талией.

– Несомненно, любовник.

Он покачал головой и цокнул языком.

– Любовники – такие надоедливые существа.

Поддавшись порыву, которому не хотела искать причины, Калли повторила позу статуи, откинув плечи назад и вздернув подбородок.

– В далекой деревне Елена ждала возвращения возлюбленного с войны. Но, увы, к тому времени, когда Адонис вернулся, она потеряла голову, рассудок и руки и не могла ни обнять, ни поцеловать трусливого кавалера.

Адам улыбнулся.

– Я бы сказал, что большего Адонис не заслужил после того, как сбежал. Хотя мне очень жаль Елену. Хорошенькая девушка должна иметь возможность целовать, кого пожелает.

Он искоса взглянул на Калли, и его лицо озарилось теплым светом. Калли на мгновение встретилась с ним взглядом, затем опустила глаза. Адам сказал на балу, что она была красивой… хотел ли он поцеловать ее?

– Ты так думаешь? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. – Разве беспорядочные поцелуи не скандальны?

– Я и в самом деле сказал «должна». Не рекомендую тебе пробовать.

Она подняла глаза. Адам стоял, наклонившись, чтобы не так сильно возвышаться над ней. Его лицо находилось всего в нескольких дюймах от нее. Ее поразило, что Адам довольно мил, даже в очках. Ей нравился его взгляд, ясный и прямой, и россыпь веснушек на носу. Его губы теперь, когда она изучила их, показались ей выразительными. Она могла бы приподняться на цыпочки и прижаться своими губами к его. Что бы сказал на это Адам?

А Талия? Калли оглянулась и увидела сестру, с застывшим выражением лица наблюдавшую за ними с другого конца зала.

Ревновала ли Талия? Эта мысль сделала Калли почти счастливой. Она положила руки на лацканы пиджака Адама. Его грудь была твердой под ее ладонями, и он сделал быстрый, резкий вдох, его грудь приподнялась. Калли демонстративно разгладила накрахмаленные складки галстука. Она приподнялась на цыпочки, словно собираясь что-то прошептать Адаму, и он наклонился, повернув голову, чтобы лучше расслышать ее слова. Его дыхание стало прерывистым.

Все еще чувствуя пристальный взгляд сестры, Калли провела губами по щеке Адама. Легкая шероховатость там, где он брился, сменялась гладкостью скулы. Жар разлился у Калли внизу живота. Это было ошибкой. Но она решилась сделать это. Она пробормотала:

– Почему я не должна целовать того, кого захочу? Разве я недостаточно хорошенькая? Запятнана скандалом?

Она отпустила галстук и качнулась на каблуках, чтобы посмотреть на выражение его лица. На его узкой челюсти дрогнул мускул, а правая рука, прижатая к боку, сжалась в кулак, затем пальцы расслабились.

Его голос немного дрожал, когда он ответил. Он посмотрел куда-то над ее головой, и на шее у него забилась жилка.

– Я уже говорил, что считаю тебя красивой, и, поскольку тоже замешан в том скандале, с моей стороны было бы лицемерием возражать на этом основании.

Он глубоко вздохнул, прежде чем опустить глаза и встретиться с ней взглядом. Свет отразился от оправы его очков.

– Боюсь, мое возражение эгоистично: пока ты помолвлена со мной, не думаю, что тебе следует целовать кого-то еще.

Внутри у Калли все сжалось. Ей стало трудно дышать или сформулировать вопросы, роящиеся у нее в голове. Что Адам имел в виду? Что хочет поцеловать ее? Или то, что на нем плохо отразится, если его невеста будет целоваться с другими мужчинами? Где-то в глубине души она отметила: «Так ему и надо», – но отбросила эту мысль.

– Калли… – Талия остановилась рядом, в ее голосе прозвучала тревога.

Калли встретилась взглядом с сестрой, провоцируя сказать что-нибудь о неподобающем поведении, игнорируя при этом то, что сама оставалась в алькове с мужчиной, которого едва знала. Талия, похоже, поняла все, покраснела и прикусила губу.

Но Калли не могла смотреть на Адама. Как она осмелилась быть столь прямолинейной? Чувствуя себя взволнованно и потерянно, она наугад выбрала направление и пошла прочь. Она смотрела на очередную статую, не видя ее, когда Адам присоединился к ней, приняв позу и шутя, будто не сказал только что ничего из ряда вон выходящего.

Если это ничего не значило для него, то и она не станет больше об этом думать.

К тому времени, как Талия и оба Дарби присоединились к ним, Калли смеялась, ее лицо было таким солнечным, словно жених никогда не игнорировал ее, словно она не ссорилась с Талией… словно Адам не сказал того, из-за чего она потеряла дар речи.

Они вернулись домой и обнаружили, что тетя принимает посетителей в гостиной. Диллсуорт сообщил, что мисс Элфинстоун в своей комнате и пишет – занятие, которое он, по-видимому, находил весьма сомнительным. Калли поднялась наверх переодеться, и Талия последовала за ней.

«Талия сказала, я слишком рассеян, чтобы сделать тебя счастливой». Слова Адама всплыли в памяти, и, когда Талия последовала в ее комнату, Калли не велела ей уходить. Конечно, они ссорились и раньше, но никогда еще ссора не затягивалась так надолго. Если Талия готова извиниться, Калли более чем рада простить ее. Ей не хватало сестры.

Талия устроилась на кровати.

– Калли, тебе в самом деле следовало проявлять немного больше самоуважения.

Калли уставилась на нее.

– Я слышала, ты сказала Адаму, что хотела бы быть мной. Ты так много можешь предложить миру: ты добрая, заботливая, щедрая. – Талия серьезно посмотрела на сестру. – Тебе не следует преуменьшать свои способности.

Губы Калли сжались в тонкую линию. Ни одно из перечисленных дарований не было качеством, которое Талия стремилась развивать в себе. Но они подходили Калли. Талия продолжила:

– Не хочу, чтобы мы ссорились. Хочу, чтобы все было так, как прежде, до помолвки с Адамом. Я знаю, что была зла и обижена, но… прощаю тебя.

Калли, смеясь, опустилась в кресло у туалетного столика.

– Ты прощаешь меня? – Будто Калли устроила все это, чтобы навредить сестре.

– Да, – вспыхнула Талия, и на ее щеках появился румянец. – Я прощаю, что ты была слишком слаба, чтобы постоять за собственное счастье, что позволила Адаму растоптать свое. Что пыталась заставить меня ревновать.

– По твоим словам, доброта, заботливость и щедрость – мои лучшие качества. То, что ты называешь слабостью, я рассматриваю как заботу о других. И ты ревнуешь, иначе не стала бы поднимать этот вопрос.

– Нет, это не так, – отрезала Талия. – Разве это забота – тащить Адама за тобой в трясину страданий?

– О, хорошо. Ты сочинила это специально для меня? – Калли глубоко вздохнула. – Как именно, по-твоему, выглядит для меня счастье?

Слушала ли сестра ее когда-нибудь по-настоящему?

Талия махнула рукой.

– О, жизнь, полная детей, вечеров, и любящий муж.

Калли вздрогнула. Талия права, но ее мечты в устах сестры звучали так жалко. Чего Калли и правда хотела, так это любви – быть окруженной семьей и друзьями, которым она небезразлична.

– Не надо снисходительности. Лишь потому, что я не хочу быть публикуемым автором, как ты, или ученым, как Грация… так как мне не нужно, чтобы все в мире знали мое имя… это не значит, что то, о чем я мечтаю, не имеет значения.

– Я никогда не говорила, что это не имеет значения!

– О, не в таких выражениях. Но всегда намекаешь на это, пытаешься утешить меня, говоря, что я добрая, тогда как сама не ценишь доброту, тебе хочется блеска. Говорить, будто мне нужно больше самоуважения, когда ты не уважаешь меня или мой выбор, – лицемерие. – Калли подыскивала самые жесткие слова. – Ты обвинила меня в том, что я использовала скандал, чтобы принудить Адама к браку, но весь день это ты провоцировала скандал. Ты хочешь заставить мистера Дарби сделать тебе предложение?

Калли встретилась взглядом с Талией, получая странное удовольствие от широко распахнутого взгляда сестры, от боли, промелькнувшей на ее лице.

– Ты лицемерка, Талия Обри.

Талия вскочила с кровати, дрожа.

– А ты, Каллиопа Обри, трусиха. По крайней мере, я борюсь за то, чего хочу.

Она выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

Калли взяла дневник, снова его положила. Обычно письмо успокаивало ее, помогало упорядочить события прошедшего дня. Но она не могла написать о поездке в музей, не вспомнив, как они с Адамом говорили о поцелуях, и не могла написать о ссоре с Талией, не признав, что сестра, возможно, права – она трусиха.

Так о чем ей было поведать дневнику?

XV
Быть звездой

Грация

Я наблюдал за двумя Hirudo обыкновенными в процессе полового акта и обнаружил, что они совокупляются так же, как и обыкновенные улитки.

Джеймс Роулинс Джонсон, «Философские труды Королевского общества»

Примечание Грации: Подозреваю, мама бы сказала, что совокупление пиявок – неподходящая тема для вежливой беседы. Надо это запомнить.

Через две недели после помолвки Калли и через месяц после их прибытия в город Элфинстоуны устроили дебютный бал для дочери и племянниц.

Сидя неподалеку от входа в бальный зал, Грация ерзала на стуле, разглаживая складки на юбке платья цвета слоновой кости. Это был великолепный наряд с зелеными и медными листьями, вышитыми по подолу, рукавам и вырезу, и он не заслуживал такого отношения. Но иначе Грации оставалось только рвать на себе волосы, и она не могла рисковать испортить плетение локонов, украшенных жемчужинами.

Мама заметила ее беспокойство и успокаивающе положила ладонь ей на руку. Грация замерла… пока мама не занялась приемом первых гостей и перестала смотреть на нее.

Грация считала, что мнение света ее не волнует. И все же сейчас, перед балом, который знаменовал ее введение в общество, вновь вернулась ее давняя неуверенность в себе. Что, если никто не пригласит ее танцевать? Или не заговорит с ней? Она не так сильно переживала за себя, но не могла вынести унижения перед… – она поняла, что не хочет вспоминать пришедшее на ум имя, – перед родителями и кузинами, перед людьми, которых любила и которыми восхищалась.

Вслед за сомнениями пришло воспоминание.

На тринадцатый день рождения Грации, в необычно теплый апрель, мама пригласила на праздник детей окрестных джентри в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет. Они собрались на зеленых лужайках поместья Элфинстоун, чтобы поиграть и попробовать некоторые из лучших блюд их семейного повара. Настроение у всех было приподнятое, дети смеялись и бегали вокруг. Если гости казались более воодушевленными едой и разговорами друг с другом, чем обществом Грации, она не возражала. Ее саму больше интересовала еда, чем чья-то компания.

Ее внимание отвлекло от игр мелькание оранжево-черного крыла у лабиринта, которое, как она решила, могло быть крылом удода. Грация поспешила в лабиринт, но то, что она видела, исчезло. Она замерла у живой изгороди, прислушиваясь к звонким голосам на другой стороне лужайки. Она чувствовала себя странно далекой от остальных, будто мерцающий весенний воздух стал барьером, который она не могла пересечь.

Слова плыли над кустарником, два легких женских голоса. Грация узнала в одном подругу Калли, с которой встречалась несколько раз.

– Жаль, что у нас дома нет лабиринта, – сказала та.

– Я бы согласилась на такой дом, как этот, со всеми деньгами и прислугой, – сказала другая, хихикая. – Я была бы лучшим украшением, чем бедная девушка, которая тут живет. Говорят, она без ума от насекомых и других странных вещей. Ты ее видела? Такая неуклюжая, веснушчатая, похожа на горничную, стащившую одежду госпожи.

Подруга Калли рассмеялась, а затем их разговор стих, и шаги удалились.

Грация опустилась в тень и вытерла раскрасневшееся лицо юбкой. Ей было все равно, что думают те девушки. Мама сказала бы, что они просто завидуют.

Но она не вернулась на праздник. Она не сомневалась, что кто-нибудь, скорее всего Калли или Талия, поинтересуется, куда она делась, и пойдет ее искать.

Пока она сидела в одиночестве, многое осознала. Она и раньше подозревала, что, наверное, странная, но не знала этого наверняка. Теперь же она знала. И боялась, что это сделает ее неприятной людям.

Наконец, Калли заползла в тень лабиринта рядом с ней.

– С тобой все в порядке?

– Просто устала, – сказала Грация, что было правдой.

– Пойдешь играть с нами? – спросила та.

Грация кивнула и с трудом поднялась на затекшие ноги.

Она с головой окунулась в празднование дня рождения. Любой, кто наблюдал бы за ней, подумал, что она наслаждается собой. Но после она больше не позволяла маме устраивать для нее вечеринки, как бы та ни умоляла.

До сих пор. Глядя на длинную вереницу людей, ожидающих очереди, чтобы поприветствовать ее и ее кузин, Грация почувствовала, как возвращаются те ощущения. Чувство обособленности, боль. Она думала, что научилась не волноваться о том, что думают другие. Но во время своего дебюта, перед людьми, которые были ей дороже всего на свете, она сомневалась, сможет ли вынести, если ее страх подтвердится, и она обнаружит, что не способна вызвать любовь или симпатию у незнакомых людей.

Конечно, мама, и папа, и кузины любили ее, но они были семьей… у них не оставалось выбора. В научных кругах она, вероятно, считалась бы исключением из правил, и если бы ее не любили, то, по крайней мере, уважали. Но здесь… ей нечего было предложить обществу из того, что бы оно оценило, кроме денег и положения, и то это принадлежало скорее папе, чем ей.

Она глубоко вздохнула. Задумалась. Все будет хорошо… и закончится быстро.

Калли взглянула на Грацию и, должно быть, заметила ее тревогу, потому что подвинулась за спину тети и быстро обняла кузину.

– Не беспокойся. Ты прекрасно выглядишь.

– Я не волнуюсь, – сказала Грация.

– Лгунья, – ответила Калли, улыбнувшись, чтобы смягчить свои слова.

– Я ужасно боюсь, – призналась Грация.

– Бала?

Неодобрения, подумала она, но ей не хотелось обременять Калли своими страхами. Она выбрала что-то безобидное:

– Что, если никто не станет со мной танцевать?

– Тогда они – большие дураки, я останусь сидеть с тобой, и мы будем издеваться над ними, поедая шоколадные конфеты в сахарной пудре, которые заказала твоя мама.

– А если меня все-таки пригласят, а я забуду па?

– Тогда им окажут честь быть растоптанными одним из моих любимых людей, – ответила Калли.

Грация тихо рассмеялась и запечатлела поцелуй на щеке кузины.

– Спасибо тебе, – прошептала она и повернулась, чтобы помочь родителям принимать гостей.

Грация открыла бал с одним из кузенов отца и уже смирилась, что пропустит большую часть танцев. Мистер Левесон не появился, чтобы пригласить ее, – тайное желание, о котором она и не подозревала, пока оно не стало неисполнимым.

К своему удивлению, после первого танца она обнаружила, что ее осаждают потенциальные партнеры, несколько молодых людей, которые часто бывали в маминой гостиной в последнюю неделю, и другие, с которыми она познакомилась лишь этим вечером.

Грация не могла объяснить этого, да и не пыталась, но почувствовала прилив благодарности за доброту этих молодых людей – и нескольких мужчин постарше, – которые позаботились, чтобы по крайней мере в эту ночь ей не пришлось чувствовать себя одиноко в обществе.

Однако вскоре она поняла, что оказаться популярной так же мучительно, как и быть незаметной. У нее почти не оставалось возможности отдохнуть между танцами каждого сета, и она обнаружила, что раскраснелась, вспотела и задыхается, переходя от одного партнера к другому. Ее третий партнер отдавил ей ноги, так что теперь приходилось бороться и с болью.

Тем не менее прилив благодарности не схлынул даже тогда, когда Грация старалась поддержать разговор с каждым партнером. Ее варианты светских бесед ограничивались замечаниями о погоде и людях, пришедших на бал, после чего, если ее партнер не прилагал усилий, чтобы поддержать разговор, она прибегала к изложению фактов, касающихся естественной природы. Тишина во время танца заставляла ее нервничать, и она чувствовала себя обязанной заполнить ее.

– Знаете ли вы, что самка богомола часто съедает своего партнера, после того как он оплодотворяет ее яйцеклетки? – Молодой человек ошеломленно уставился на нее. «Перестань болтать», – приказала себе Грация. Но потом почувствовала, что обязана добавить: – Однажды я видела, как один из них ел желтоголового королька, хотя птица была почти с него размером.

Но это заявление, к ее удивлению, не было встречено, как могло бы дома, пустым взглядом или нахмуренными бровями. Вместо этого, когда она закончила говорить, джентльмен расхохотался.

Грация вспыхнула, уверенная, что смеются над ней.

– О, мисс Элфинстоун, вы действительно остроумны. Настоящий оригинал, как и сказал мистер Левесон.

Хотя Грация сделала вывод, что она – не объект смеха, но ею восхищаются, легче ей от этого не стало. С другой стороны… Неужели все эти люди обращали на нее внимание лишь потому, что их поощрил мистер Левесон? Это было хуже, чем если бы ее игнорировали… если она хотела нравиться, то нравиться сама по себе, а не потому, что кто-то отметил ее печатью одобрения.

Грацию охватило непреодолимое желание проверить пределы возможностей мистера Левесона. Он был известен как законодатель вкусов, но что, если Грация – не так интересна, как он предполагал. Сможет ли она поставить под сомнение его восторженные отзывы о ней?

Но на краткий миг решительность оставила ее. Что, если этот эксперимент лишь отдалит ее от высшего общества? Она снова станет той брошенной тринадцатилетней девочкой.

Нет. Она вздернула подбородок. Она больше не та девочка, и ее не волновало, что думают о ней люди, которым она безразлична. Если мистер Левесон хотел представить ее как занимательный экспонат, то, да будет свидетелем Архимед, она им станет.

Ну, занимательно-консервативным. На самом деле она не хотела унижать мистера Левесона – или, сохрани небо, родителей, – но ему не повредило бы, если его гордость снизилась бы на градус другой.

Птицы, подумала она. И цветы, и бабочки. Наверняка это безобидные темы разговора для молодой женщины?

Следующий партнер оказался почти ровесником Грации, на его лице еще заметны были подростковые прыщи. Она почувствовала укол вины при виде его простодушного выражения, но не стала передумывать. Она не хотела быть звездой – как сказал бы кузен Фредерик – лишь потому, что так захотел мистер Левесон.

Грация ждала подходящего момента. Когда фигура танца свела их вместе, ее партнер спросил:

– У вас есть какое-нибудь хобби, мисс Элфинстоун?

Грация посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Мне очень нравится садоводство.

«Пожалуйста, заглоти наживку», – подумала она. Ей требовалось, чтобы он слегка расширил тему разговора.

– Что вам больше всего нравится в садоводстве?

Идеально.

– Удобрять цветы. Знаете ли вы, что у цветов есть половые органы? Как мужские, так и женские. Пестик содержит семена для развития новых растений и получает пыльцу из тычинки мужских цветков. – Рудольф Камерариус впервые обнаружил это более ста лет назад, но Грация смогла избежать искушения поведать и об этом.

Юноша пропустил два шага и едва не сбил их обоих с ног. Грация схватила его за руку и прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Она подняла взгляд и увидела, что мистер Левесон наблюдает за ней, и едва не споткнулась. Когда он прибыл?

Когда молодой человек пришел в себя, его лицо стало почти пунцовым.

– Мисс Элфинстоун, я… вы… то есть, черт возьми, вы не должны говорить такие вещи!

Она распахнула глаза еще шире.

– Но я лишь рассказывала о цветах. Не думала, что в этом есть что-то скандальное.

– Ну, нет, как правило, нет. Но вам не следует упоминать о… – он понизил голос, – органах интимного характера на публике.

– Понятно, – ответила Грация, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. Бедный мальчик не смог повторить произнесенные ею слова. – Я искренне прошу у вас прощения.

Когда танец закончился, партнер едва не протащил Грацию через весь зал, чтобы вернуть матери. Мистер Левесон уже ждал ее там.

После того как юноша ушел, мистер Левесон покачал головой.

– Как вам не стыдно, мисс Элфинстоун, этот ребенок вне вашей весовой категории.

Мама Грации тихонько ахнула.

– Мистер Левесон!

Грация не думала, что он хотел оскорбить ее. По крайней мере, он не имел в виду ее физический вес. Благодаря кузену Фредерику она разбиралась в боксерском жаргоне лучше, чем следовало бы, и знала, что эта фраза связана с соревнованием равных по силе.

– Не знаю, о чем вы, – чопорно сказала она. – Возможно, если бы вы использовали язык королей, а не вульгарный сленг, я бы поняла вас.

– Вы намного умнее его, и вам это известно. Вы поставили его в неловкое положение, чтобы развлечься.

А почему мистер Левесон выделил ее, введя знакомство с ней в моду, если не для собственного развлечения?

– Зачем вы здесь? – спросила Грация. – Лишь для того, чтобы пожурить меня?

– Я бы решил, что для человека с вашим интеллектом ответ должен быть очевиден. Я здесь, чтобы пригласить вас на танец.

Отвратительно уверен в себе, не так ли? С немалым удовлетворением Грация ответила:

– Спасибо за оказанную честь, но все мои танцы заняты.

Он приподнял брови.

– И кто вас пригласил на последний?

Грация не ответила. В любом случае это не его дело.

Мама ткнула ее в бок.

– Кажется, лорд Герберт ангажировал последний танец с Грацией.

– А. В таком случае, позволите ли вы мне занять место лорда и проводить вас к ужину? Он не станет возражать, так как задолжал мне услугу.

Грация сложила руки на груди.

– Этот танец принадлежит лорду Герберту, сделавшему приглашение согласно правилам этикета.

Мистер Левесон вовсе не выглядел огорченным. Он поклонился и ушел.

Не прошло и получаса, как к Грации подошел несколько пристыженный лорд Герберт.

– Прошу прощения, мисс Элфинстоун, но я обнаружил, что не могу пригласить вас на последний танец. Я забыл о ранней договоренности.

– Эта договоренность начинается на «Л» и оканчивается на «сон»? – спросила Грация.

Но он не ответил, лишь покачал головой, поклонился и попятился.

Когда незадолго до полуночи появился мистер Левесон, чтобы пригласить ее, Грация едва ему не отказала. Она удержалась лишь потому, что не хотела устраивать сцену, которая расстроила бы маму на ее балу.

Мистер Левесон протянул ей руку.

– Как видите, я все устроил.

– Включая мою внезапную популярность, как понимаю. Следует ли мне благодарить вас за это? – Она не взяла его руку.

Он пристально посмотрел на нее, слегка нахмурившись, его темные брови сошлись на переносице.