355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ростислав Самбук » Буря на озере » Текст книги (страница 1)
Буря на озере
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 16:04

Текст книги "Буря на озере"


Автор книги: Ростислав Самбук



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Ростислав Самбук
Буря на озере

* * *

Налетел шальной ветер, подхватил посреди улицы клочок газеты и понес, как змея, над крышами. Шугалий смотрел на трепещущую в воздухе бумажку, пока та не исчезла где-то за деревьями. Сунул руки в карманы пиджака и зашагал по мощенному кирпичом тротуару, подставив спину ветру. Он был уверен, что именно эта улица выведет его к озеру, но оно неожиданно блеснуло справа между домами, и Шугалии повернул в узкий переулок, где на спорыше паслись белые откормленные гуси. Они недружелюбно загоготали и неохотно расступились, а огромный гусак даже попытался ухватить его за брюки.

Озеро начиналось сразу же за домами, и Шугалии остановился пораженный. Он слышал, что Светлое озеро называют Полесским морем, и относился к этому скептически, – каждый, хваля свое, склонен к преувеличениям, но озеро действительно раскинулось до горизонта, сливалось с ним, и ветер гнал по нему высокие волны с белыми барашками.

Присмотревшись, Шугалии различил чуть левее узкую черную черточку противоположного берега, и все же первое впечатление бескрайности не покидало его; он прислонился к обшарпанной ветром одинокой иве и долго стоял, глядя, как накатываются на чистый песчаный берег высокие волны.

Представил, как неуютно сейчас где-нибудь на середине озера даже в большой рыбацкой лодке, как бросают ее волны, как зачерпывает она бортом холодную шипящую воду. С такой стихией шутки плохи, и, как он узнал, в бурю даже на больших моторных лодках рыбхоза редко рискуют выходить на озеро. А что уж говорить об обычных плоскодонках…

Увидев неподалеку в заливчике несколько причаленных лодок, Шугалии направился к ним. Залив отделяла от озера широкая песчаная коса, но волны перекатывались через нее, раскачивали лодки, они терлись исцарапанными бортами друг о друга, и в них хлюпала грязная вода.

Лодки были похожи как близнецы: просмоленные, с поломанными решетками на дне, отполированными, почерневшими сиденьями и разбитыми отверстиями для уключин. Только одна выделялась среди них: выкрашенная синей масляной краской, с багажником на носу, запертым большим замком. Даже цепь, прикреплявшая лодку к вбитому в берег железному шкворню, отличалась от других – те давно уже проржавели, а эта, хорошо смазанная солидолом, блестела, и капли воды скатывались с нее.

Лодки принадлежали обитателям приозерных домов – это Шугалии определил сразу. Доски за кормой были приспособлены для крепления подвесных моторов, и от зажимов на них остались четкие следы. На берегу не было укрытий для моторов, их каждый раз снимали с лодок и тащили домой. А попробуй пронести хотя бы несколько сот метров двухпудовую железяку!

Шугалии огляделся вокруг и направился к нарядному дому с мансардой. Ворота усадьбы были открыты, из них выезжал самосвал. Он натужно заревел, обдав Шугалия острым запахом навоза, – хороший хозяин летом заботится о навозе. Загорелый человек с выцветшими на солнце волосами и сильными, жилистыми руками неторопливо запирал ворота. Шугалии поздоровался, и человек ощупал его острым вопросительным взглядом. Не ответил, лишь чуть наклонил голову, и это можно было истолковать и как приветствие, и как нежелание начинать пустой разговор..

– Хорошая у вас лодка, – уверенно начал Шугалия. – Небось сами смастерили?

Человек посмотрел на него исподлобья.

– Не продается, – бросил он сухо.

– Это ваша – синяя?

– Ну, моя… Откуда знаете?

Шугалии кивнул на синие ворота.

– Такого же цвета. А лодка хорошая. На такой хоть сейчас выходи на озеро.

А вы нездешний. – Губы у человека растянулись в чуть заметной иронической улыбке, словно все, кто не имел счастья жить в Озерске, были людьми низшего сорта.

– Нездешний, – вздохнул Шугалий.

– Я и вижу – курортник! – оживился человек. Посмотрел на Шугалия внимательнее, будто оценивал – чего стоит. Очевидно, приезжий оставил хорошее впечатление, потому что спросил: – Может, квартиру ищете?

– По делам я. Остановился в гостинице.

Хозяин усадьбы сразу потерял интерес к Шугалию.

Что-то недовольно пробормотал и взялся за ручку калитки.

– Так я о лодке, – остановил его Шугалий. – Порыбачить. Само собой разумеется, я заплачу.

Человек оглянулся.

– А грести умеете?

– Разве у вас нет мотора?

– Ого, чего захотел! Мотор денег стоит… Весла дам, и все. Рубль в час.

– На веслах далеко не уплывешь…

– Мотор не дам! – категорично отрезал хозяин. – Каждому давать – сам на мель сядешь.

– А если с вами? – сделал еще одну попытку Шугалий. – Вместе с вами порыбачить?

Человек задумался только на мгновение.

– Цена такая же, – решил. – Завтра, если озеро успокоится.

– У вас такая большая лодка…

– Озеро не любит нахальных…

– А смелых?

– Тебе, парень, вижу, скромности не занимать!

– В Крыму мы ловили ставриду…

– Так и катись в Крым! – вдруг озлился хозяин. – Тоже мне умник.

– Извините, но я считал, что в море…

– Не знаю, как в море, а у нас волна злая. Да и лодки – плоскодонки.

– Почему же килевых не делаете?

– Втрое дороже, а зачем? В непогоду рыба все равно не ловится.

– Как вас величать?

– Ничипором Спиридоновичем. А насчет рыбалки, если погода будет, не сомневайся. Тут ребята на спиннинг по десятку щук вытаскивают. А вы из области?

По какому делу к нам, если не секрет?

Обсуждая вчера с подполковником Ятко план действий в Озерске, они решили, что Шугалию не стоит выдавать себя за кого-то другого – это только осложнило бы расследование. Однако зачем этому слишком уж деловитому выжиге знать, что разговаривает с капитаном госбезопасности.

– Из милиции, – ответил Шугалий.

Лицо у хозяина удивленно вытянулось.

– Так, может, зайдете? – распахнул он калитку. – Вот это гость. Милиция из области по пустякам не ездит…

– А-а, – явно преуменьшил свою миссию Шугалий. – Всякое бывает. Вот утонул у вас один на той неделе…

Хозяин хитро покосился на Шугалия: мол, задуривай головы другим, а мы не лыком шиты, – разве у нас в районе своей милиции нет, чтобы заниматься утопленником?

– Озеро у нас серьезное, – произнес он значительно, – а летом курортники наезжают. Туристы патлатые костры жгут, водки назюзюкаются и – в воду…

У нас утопленники – не диво.

Опровергнув таким образом версию Шугалия, он уставился на капитана, – что, мол, теперь запоешь? – но тот решил не разубеждать хозяина.

– Ветврач у вас утонул, может, слышали? – спросил Шугалий.

Ничипор Спиридонович оживился.

– Знал его, хороший был ветеринар. Когда корова у меня заболела…

Болезнь коровы, очевидно, была событием в жизни дядьки, и он собирался обстоятельно рассказать о ней, но это не устраивало капитана.

– Странно… Вот вы говорите, что в бурю с озером не шутят… А ветврач это хорошо знал, в Озерске же родился…

– Мы и сами удивляемся. Бывает, неожиданно налетит ветер, может, и у него было такое цыганское счастье.

– Или лодка плохонькая.

– Поговаривают теперь про этот случай много чего, так слыхал, что делал лодку ветеринару Балега, а Балеговы лодки лучшие в Озерске. Я тоже хотел ему заказать, да дорого берет, черт бы его побрал, пришлось самому. Видели, какая красавица, Балеговой не уступит.

– Конечно, не уступит, – потешил его самолюбие Шугалий. – Ну, стало быть, до завтра…

Он ушел, чувствуя, что Ничипор Спиридонович провожает его долгим взглядом, небось жалеет, что загнул про рубль в час, старый воробей, на метр под землей видит, а тут не отличил капитана милиции от обычного курортника…

Эта мысль почему-то развеселила Шугалия, и он оглянулся: Ничипор Спиридонович действительно стоял у калитки и смотрел ему вслед. Шугалий махнул на прощанье только рукой.

Капитан миновал гостиницу и вышел на центральную улицу города. Официально Озерск назывался городом, однако был скорее городком – одноэтажный, весь в садах, с городским парком, как называли тут сквер с несколькими скамейками. Только на центральной площади трехэтажный универмаг с гастрономом внизу да несколько двухэтажных домов поблизости на нарядных асфальтированных улицах: райком партии, райисполком, разные районные учреждения и организации, в том числе и райотдел госбезопасности, где в шестнадцать часов у Шугалия была назначена встреча с лейтенантом Малиновским.

По указанию руководства лейтенант должен был взять в райотделе милиции материалы предварительного следствия по делу о гибели ветврача Андрия Михайловича Завгороднего. Согласно официальной версии, выдвинутой следователем милиции, Завгородний погиб на прошлой неделе в результате несчастного случая во время рыбной ловли.

Утром стояла тихая погода, ничто не предвещало бурю, и ветврач отправился на озеро. Очевидно, он так увлекся рыбалкой, что не заметил перемены погоды или надеялся, что буря будет кратковременной, но сильный ветер поднял большую волну, лодку раскачивало, и Завгородний, выбирая снасти или по какой-то другой причине, поскользнулся, ударился головой о сиденье или борт и потерял сознание. Лодка, став неуправляемой, перевернулась, и ветврач погиб.

Версия была подкреплена медицинской экспертизой. На затылке Завгороднего действительно обнаружена рана, но не смертельная. Ветврач был еще жив, когда очутился за бортом, – в легкие попала вода, значит, еще дышал, вероятно, пытался выплыть, но силы оставили его.

Что и говорить, убедительная версия, и никто не опровергал ее. Но через несколько дней после похорон сын ветврача, аспирант Львовского университета Олекса Завгородний, разбирая отцовские бумаги, нашел черновик письма. Точнее, не письмо, а только его начало, всего несколько слов на чистом кусочке бумаги:

«17 августа 1974 г. В областное управление государственной безопасности. Сообщаю, что я стал предметом…» – последние три слова зачеркнуты и вместо них: «в мой дом приехал…» Снова зачеркнуто, и с новой строки:

«У меня был весьма неприятный разговор, который, полагаю, должен заинтересовать компетентные органы. Во время войны…»

На этом письмо обрывалось. Видно, что-то помешало Завгороднему дописать его или он просто был слишком издерган, чтобы собраться с мыслями. Сунул его под бумаги в средний ящик письменного стола.

А на следующий день, в воскресенье, 18 августа, погиб на озере.

Это письмо и явилось причиной поездки в Озерск оперативного работника областного управления госбезопасности капитана Миколы Константиновича Шугалия.

До шестнадцати часов было еще достаточно времени, и Шугалий решил зайти в библиотеку. Чувствовал, что в Озерске придется задержаться, а заснуть без хорошей книжки не мог: что бы ни было, а должен почитать перед сном хоть четверть часа. Надеялся, что районная библиотека выписывает «Роман-газету», а в последнем номере помещен роман о сложной судьбе офицера, который через много лет встретился с немкой, – когда-то они любили друг друга, но жизнь разлучила их…

Библиотека помещалась на втором этаже старого дома, в ней было пусто, двое или трое подростков сидели в читальном зале, а библиотекарша стояла у окна и наблюдала за чем-то, должно быть чрезвычайно интересным для нее, потому что не оглянулась на скрип двери. Только когда Шугалий вежливо кашлянул, вздохнула и повернулась к капитану – посмотрела изучающим взглядом. Очевидно, знала всех своих читателей, вероятно, даже всех жителей городка; посещение незнакомца то ли заинтересовало, то ли обеспокоило ее, но она притушила блеск глаз, ни о чем не спросив, подошла к барьеру – стояла и смотрела молча, и бесцветные ресницы чуть-чуть вздрагивали.

Она не произвела впечатления на Шугалия. Тонкая, с продолговатым лицом и узкими бледными губами – может быть, они никогда не растягивались в доброжелательной улыбке, – библиотекарша смотрела сурово, будто стояла на страже всех своих книжных сокровищ и готова была своей узкой спиной защитить их от непрошеных гостей.

Шугалий несколько смутился под ее недружелюбным взглядом. Переступил с ноги на ногу, совсем как школьник, и спросил, могут ли в библиотеке выдать книжку человеку, попавшему в Озерск в командировку.

– Каждый имеет право пользоваться читальным залом, – сухо ответила библиотекарша.

– Но ведь, – возразил Шугалий, – в часы, когда читальный зал открыт, я должен работать… В конце концов, за меня могут поручиться…

Библиотекарша покачала головой.

– У нас печальный опыт, – пожаловалась она, – и никто не позволит нам разбазаривать государственный книжный фонд. – В этих словах прозвучала такая убежденность, что Шугалий невольно смутился, как человек, действительно покусившийся на казенное имущество.

– Жаль, – только и сказал он.

– А кто за вас поручится? – вдруг спросила библиотекарша, и в острых глазах ее блеснуло любопытство.

– Начальник райотдела милиции вас устроит?

Суровое выражение лица библиотекарши немного смягчилось.

– Так вы… С этого и начинали бы… – Библиотекарша улыбнулась, и капитан вдруг заметил, что ее губы подкрашены, правда, какой-то бледно-розовой помадой, но все же подкрашены, и шелковую кофточку украшает бантик.

Узнав, что именно хочет почитать приезжий, библиотекарша посмотрела на него с уважением, и Шугалий догадался, что сама она уже читала роман и по достоинству оценила его, – это, безусловно, свидетельствовало в ее пользу.

Оформляя книгу, она время от времени смотрела в окно. Очевидно, что-то там интересовало ее, и Шугалий незаметно посмотрел на улицу, но ничего заслуживавшего внимания не увидел. Домики с мансардами, перед одной из калиток остановились две женщины с сумками. Та, что в цветастом платье, поставила сумку между ног, из нее выглядывала утка, небось не такое уж чудо в Озерске домашняя утка, чтобы заинтересовать библиотекаршу.

Шугалий осторожно взял «Роман-газету», не свернул ее небрежно, как делал это дома, улыбнулся библиотекарше на прощанье и тоже получил в ответ улыбку.

Лейтенант Малиновский уже ждал Шугалия. Он солидно встал из-за стола, и капитан, даже не разглядев его до конца, понял, что лейтенант привык все делать солидно, не спеша и с чувством собственного достоинства.

Малиновскому было немного за тридцать. На нем был темно-синий костюм областной швейной фабрики, не очень дорогой, но и не совсем дешевый, должно быть парадный, и воротничок белой нейлоновой сорочки стягивал синий галстук в белый горошек, – Малиновский явно уважал старших по званию и с надлежащим вниманием и почтением воспринял приезд Шугалия в район.

Правда, лейтенант нервничал.. Об этом свидетельствовал безмолвный вопрос, застывший в его глазах, и поспешность, с которой он поправил и без того безукоризненный узел галстука. Положил руки ладонями на стол, большие сильные руки с обручальным кольцом на пальце, – белые манжеты высунулись из рукавов, и Шугалий отметил, что стянуты они серебряными запонками с искусственными бриллиантами, – серебро от времени потемнело, а стеклянные многогранники переливались на солнце, поблескивая почти как настоящие драгоценные камни; эту игру цветов заметил и лейтенант, она понравилась ему, и Малиновский немного поднял руки, искоса следя за веселыми искорками. В то же время он не сводил выжидательного взгляда с капитана – субординация не позволяла начать разговор первому, а Шугалий тоже молчал, откровенно разглядывая лейтенанта, с которым раньше встречаться не приходилось.

Малиновский в принципе понравился ему: тяжеловатые, словно вырубленные топором челюсти, большой нос и прямоугольные скулы делали его лицо почти квадратным, большой подбородок, – все это свидетельствовало о воле и упорстве; такого трудно обескуражить, а если уж что-нибудь вобьет в голову, то будет отстаивать до конца. Вообще Шугалий считал это недостатком для оперативного работника – таким обычно не хватает смекалки и гибкости, широты воображения, но они последовательны в разработке основных версий, их трудно сбить с определенного пути, они скрупулезны в рассмотрении и анализировании фактов, что и делает их прекрасными помощниками, образцовыми исполнителями.

Уловив напряженный взгляд Малиновского, капитан заметил, как у него чуть-чуть подрагивают скулы.

Шугалий начал ровным тоном, медленно, будто давно знал лейтенанта и давал ему очередное задание:

– Мы получили черновик заявления Завгороднего, и нам с вами поручено установить подлинную причину его смерти.

Желваки у Малиновского напряглись, он немного помолчал и ответил:

– Я внимательно изучил материалы, полученные в райотделе милиции. Обвинить следователя в небрежности трудно. По крайней мере, ничто не давало ему оснований заподозрить убийство. Завгородний рыбачил обычно либо один, либо с Ивасютой, метранпажем нашей районной типографии. Это подтверждают сестра Завгороднего и его сын, а Ивасюта в воскресенье был дома.

– А следователь уверен, что Завгородний в тот день рыбачил?

– Он взял из дому спиннинг и садок для рыбы.

– Когда поехал на рыбалку?

– Около шести. – Желваки Малиновского снова заиграли, и он сказал: – В материалах следствия, правда, есть упоминание о том, что сестра Завгороднего сообщила, будто на рассвете к ним кто-то заходил.

Я разговаривал со следователем. Говорит, что не придал этому значения. Подумал, может, кто-то из соседей по каким-нибудь делам. Мол, для чего убивать?

Завгородний в Озерске тридцать лет ветврачом, ну, корову кому-нибудь не вылечил или акт в колхозе отказался подписать, но ведь за это не убивают…

– Конечно, не убивают, – согласился Шугалий. – Следовательно, в милиции считают, что это просто несчастный случай?

Малиновский только пожал плечами.

– Но ведь это письмо Завгороднего к нам…

– До письма мы дойдем. Вы знаете, кто именно приезжал к Завгороднему накануне?

– Знаю.

– А следователь знал?

– Да.

– И это не вызвало у него никаких… – Шугалий поискал слово, – никаких раздумий?

Малиновский только развел руками.

Шугалий расстегнул верхнюю пуговку сорочки и ослабил галстук.

– На улице ветер, а тут жарища, – пожаловался он.

Лейтенант встал, распахнул окно, и в комнату ворвался холодный влажный воздух, пахнувший озером.

– Не считаете ли вы, – спросил капитан, – что именно это посещение было причиной письма Завгороднего в областное управление госбезопасности?

– Безусловно. Если бы что-нибудь другое, почему раньше не писал? Тут и ребенку понятно: приехал двоюродный брат из Канады, что-то требовал от Завгороднего или вербовал его – тот и начал писать нам.

Это было логично, и Шугалий согласился с лейтенантом. Правда, в прошлую субботу в Озерск в гости к Андрию Михайловичу Завгороднему приезжал его двоюродный брат Роман Стецишин, который еще в конце войны вместе с отцом – бандеровским куренным атаманом – удрал в Канаду. Теперь по приглашению родных приехал в область. Областное отделение «Интуриста» выделило в его распоряжение «Волгу». Стецишин приехал в Озерск около полудня и вернулся в областной центр после шести.

Шугалий успел поговорить с шофером, возившим Стецишина. Приехав к Завгороднему, тот отпустил шофера до четырех часов; водитель воспользовался этим, чтобы искупаться в озере, потом пообедал в чайной и ровно в четыре вернулся в дом Завгороднего.

Стецишин уже ждал его, правда, не возле усадьбы двоюродного брата, а чуть дальше, и никто не провожал его. Шофер еще удивился: для таких приезжих всегда устраивают застолье, и выходят они под мухой в сопровождении родственников, знакомых и незнакомых, целуются и обнимаются на прощанье. А этот канадец стоял, опираясь о ствол огромного ореха, молча сел в машину и приказал возвращаться в город. Правда, спиртным от него несло, но он не разговорился, как бывает с людьми навеселе: молчал почти всю дорогу, как и прежде, когда ехали в Озерск, – что ж, это не удивило шофера: успел насмотреться всякого, к тому же разговоры с пьяным мало радовали его.

Расспрашивая водителя, Шугалий поинтересовался, в каком настроении возвращался Стецишин из Озерска – был взволнован, мрачен или раздражен, может, был весел, – но водитель не заметил ни мрачности, ни раздражения: канадец был совершенно спокоен, под конец дороги начал, кажется, дремать, у гостиницы вежливо попрощался с ним и пытался сунуть трояк «на чай», но шофер не взял, и Стецишин около половины седьмого вечера поднялся в свой номер на третьем этаже.

Есть ли вообще какая-нибудь связь между его посещением Озерска и смертью Завгороднего?

– Вот что, – встал Шугалий и застегнул сорочку, – ваши предположения, лейтенант, небезосновательны. Бывает такое стечение обстоятельств, что только за голову хватаешься. Кстати, может, в милиции правы и Завгородний – жертва несчастного случая. Все может быть, лейтенант, извините, как ваше отчество?

– Называйте просто Богданом… – Щеки у лейтенанта порозовели, и Шугалий понял, что Малиновскому и правда будет удобнее, если его будут называть так.

Прищурил на лейтенанта хитрый глаз, спросил:

– А что говорят в поселке?

– О Завгороднем?

«О папе римском», – захотелось сострить, но Шугалий лишь нетерпеливо щелкнул пальцами, и лейтенант понял всю неуместность своего вопроса.

– Есть один слушок… – начал он неуверенно, – по-моему, глупости, но людям рот не заткнешь…

– Я хочу знать все, что вам известно о деле Завгороднего, – сухо проговорил капитан, и Малиновский сразу весь подобрался, чуть не вытянулся, встав.

– Говорят, – ответил он, – что Завгороднему отомстили. Два года назад был у нас процесс… О деле Кузя слышали?

– Заготовителя?

– Его… Судили двоих Кузей – братьев. Старшему дали пятнадцать лет, а младший отделался легким испугом. Три года общего режима. Я бы ему, сукиному сыну, не меньше пяти строгого закатил!..

– Может, именно поэтому вас и не выбирают судьей? – засмеялся Шугалий. – Но при чем здесь Завгородний?

– Он первый заподозрил Кузей. Дел со скотом от Завгороднего не утаишь. Сигнализировал прокурору…

Шугалий в общих чертах знал о деле заготовителей, орудовавших в Озерске. Механизм преступления был очень прост. Заготконтора выплачивала заготовителям определенный процент от стоимости проданного скота. У старшего Кузя по селам близлежащих районов были свои агенты, скупавшие скот у крестьян, – этим людям платили половину положенной суммы, а вторую половину Кузь клал в карман. Младший Кузь был одним– из его доверенных лиц.

– И младший Кузь, выйдя на свободу, угрожал Завгороднему? – догадался Шугалий.

– Люди слышали, прямо говорил: убью! Я ему, падлу, мол, брата никогда не прощу. Да и за себя расквитаться не мешает…

– Как звать?

На этот раз Малиновский уже не спросил – кого?

Уверенно ответил:

– Панасом.

– Живет в Озерске?

– На той стороне Озера. Село Ольховое.

– Тогда вот что. Я хотел бы поговорить с Завгородними, а вы поезжайте в Ольховое и попробуйте выяснить, где был Панас Кузь восемнадцатого августа. С самого утра. Его самого не тревожьте, соседей расспросите. Привлеките дружинников.

И все же Малиновский догадался, что его отстраняют от главного. Насупился, но Шугалий не обратил на это внимания. Хотел встретиться с сестрой и сыном ветврача наедине – ему хотелось откровенного и непринужденного разговора, если такой разговор вообще может состояться с людьми, подавленными тяжкой утратой.

За проволочной свежепокрашенной сеткой, огораживавшей усадьбу, цвели георгины. Их было много; опираясь друг о друга, создали живую изгородь, ласкавшую взгляд буйством и неповторимостью красок.

От калитки к дому вела узкая бетонированная дорожка, обсаженная розами, и Шугалий удивился вкусу хозяев усадьбы – белые и красные розы создавали коридор, который можно увидеть разве что во сне.

А застекленную веранду оплели лианы, усеянные тысячами лиловых, розовых и белых цветов. Шугалий видел такое впервые в жизни, сперва даже не поверил, что такое чудо можно встретить на Полесье.

Капитан шагнул на высокое крыльцо, но вдруг заметил между клумбами женщину – она срезала гладиолусы и так увлеклась этим, что даже не заметила пришельца. Шугалий окликнул ее, она распрямилась и поправила цветастый платок. Женщина была высокой, стройной; она спрятала в карман фартука секатор, которым срезала цветы, прижала букет к груди и направилась по узенькой дорожке к крыльцу, даже не спросила, кто такой Шугалий и какое у него к ней дело.

Издали она показалась капитану молодой: шла легко, как девушка, но из-под платка выбилась седая прядь, а открытую загорелую шею прорезали неглубокие предательские морщины.

«Сестра Завгороднего», – догадался Шугалий и вежливо поздоровался.

Она удивленно подняла на него высокие, словно нарисованные, брови, похоже, хотела спросить, зачем этот незнакомец так бесцеремонно вторгся в усадьбу, но Шугалий опередил ее.

– Если не ошибаюсь, Олена Михайловна Завгородняя? – Женщина кивнула, и Шугалий продолжал: – Я из областного управления госбезопасности, капитан Шугалий, и если у вас есть время…

Женщина смотрела на него отчужденно, словно не понимая, зачем пришел к ним работник госбезопасности, но вдруг повела головой, пришла в себя и кивнула на дверь.

– Входите, – сказала она неожиданно низким, грудным голосом, как пропела, – на веранде вам будет удобнее, а я сейчас…

Она прошла мимо капитана, указала на легкое модное кресло, стоявшее у открытого окна, положила гладиолусы на стул рядом и исчезла за матовой, с узорами дверью.

Шугалий огляделся. Веранда длинная, застекленная от самого пола, сплошь занавешенная шторами с многоцветными фантастическими узорами. На стене, обшитой дубовыми панелями, несколько тарелок с персонажами гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки», широкий диван у противоположной стеклянной стены, а перед ним полированный стол.

Шугалий выглянул в окно. Под верандой цвели розы, за ними виднелось покрытое гуцульским покрывалом кресло-качалка, покрывало было примято, и толстая книга лежала прямо на траве. Видно, ее только что читали, потому что рядом стоял стакан с недопитым чаем, он еще не остыл, от него еле заметно шел пар.

Скрипнула дверь, Олена Михайловна вернулась.

Она сняла фартук; была в платье из такого же шелка, как и платок, и в туфлях на низком каблуке. Поставила гладиолусы в высокую, из толстого желтоватого стекла вазу и села на диван в глубине веранды, одернув на коленях коротковатое для ее возраста платье. Ничего не сказала, только выжидающе смотрела, и Шугалий увидел в ее глазах то ли тревогу, то ли глубоко спрятанный страх. Впрочем, он мог и ошибиться, женщина сидела довольно далеко от него, в темном углу, и лицо ее менялось от солнечных отблесков, пробивавшихся сквозь узорчатые шторы.

Капитан хотел, чтобы Олена Михайловна сидела рядом на стуле, но был в гостях и должен был довольствоваться, по крайней мере на первых порах, скромной ролью непрошеного гостя. И все же он передвинул кресло чуть правее, ближе к столу, коснулся темного, почти черного цветка, поласкал кончиками пальцев бархатный лепесток и спросил:

– Кажется, «туркана»? – Когда-то и от кого-то слышал, что существует такой сорт темно-красных гладиолусов, этим, фактически, и исчерпывались его познания в цветоводстве, но был уверен, что такое неожиданное начало разговора ему только на пользу: всегда стремился найти что-нибудь такое, что позволило бы преодолеть барьер отчужденности между незнакомыми людьми, а сестра Завгороднего, безусловно, любила цветы. Действительно, Олена Михайловна удивленно блеснула на него глазами и возразила:

– Нет, это достаточно редкий сорт – «элегия».

Капризный цветок, требует легких почв и подкормки, но красив, не правда ли?

– Очень, – искренне подтвердил Шугалий и кивнул на открытое окно, за которым свисали цветущие лианы. – Впервые вижу, мне нравятся.

– Это клематисы. По-народному – ломонос, я посадила три куста и не жалею. Достала во Львове, а тут, в Озерске, уже очередь за отростками.

– Сами ездили во Львов? – поинтересовался Шугалий. – За цветами?

Женщина только пожала плечами, и это было красноречивым ответом на удивление капитана: мол, в поисках красивого цветка можно преодолеть и значительно большее расстояние.

Шугалий передвинул стул еще немножко дальше от стола, теперь он лучше видел лицо Завгороднеи.

Подумал, что годы все же милостиво обошлись с ней: за пятьдесят, а лицо моложавое и глаза не потухли.

– Вы все время жили с братом? – спросил он и заметил, как помрачнела Олена Михайловна, – видно, этот вопрос был не из приятных. Правда, ее нельзя было назвать некрасивой, а в молодости, вероятно, очаровала не одного – лицо несколько удлиненное, глаза большие и широко поставленные, теперь усталые, с паутинкой морщин, разбегавшихся к скулам.

– После войны все время в Озерске, – ответила она. Олена Михайловна поняла подтекст вопроса Шугалия, потому что добавила после паузы: – Так уж случилось, что все с братом и с братом… – Она махнула рукой с деланным безразличием, и Шугалий догадался, что эта женщина пережила какую-то личную драму, которая и наложила отпечаток на всю ее жизнь, ибо что же еще может вынудить двадцатилетнюю девушку замкнуться в доме брата.

Но расспрашивать было неудобно, и капитан положился на случай, не столько, правда, на случай, как на длинные языки знакомых и соседок Завгородней, которые уже давно перемыли косточки по-девичьи стройной старой деве.

Сочувственно покачал головой.

– Такая трагедия, – произнес он, – и мне, право, неловко…

– Делайте свое дело, – прервала его Олена Михайловна довольно решительно; у нее все-таки был характер, и капитану это понравилось.

Начал прямо:

– Вы знаете, конечно, содержание письма, найденного вашим племянником в ящике письменного стола покойного Андрия Михайловича? Как считаете, что побудило его написать это?

Женщина покачала головой.

– Не имею представления, – Не связано ли это письмо с визитом Романа Стецишина?

– Не думаю.

– Он – ваш родственник?

– Двоюродный брат. Мы не виделись с сорок четвертого года.

– Переписывались?

– Андрий Михайлович писал несколько раз.

– А вы?

– Нет.

– Почему?

Олена Михайловна неуверенно пожала плечами.

– Не о чем было писать.

– Но ведь брат…

– У них – своя жизнь, у нас – своя.

– И все же рады были увидеться?

Женщина как-то странно посмотрела на Шугалия.

– И это, действительно, интересует вас?

– Даже очень.

– Конечно, рада. Целая жизнь прошла, интересно…

Но, – махнула она рукой, – в воспоминаниях все всегда лучше.

– Хотите сказать, что встреча с двоюродным братом разочаровала вас?

– Я этого не говорила.

– Но намекнули.

– Очевидно, я все еще под впечатлением гибели Андрия Михайловича. А Роман мало изменился.

– Не постарел?

– Кого же из нас щадит время? Просто остался почти таким, каким был.

– Почему он отступил с гитлеровцами?

– Вероятно, вы знаете, что его отец был куренным УПА.

– Знаем, – подтвердил Шугалий. – Но ведь, насколько нам известно, сам Роман Стецишин не был членом ОУН.

– Он хотел учиться в университете, и все прочее мало интересовало его.

– Почему же не остался?

– Вряд ли сына куренного атамана приняли бы в университет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю