Текст книги "Индия. 33 незабываемые встречи"

Автор книги: Ростислав Рыбаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

III. Кхаджурахо

У приезжающих сюда многочисленных европейских туристов – почти у всех! – блудливые глаза. Так заостряются черты у тайно рассматривающих в книжных лавках цветные иллюстрации к Кама Сутре. В Кхаджурахо этих «любителей прекрасного» окружают сонмы крохотных оборванных ребятишек, торгующих порнографическими открытками; они хорошо изучили вкусы этих бледнолицых седовласых гостей и, как умелые картежники, разворачивают перед ними гармошки непотребных изображений.

Как и их «братья» в Помпеях, они очень удивляются, не увидев в ответ нездорового интереса.

Скульптуры храмовых комплексов Кхаджурахо известны далеко за пределами Индии как вырезанная в камне энциклопедия сексуальных излишеств.

И это несправедливо.

Конечно, на пустом месте такая известность не возникает. При желании можно найти среди тысяч изваяний все виды совокуплений, оральные и анальные, с немыслимыми закидонами, в невероятных позах – вплоть до акта с лошадью на глазах у перепуганных женщин.

Но, во-первых, перед проходящими вдоль храмов развертывается целая Планета Любви, где не меньшее место занимают возвышенные и трогательные чувства, нежность, верность, целомудренность прикосновения, чистая красота.

И не случайна подмеченная едва ли не всеми путешественниками, трогательная картина – юные пары! внимательно рассматривающие (вдвоем!) эту гигантскую каменную книгу – именно наш учебник жизни, а не похабные комиксы, выскочившие из древности на радость викторианским джентльменам.

А, во-вторых (и это главное!), в украшающих внешний облик храмов скульптурах любовь – земная, плотская или возвышенная – соседствует со сценами битв, труда, с ремеслами, искусством, просто бытом, т. е. перед нами всё многообразие жизни.

Отметим еще раз – весь этот многоликий мир развернут на стенах храмов! На внешних стенах. Снаружи.

Зачем человек идет во храм? Трудно предположить, что для созерцания изощренных и анормальных совокуплений. Человек идет к Богу. На пути он проходит мимо запечатленного в камне мира его праотцев, яркого и многообразного, тождественного по сути его собственному – и, наконец, входит внутрь храма. И там…

Там его ждет совершенно иная Вселенная – космически черная, аскетически пустая, утягивающая куда-то ввысь. Никаких украшения, никаких изображений. Мир изображений остался снаружи.

Так видят Кхаджурахо местные жители – включая неопытных влюбленных и сопливых мальчишек, угождающих понаехавшим сладострастникам, ничего не понимающим в индийской культуре. Ате, захлебываясь, разносят по миру фарисейские рассказы об «аморальности индуизма».

Кхаджурахо включен в официальный туристический маршрут Индии под номером 2. Первый – это «золотой треугольник» – Дели, Джайпур, Агро, короткий, но впечатляющий. Большинство приезжающих пользуется им. Номер 2 включает Дели, Аллахабад, Бенарес, Калькутту и Кхаджурахо. Самолет летит по эллипсу, делая остановку во всех этих пунктах.

Так попала туда и наша делегация, уже знакомая читателям по предыдущим главам, делегация археологов и востоковедов.

Мы оказались в Кхаджурахо в канун одного из главных праздников индуизма «Шива-ратри», свадебная ночь Шивы. К чести седовласых академиков эротического перевозбуждения в нашей группе не наблюдалось.

Посещение комплекса было запланировано на послеобеденное время, а с утра нам вытащили на лужайку отеля белые пластмассовые стулья и мы уселись в круг под горячим февральским солнцем. Как-то само получилось, что мы с Борисом Борисовичем Пиотровским стали читать стихи. Читали по очереди – причем знакомые нам обоим стихи поэтов одного и того же круга. Борис Борисович увлекся, помолодел, его знаменитое заиканье исчезло без следа.

Я старался «держать удар» и довольно долго мы шли на равных. И вдруг…

 
Я смехом солнечным младенца
Пустыни жизни оживлю
И жажду душ из чаши сердца
Вином певучим утолю…
 

Несомненно – Серебряный Век; бесспорно – рука Мастера; но я никогда не слышал и не читал этих строк.

Б. Б. понял, что я в недоумении и стал читать только этого, неизвестного мне поэта:

– «Я молился бы лику заката…»

– «Я потомок лапландского князя…»

Пристыженный, я молчал. Сидевшие вокруг академики и членкоры не приходили на помощь.

Пиотровский улыбнулся и пожалел меня – «Это Клюев», – сказал он.

До того памятного дня я знал из Клюева только две строки:

 
Есть в Ленине кержецкий дух,
Игуменский окрик в декретах.
 

Их часто повторял мой отец, не называя, однако, автора. Больше я не знал ничего, если не считать изысканно-озорного северянинского – «И целовал мне руки Клюев и падал Фофанов к ногам!».

Борис Борисович читал без устали. Целый мир (цельный мир) открывался перед нами. В конце зазвенели нотки, более созвучные нашему горячему дню и шумевшей неподалеку праздничной ярмарке:

 
Есть Россия в багдадском монисто,
С бедуинским изломом бровей.
 

А мимо низкого кирпичного заборчика, отделявшего наш отель и нашу ярко-зеленую колониальную лужайку от пыльной улицы, шли нескончаемой лентой, как на демонстрации, чалмы, тюрбаны, серебряные монисто и реальные черные изломы бровей – вся округа собиралась на большую ежегодную ярмарку.

Б. Б. был готов читать еще и еще. Но нас уже торопили сопровождающие.

Ярмарка поразила гармонией противоречивых черт – абсолютной утилитарностью и зашкаливающей экзотичностью. Мужики и бабы из окрестных деревень толклись среди разложенных на земле сокровищ крестьянского быта – горшки (маленькие и большие, крохотные и огромные), расчески и простенькие украшения, куски материи, керосиновые лампы, наборы стекляшек (браслеты), разнообразный ширпотреб и – яркой перебивкой общего впечатления – глянцевые, искусственно красивые изображения богов и богинь.

Толпы продавцов и покупателей были под стать своим возлюбленным богам – буйство красок, разнообразие внешних черт и одежд, сказочность облика – но, должен сказать, что в Индии ко всему этому быстро привыкаешь, становишься своим в любой толпе и через максимум неделю пребывания в стране уже не хватаешься судорожно каждую минуту за фотоаппарат. А это значит, что часто упускаешь такие кадры, которые дома потрясли бы ваших гостей.

Отметим, что и на нас никто не обращал внимания. Все были заняты делом.

Темные ступенчатые храмы Кхаджурахо стояли разбросанно и романтично – как корабли на рейде. Точно также стояли они еще во времена Игоря и Ольги, времена начала Руси. И к этой немыслимой, но живой древности тоже легко привыкаешь в Индии.

У самого большого клубились сотни людей. Кто-то организовано окунался в прихрамовый прудик, совершая омовения, кто-то выстраивался в плотное, плечо к плечу, каре у подножья высокой щербатой лестницы, почти под прямым углом уходящей ввысь к черному пролому двери нависающего тяжелого храма.

В глаза бросилось строгое разделение собравшихся по гендерному признаку.

Выстроенное в ровное каре море черных коротко стриженых голов и костлявых плечей волновалось перед нами; коричневые спины излучали напряженное нетерпение.

Стоявший передо мной Бонгард-Левин обернулся со странным выражением лица – Ростислав Борисович, Вы – индолог? – вопросил он чуть ли не с обвинительной интонацией. Индолог, – ответил я зачем-то на этот явно риторический вопрос.

– Тогда пошли!

– Куда?!

Но он отвернулся и дерзко вырвал у двух стоящих в заднем ряду маленькие букетики, приготовленные для обряда, протянул один мне и стал энергично проталкиваться (как в московском метро) между плотно стоящими телами в первую линию квадрата, сдерживаемую до поры высоченными стражами с узкими длинными палками, начиненными свинцом. Мне ничего не осталось как последовать за ним. Изумленные темные лица, многие с белоснежной небритостью, не успевали, оборачиваясь, сообразить, что происходит, и мы быстро добрались до невозмутимых стражников. Гиганты, не говоря ни слова и, по-моему, даже не взглянув на нас, одновременно скрестили свои грозные палки, преградив путь.

– Мы идем молиться!

Голос российского академика был пафосно-напорист. Удивительно, но это подействовало – стражники со средневековой грацией одновременно развели в стороны свои тяжелые пики, открыв нам двоим путь в черный зев храма.

Мы стали карабкаться по почти вертикальной лестнице; толпа сзади зароптала, но нам было не до неё. Стражи безмолвно сомкнули за нами свои копьеобразные дубинки.

Лестница была крутой, ступеньки высокие, общее ощущение нереальности. Вечернее солнце жгло без пощады.

Я лишь два дня как перестал передвигаться на костылях и хотел одного – чтобы вся эта авантюра поскорее закончилась. Но Бонгард жаждал внимания.

У входа в святилище лестница заканчивалась площадкой. Бонгард остановился на ней и повернулся; повернулся и я.

Далеко внизу волновалась темная сотня людей, приготовившаяся к бегу по нашим следам. На заднем плане растерянной группкой сбился цвет нашей археологии во главе с Б.Б. Пиотровским. Сверху все казались очень маленькими.

Стражники еще сдерживали компактную толпу. А она вдруг начала шевелиться и приходить в опасное возбуждение. Гул мужских голосов слился в единый хор.

«Кричи – да здравствует Шива! Кричи – да здравствует Шива!» – прилетел к нам их вопль.

Бонгард был невозмутим. Ленинским жестом он выбросил к небу правую руку и повелительно крикнул на хинди – «Молчать!!»

Надо сказать, из различный возможных вариантов, он вспомнил наиболее грубый.

Толпа взвыла. В этот момент стражники в тюрбанах опять развели свои пики и тем самым дали добро изготовившейся сотне – послышался нарастающий топот босых ног и коричневая крепко сбитая масса устремилась вверх по лестнице к нам.

С непостижимой быстротой мы нырнули в черное отверстие входа. Топот приближался.

Внутри нас ждали неожиданности.

Всё пространство перед нами занимала круглая ровная каменная платформа выше человеческого роста. Вокруг нее – между внешней стеной храма и самой платформой – просматривался в темноте узенький проходик, в который я, например, при моей комплекции, никогда бы не смог протиснуться; видимо, он вел вокруг каменного монстра. В кромешном мраке ощущалось, что он по колено заполнен мутной жижей, почему-то холодной. Первые ряды, толкаясь и мешая друг другу, уже протискивались в дверной проем и стало ясно, что через секунду нас сомнут и, может быть, даже утопят в этой неизвестно откуда взявшейся жиже.

То, что затем произошло, никакому рациональному объяснению не подлежит.

Не сходя с места, мы оба синхронно взлетели как свечки и приземлились на неприютной платформе.

Никто из преследовавших за нами не последовал, наверное, им нельзя было сюда – мы видели, как толклись их макушки в узком коридорчике по периметру.

Позднее, в Москве, я вычитал, что высота этой платформы 1 метр 80 сантиметров (в одном источнике даже говорится, что свыше двух метров). Как мы, не очень спортивные, я так вообще после травмы ноги, не разбегаясь, смогли взмыть по вертикали вверх – причем одновременно, параллельно друг другу – ума не приложу!

Наверху платформы мы обнаружили идиллическую картину – украшенный и раскрашенный лингам и старого жреца, не обратившего на нас никакого внимания; он был занят – сортировал подношения, цветочки налево, купюры направо. Мы обошли его и лингам, букетики и рупии по кругу, молитвенно сложив руки, и вышли на белый свет через заднюю дверь храма.

«Наша» толпа уже рассосалась, умиротворенная, уже запустили очередную сотню, состоявшую из женщин. Увидев, что мы выходим прямо с платформы, одна из них склонилась в глубоком поклоне и коснулась почтительно мокрых носков Бонгарда.

Он гордо стоял, позируя фотографирующим членам нашей делегации. А с другой, фасадной стороны храма формировали очередную сотню молящихся.

* * *

С Бонгардом связано немало и других забавных случаев; когда-то он даже специально просил меня рассказать их на очередном его юбилее (но болезнь отменила веселое празднование). поэтому расскажу со спокойной совестью еще один эпизод из той же совместной поездки. Эпизод, неизвестный никому.

Мы шли вдвоем к притихшему от жары отелю, где остановилась делегация. Навстречу нам двигался слон – для Индии такие встречи совсем не удивительны. Мы поравнялись с гигантом и тут с него прямо нам под ноги скатился темный человек и распростерся перед Бонгардом. «Ты помнишь? – восторженно вопил он – два года назад ты подарил мне свой костюм!!» он произносил не костюм, а Костюм и в вопле его было обожание.

И тут я увидел то, чего не видел ни до того, ни после – Бонгард смутился.

А оказалось всё очень трогательно: два года назад, приехав в очередной раз в Индию, Бонгард купил себе новый пиджак, и куда было девать старый, в котором он приехал из Москвы? И он широким жестом подарил его погонщику гостиничного слона.

Такой дар перевернул душу бедного индийца – ни с того, ни с сего ставшего владельцем европейского москвошвеевского костюма! Скучная и скудная жизнь слоновьего «водителя» оказалось разделенной на два этапа, соединенные яркой точкой непонятного божественного подарка!

Он узнал сразу же чужеземные черты благодетеля и кубарем пал к его ногам, выкрикивая слова благодарности – а Бонгард сконфузился и стал мне чуточку милее и ближе.

«Никому не рассказывайте», – попросил он меня. Я промолчал.

Думаю, теперь уже можно…

В этой книге я несколько раз вспоминаю одну и ту же поездку (в главах о Дели, о Сарнатхе, еще где-то) – т. к. почти всегда я ездил и езжу по Индии один, а не с академической делегацией.

Но когда на карте я вижу слово Кхаджурахо, первым делом мне вспоминаются не каменные рельефы и не облагодетельствованный погонщик слона, а вдохновенное лицо, седые легкие волосы и льющийся голос Бориса Борисовича Пиотровского, щедро открывшего мне никогда ранее не слышанные и не читанные строфы.

Светлая Вам память, Борис Борисович…

IV. Ауровилль

Среди интересующихся Индией, махатмами, Рерихами, йогой название этого города вызывает стойкий интерес; на Западе же оно привлекает разве что ностальгирующих по 19б0-ым; в Индии оно известно немногим, в основном, в Мадрасе и вокруг. Исходя из интереса русских читателей, я выбрал это название, хотя говорить мы сейчас будем об Ауробиндо Гхоше, о Пондишерри и лишь потом, и то чуть-чуть, об Ауровилле – но все эти темы крепко связаны друг с другом.

Ауробиндо Гхош

В деятельности Ауробиндо Гхоша (1872–1950) четко и ясно различаются два контрастных периода. Последние тридцать лет своей жизни он – отшельник в созданном им ашраме во французских колониальных владениях в Индии. Крайне редко реагируя на события в мире, он допускает к себе лишь небольшую группу учеников, причем общение сводилось в основном к молчаливому лицезрению учениками учителя. В непосредственный контакт с ним вступают только самые доверенные лица. Этот период, полный мистических исканий, здесь не затрагивается. Весьма интересен другой, начальный период, когда Ауробиндо Гхош был одним из крупнейших лидеров национально-освободительного движения, фактическим руководителем и вдохновителем тайных террористических обществ, подлинным властителем дум патриотически настроенной интеллигенции.

Детские годы Ауробиндо не давали оснований предполагать, что из него получится сначала активный борец за национальное освобождение, а затем индусский мистик и мыслитель, давший свое толкование веданты. Отец его, врач по профессии, получивший образование в метрополии, вернулся на родину, полный иллюзий относительно британской системы правления и британского образа жизни. Он тут же вступил в конфликт со своими ортодоксальными соотечественниками, потребовавшими, чтобы он совершил обряд очищения после морского путешествия. Конфликт разрешился переездом доктора Гхоша в Калькутту. А когда у него родились дети, он постарался воспитать их в чисто европейском духе. Пятилетний Ауробиндо (и братья) был отправлен в закрытую английскую школу в Дарджилинге, а еще через два года послан в Англию и помещен в семью священника, которому даны были строгие инструкции не допускать знакомства мальчика с индийцами и полностью исключить какое-либо индийское влияние. Как вспоминал позднее сам Ауробиндо, эти инструкции строго соблюдались и он «вырос, не зная ничего об Индии, ее народе, религии и культуре». Достаточно сказать, что к моменту возвращения домой (1893), он блестяще владел английским, читал и писал по-французски, по-итальянски, по-немецки, немного по-испански, изучил латынь и греческий, но не знал родного бенгальского языка.

Однако пожелания отца не сбылись полностью. Жизнь внесла свои коррективы в хитроумный план доктора Гхоша. Литературно одаренный, пытливый и наблюдательный юноша за четырнадцать лет пребывания в Англии не раз выступал с резкой критикой британского колониального режима в Индии; весьма саркастически относился и к деятельности тогдашних лидеров Индийского национального конгресса. Более того, познакомившись с националистическими идеями, молодой Ауробиндо стал членом тайной организации «Меч и лотос» в Кембридже. Да и отец его, утратив до некоторой степени свои либеральные иллюзии, посылает сыну в Англию вырезки из бенгальских газет, критикующих политику английского правительства, которое он теперь называет в письмах «бессердечным правительством».

В Индии Ауробиндо старается восполнить пробел в своем образовании, изучает культуру и искусство родной страны, ее историю и языки, читает древние тексты, труды общественных и религиозных деятелей, работы реформаторов, и прежде всего Вивекананды. Влияние идей последнего в этот период и позже ощущается постоянно. Его лекции и выступления обсуждаются в тайных кружках, руководимых А Гхошем, ближайшими сподвижниками которого становятся сестра Ниведита (Маргарет Нобл), ученица Вивекананды, и его брат Бхупендранатх Датта.

Не касаясь всего комплекса вопросов о воздействии Вивекананды на мировоззрение Ауробиндо Гхоша, отметим лишь один аспект этого воздействия. Речь идет о религиозно-реформаторских тенденциях, отразившихся в его политической доктрине.

Доктрина эта зачастую излагается на языке религиозных символов. В такие понятия, как «дхарма», «яджна», «мантра», вкладывается, светское содержание, и они используются в качестве терминологического оформления идей буржуазного национализма. В статьях и памфлетах, стихах и выступлениях этого периода Ауробиндо неизменно апеллирует к религии. Однако религия в его понимании это не традиционный комплекс догм, представлений и установлений и даже не та разновидность ее, которая сложилась в Индии в результате деятельности реформаторов предшествующего периода. Это некая духовная основа, объединяющая верующих и цементирующая их единство. Подобно Вивекананде, А Гхош исходит из ведантистских представлений о заложенных в каждом человеке потенциях божественной творческой силы, реализация коих заключается, по его мнению, в пробуждении национального самосознания. При этом понятие «нация» тоже получает религиозное толкование – «как воплощение одного из аспектов божественного начала».

Путь к раскрытию и выявлению на деле божественных потенций личности лежит, согласно А Гхошу, через самопожертвование и страдание (тема страдания будет впоследствии энергично подхвачена М.К Ганди) во имя полного раскрытия и выявления возможностей нации. И чувство патриотизма приобретает явную религиозную окраску. Любовь к Родине и поклонение Богу совмещаются, как совмещается в проповеди Ауробиндо Индия и богиня Кали (Дурга), Великая мать, культ которой весьма распространен в Бенгалии. «Только тогда, – писал он в 1907 г., – когда Родина предстает перед глазами и разумом как нечто большее, чем горсть земли или масса отдельных личностей, только тогда, когда она принимает форму великой Божественной и Материнской Силы… только тогда мелкие страхи и надежды исчезают во все поглощающей любви к Матери и в стремлении служить ей и только тогда рождается патриотизм, который творит чудеса и спасает обреченную нацию».

Экстатическая любовь к Богу подменяется у Ауробиндо Гхоша «радостью от того, что твоя кровь проливается за родину и свободу». Говоря о преданности своей стране, он прибегает к образу дерева, корнями которого служит почти физический восторг от прикосновения к родной почве, от ощущения ветра, дующего с индийских морей, от рек, стремящихся с индийских гор, от звуков индийской речи, музыки, стихов, от знакомых картин… обычаев, одежды, нашего индийского образа жизни». И продолжая это сравнение, он пишет (в статье, не попавшей в свое время в печать, но использованной против него во время суда 1908–1909 гг.): «Стволом этого дерева и его ветвями являются гордость нашим прошлым, боль за современное положение и вера в будущее. Плоды его – самопожертвование и деятельность на благо родины». Но живо дерево, заканчивает он, лишь постоянным чувством любви к Матери и непрерывным служением ей.

Не менее образно характеризует Ауробиндо английское колониальное иго, препятствующее развитию Индии (в частном письме, написанном в 1905 г.): «Кто-то воспринимает свою страну как нечто материальное – поля, равнины, леса, горы, реки: я воспринимаю свою родину как Мать, ей я приношу мою любовь, мои молитвы. Если на груди ее сидит вампир, готовый пить ее кровь, что должен делать ее сын?».

На этот вопрос А Гхош дал ясный ответ. Он рассматривал борьбу за освобождение Индии как религиозный долг каждого индийца. Его собственная роль в национально-освободительном движении в Индии в начале XX в. хорошо известна. В определенный период своей деятельности он мечтал о создании некоего духовного братства, члены которого – люди, ушедшие из «мира», – должны были посвятить себя патриотической деятельности (здесь любопытна трансформация в его учении, традиционного представления об аскетах). Более того, в своих утопических построениях об идеальном обществе будущего он видел «фабрики и заводы членов ордена, основываемые ими не ради извлечения прибылей, а для блага страны».

Как и Вивекананде, пробуждение национального сознания представлялось Ауробиндо Гхошу результатом необходимой переориентации религиозной активности, хотя следует отметить, что в отличие от Вивекананды, он выдвигал при этом весьма конкретные и достижимые задачи. Религия становилась своего рода каналом для проникновения в массы идей антиимпериалистической борьбы. При этом Ауробиндо как бы подменял традиционное содержание религии, считая, что национализм это и есть «ниспосланное богом» вероучение. По справедливому замечанию липецкого индолога А В. Райкова, «в условиях Индии невозможно было поднять выше идеологию национализма каким-либо иным способом».

Религия, которую на раннем этапе своей деятельности проповедовал А Гхош, имела целью не индивидуальное просветление, не освобождение от цепи перерождений, не спасение отдельного индивида, а содействие пробуждению национального самосознания. Он пытался придать ей жизнеутверждающий характер, чтобы религиозные идеи, а вернее политические идеи в религиозном обрамлении, способствовали духовному раскрепощению индийцев и мобилизации их на борьбу за независимость Индии. Все было подчинено у него задачам антиимпериалистической борьбы; задачи антифеодальные фактически не ставились.

Некоторые тенденции духовного развития Ауробиндо Гхоша, полностью проявившиеся в последующие годы, давали себя знать и в ранний период, хотя значение этих тенденций на данном этапе явно преувеличивается отдельными исследователями. Но важно отметить, что и после отхода от активной политической деятельности он практически не пересматривал и не подвергал осуждению принципы, которыми руководствовался тогда, когда играл столь заметную роль в индийском национально-освободительном движении.

Англичанамудалось осудить молодого поэта в 1908 году – и хотя Ауробиндо провел в тюрьме двенадцать месяцев, судя по новейшим изысканиям, следствие о многом даже и не догадывалось.

В тюрьме Ауробиндо не делал чернильниц из хлеба и не писал молоком письма на волю единомышленникам как его знаменитый современник – он полностью отдался занятиям йогой и философией, а также осмыслению получаемых им, по его словам, божественных откровений.

Так или иначе, когда в 1910 году его попытались судить во второй раз, того, прежнего Ауробиндо уже не было – он порвал со всеми организациями и с соратниками и начал писать очень многословные, тяжелые и большинству непонятные философские труды. Не было его еще и потому, что он ускользнул из британских лап, хотя и не покинул Индию, а перебрался во французские колониальные владения, на восточном берегу суб-континента, в местечко Путтучерри, как его называют теперь, или Пондишерри (ударение, естественно, на последнем слоге) – как называли его галлы и старшее поколение советских индологов и у меня нет никакого желания переучиваться.

Ауробиндо прожил аскетом в этом странном городке несколько десятилетий, пережил (зрителем) все турбулентные события первой половины XX века, включая освобождение Индии, случившееся, можно отметить, в день его рождения, и тихо скончался в 1950 году в своем ашраме, которым к тому времени жестко управляла энергичная дама по имени Мирра Альфасса Ришар или попросту Матерь.

Рассказ о посещении ашрама, я, не меняя ни единого слова (может быть, излишне подробно – но, на мой взгляд, подробности украшают), беру из своего дорожного дневника (1996 г.)

Итак – Пондишерри.

Пондишерри, до приезда туда, я представлял типичным французским колониальным поселением. Но когда разгоряченный автобус выпустил меня, наконец, на просторной окраинной площади его, то оказалось, что никакой разницы с другими индийскими городами нет. Те же лавчонки с разноцветными бутылочками соков, та же оглушительная заунывная музыка, те же флегматично фланирующие коровы и только сине-белые таблички с названиями «рю» да алые каскетки ажанов поначалу резали глаз.

Меня поместили в принадлежащий Ашраму Приморский гест-хаус, небольшой, скромный, чистый, с игрушечным садиком перед ним. Гест-хаус (как и явствует из названия) смотрит на переливающуюся, поблескивающую пустоту моря; комнату дали, однако, с видом на затхлые задворки, где громко и визгливо бранятся какие-то женщины.

На двери информация, что прислуга чаевых не берет. Строжайше запрещено курить. Под потолком мощно разгоняются громадные винты вентиляторов. Правда, особой жары не чувствуется, сказывается дыхание океана, хотя веет оно скорее теплом, чем прохладой. Комната выглядит неуютно, так как свет в ней почему-то не над письменным столом, как следовало бы, а белая кишка лампы дневного света над портретами Ауробиндо и Матери на противоположной от стола стене.

Приходит менеджер, приглашает на беседу в садик гестхауса, – на «духовные темы». В садике кромешная тьма, хотя по часам еще не поздно, нет и восьми. В плетеных (как раньше на астраханских пароходах) креслах расположились человек шесть полукругом. Вел беседу пожилой, в очках, член Ашрама, – но как-то заумно и скучно звучала его хорошо отрепетированная проповедь. Остальные безмолвствовали, лишь, время от времени перемещались внутри кресел, дабы продемонстрировать внимание, понимание и полное согласие. Особенно активно реагировал усатый молодой толстяк, всячески изображавший преувеличенную радость от услышанного; иногда, правда, он попадал впросак, начиная радоваться не тому, что, оказывается, имел в виду беседующий. Впрочем, пальмы над головой и океан в двадцати шагах шумели так, что половины слов слышно не было.

Незнакомый еще город ждал за калиткой гест-хауса и глупо казалось сидеть здесь и откладывать наше знакомство на завтра; я вышел, ощущая всем телом йодистый приморский воздух, и долго шел в темноте – сначала по разбитым тротуарам (и, невидимые, шмякались рядом о берег и отползали в первобытную духоту тяжелые волны прибоя), потом через сгустившуюся черноту городского парка с призрачно белеющим на стыке аллей памятником Неру, пересек какие-то зловонные каналы – и нигде не встретил ни одного человека. Наконец, безлюдная бесконечная улица, таинственная в своей неосвещенности, издали заманила единственным матовым шаром облепленного насекомыми фонаря в такой же безлюдный европейский ресторан.

Внутри изысканный полумрак, подогретые тарелки, меню на французском и волнующе бесстрастный голос Сильви Вартан из невидимого магнитофона – и в то же время ошибки в написании французских названий, заштопанные скатерти и круглые кусочки банана в «парижском» салате.

И скорее по контрасту, чем по аналогии, вдруг больно шевельнулись в памяти узкие, заставленные автомобильчиками переулки Трокадеро, ржавозолотистый плачевный сад с мокнущими на осеннем ветру скульптурами Родена, неприметная, но уютная рюЛепик, спускающаяся от вечно освещенного оживленного пятачка, где негры и арабы торгуют традиционно «монмартрскими» картинками, и, конечно же, то уродливое и прекрасное сооружение, что вот уже столько лет «в простуженном горле Парижа железною костью стоит» – словом, все то, что было когда-то и прошло безвозвратно. Ох уж эта извечная наша тоска по Парижу, с чего это вдруг накатила она на меня в чистеньком индийском городке, в темный, нестерпимо звездный вечер на берегу Бенгальского залива?

В гест-хаусе все уже спали, и под белой марлевой сеткой, натянутой над приготовленной мне постелью, слышалось шуршанье и попискиванье москитов – видимо, сетка была плохо заправлена. Впереди лежала ночь изнурительно неравной борьбы. Я вышел из нее искусанный и измочаленный, как будто сражался со сворой собак.

А утром по широкой, пустой и просторной набережной, распахнутой в необъятную ширь океана, тоже пустого и просторного, что подчеркивал дальний тревожный силуэт застывшего на рейде танкера, по белым, лишенным тени, улицам я направился в главное зданье Ашрама. Там меня уже ждал начальник Департамента по приему гостей – милый, маленький старичок, одетый как здешние кондукторы, в очках, трогательный в своей любви к Ашраму и в своем желании все показать и все объяснить. Говорит он прекрасно и не стандартно, а очень индивидуально, приспосабливаясь к конкретному слушателю. Только тут, в его объяснениях ощущаю впервые я подлинный смысл холодноватого учения Ауробиндо и его определенно ускользавшую от меня ранее традиционность. Но одновременно начинаю понимать и другое – Ауробиндо в Ашраме, увы! на вторых ролях. С каждым словом симпатичного старичка, с каждым мгновением, проведенным в Ашраме, все больше выступала на первый план мадам Мирра Альфасса-Ришар, Божественная Матерь. Ею в Ашраме пронизано все, все о ней и так или иначе все связано с нею.

Конечно, это легко объяснимо. Не говоря уже о том, что Ауробиндо умер много десятилетий назад, а она сравнительно недавно, но и все нынешние члены Ашрама были отобраны в свое время лично ею, с ней они общались ежедневно (даже тогда, когда был жив Ауробиндо, ибо его можно было лицезреть лишь четыре раза в год), да и принципы Ашрама заложены были ею, а не затворником Ауробиндо. Добавлю, что и философия Ауробиндо с годами оказалась все более сфокусированной на поклонении Матери в различных ее ипостасях. Впрочем, иначе от него, наверное, вообще ничего не осталось бы здесь.