Текст книги "Индия. 33 незабываемые встречи"

Автор книги: Ростислав Рыбаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Кто-то стер все изображения и при этом оставил по одному на каждой пленке. Кто и зачем? Сначала я грешил на Святослава. Но зачем ему это? И если бы он не хотел, чтобы были сделаны эти фотографии, проще было бы вообще не давать разрешения фотографировать картины, а не громоздить целую церемонию и не стоять самому целый день, давая комментарии. Может быть, Девика? Я знал, что она обладает многими необычными способностями. Но зачем ей это? Ей, так трепетно относящейся к мужу. Ей, назвавшей меня своим братом.

Загадка эта не разгадана по сю пору. Но история имеет любопытное продолжение.

Спустя два года, С.Н. и Девика снова приехали в Москву. Встреча с ними состоялась в Музее искусств Востока на Смоленском бульваре. Зал был полон. Святослав попросил меня зачитывать записки, поступающие ему в президиум, т. к он уже нехорошо видел.

Среди записок была одна, автор которой много фотографировал в Гималаях, в том числе бродячих святых, но многое не получилось; как Вы, Святослав Николаевич, это могли бы объяснить?

Понятно, что у меня был свой интерес, к его ответу.

Святослав, однако, пустился в общие рассуждения о том, что в Гималаях нередко наблюдаются странные, еще не объясненные явления и стал цитировать своего великого отца.

Меня ответ С.Н. абсолютно не удовлетворил. Когда вернулись «домой», в номер, я беззастенчиво насел на него, рассказав приведенную выше историю с фотографиями его картин. Он уклонялся от четкого и ясного ответа, как это мог делать только он, а я всё наседал, настырничал и, видимо, стал ему надоедать.

И слегка раздраженно он сказал глубокую фразу: «Послушайте, чем Вы недовольны? Ведь это замечательно, что остались именно Заветы Учителя!»

И в заключение – один тест на догадливость.

Когда я был представлен Шанкарачарье (см главу «Вокруг Мадраса»), после очень теплой беседы я спросил, можно ли его сфотографировать?

Вопрос был дерзкий до безумия. Вообще-то говоря в его сторону даже издали нельзя наводить фотоаппарат. Но (к изумлению свиты) он, засмеявшись, согласился.

Вопрос читателям: было ли на моей проявленной пленке изображение Шанкарачарьи?

Ответ и на этот вопрос вы найдете, если будете внимательно читать эту книгу до самого конца. Обещаю вам.

P.S. И все же одно не дает мне покоя – неужели никто и никогда не объяснит мне, почему ни один человек в Индии никогда не слышал имени проф. Докраса, крупного физика, Ректора одного из многолюдных Университетов этой страны, так странно вошедшего в мою жизнь на самой заре её? Кто Вы, проф. Докрас?!

PSS. И последнее. Только что, готовя эту рукопись в печать, я решил сопроводить её фотографиями некоторых упомянутых в ней персонажей – для достоверности. Быстро нашлась фотография «убивца змеи», очень плохая, но как бы воскрешающая этого человека. Но мне очень хотелось поместить портрет таинственного профессора Докраса. Я помнил, что он есть в толстой пачке снимков, сделанных во время той поездки. Эта пачка за последние десятилетия всегда попадалась мне, едва я залезал в свой фотоархив.

Так вот – я перерыл все фотографии, накопившиеся за жизнь, по крайней мере раз пять – пачки нет нигде.

И, следовательно, исчезла, испарилась, перестала существовать единственная фотография так странно вошедшего в мою жизнь профессора Докраса…

XI. Заблудившееся предисловие

Конечно, место предисловия в самом начале книги, но по ряду причин я решил поставить его перед заключительной главой, где говорится о том, как и откуда пришел я в Индию.

Во-первых, предисловия (а тем более послесловия) никто никогда не читает.

Во-вторых, хотелось сразу же погрузить читателя в звуки и запахи индийской реальности, не дать ему опомниться и сразу вырвать его из привычного быта.

Теперь, однако, уже на пороге расставания, было бы «не мудро», как любил говорить С.Н. Рерих, не сказать несколько общих, по сути вводных, слов.

На глобусе и на картах Индия одна. На самом деле их бесчисленное множество; я уж не говорю сейчас о великом разнообразии внутри этого мира, но и отражений его в сердцах и умах всего человечества не счесть и не вообразить. У каждого – независимо от того, бывал ли он в Индии, или никогда даже не помышлял о поездке туда – своя Индия.

Если вы сделали индологию своей профессией, вы естественно, должны прочитать о ней все. Если же вами движет просто понятная любознательность, нужен какой-то компас. И вот несколько ремарок для ориентации в пространстве.

На русском языке существует богатая литература на индийские темы.

Все главные памятники религии, литературы, философии давно и качественно переведены и исследованы. Для широкого читателя это довольно специфическая и скучноватая материя. Но – копните и вам откроется.

К тому же на полках наших библиотек стоят сотни чрезвычайно интересных книг-переводов близких нам по духу европейских авторов, возьмите хотя бы Ромена Роллана. Уверяю вас, эти книги читаются взахлеб, отнюдь не хуже романов Донцовой и дают возможность увидеть страну как бы своими глазами.

Для примера – книга Ф. Бернье, французского врача при дворе Великих Моголов в XVII веке. Этот однокашник Мольера, занесенный в Индию во времена д’Артаньяна, оставил мемуары, являющиеся не только литературным шедевром, но и «окном в исчезнувший мир».

Чтобы не быть голословным, приведу отрывок из его записок.

«Говорят, что принцесса сумела ввести в сераль молодого человека невысокого звания, но красивого и хорошо сложенного. Среди стольких завистливых и ревнивых женщин она не смогла сохранить дело в тайне. Скоро об этом узнал Шах Джахан (отец принцессы. – РР.) и решил захватить ее врасплох, сделав вид, что желает посетить ее. Принцесса при внезапном появлении Шах Джахана только успела спрятать несчастного в большой ванный котел; невозможно было сделать это так незаметно, чтобы Шах Джахан не догадался, однако он не стал бранить ее и осыпать угрозами, но завел долгую беседу, как обычно, а под конец сказал, что находит ее очень грязной, что ей необходимо вымыться и почаще брать ванны; он грозно приказал, чтобы развели немедленно огонь под котлом, и не ушел из комнаты, пока евнухи не дали ему понять, что с несчастным покончено».

Между прочим, это та самая принцесса, которая велела проложить Чанди-Чоук (см. главу о Дели).

Не скажу, что такие истории приближают нас к пониманию Индии изнутри, но придают большую стереоскопичность реальной истории. Напомню, что обычно Шах Джахана вспоминают только как трогательного и романтичного Ромео на троне, выстроившего для своей возлюбленной несравненный Тадж Махал.

Научная литература по Индии колоссальна, но сейчас мы не будем о ней говорить, ищите и обрящете. Хочу заметить только, что в советское время работы индологов не слишком пострадали от партийной и идеологической цензуры, сказывалась некомпетентность цензоров. Исключением стоит безграмотное утверждение И.В. Сталина, что англичане управляют в Индии, опираясь на штыки и людей типа Ганди, много крови попортившее нашим ученым, а еще больше индийским коммунистам.

Многие профессионалы-индологи оставили рассказы об Индии, адресованные широкому читателю и написанные с полным знанием дела. Но и среди них выделяется блистательная книга Л.Б. Алаева «Такой я видел Индию», лучшая из написанных об Индии. Умная, аналитическая, литературно совершенная, она остается недосягаемым образцом для всех, желающих познать Индию.

К сожалению, были когда-то впечатления, оставленные неумными и бездарными «профессионалами» – одну из таких книг я до сих пор перечитываю как «Двенадцать стульев» – для отдыха. Автор говорил, помнится, что Тадж Махал соткан из пота и крови простых индийских тружеников, а другой мавзолей почему-то напомнил ему… дворец пионеров.

Я много раз уже говорил, что Индия у каждого своя. Но некоторые из этих каждых неформально объединяются в некие группы, различающиеся друг от друга самим подходом к этой стране. Можно говорить о нескольких групповых видениях Индии – незамечающих друг друга, как, впрочем, и реальной Индии.

Есть то, что я для себя называю «Целлулоидная Индия», т. е. Индия, воспринимаемая через призму индийского кино, Болливуда.

Это наивная мешанина мраморных дворцов, золотых украшений, упитанных мужчин, волооких женщин, жутких семейных тайн и песен и танцев, танцев и песен.

Над этим легко смеяться, но смех этот похож на насмешку над детством.

Я получил однажды жесткий урок в этой связи. «Комсомолка» попросила что-то написать про Индию, я расстарался и в статье проехался по отсутствию вкуса и чувства реальности у восторженных поклонников индийского кинематографа. И пошли письма…

Мне было очень стыдно читать их На листочках из школьной тетради, расплывчатыми от слез буквами, с жалкими ошибками мне исповедовались прочитавшие статью – в основном, провинциальные 15-летние девушки.

Никогда больше я не кину камень в этих и пришедших им на смену поклонниц Болливуда! Особенно запомнилось одно. Девушка писала – вот Вы говорите…, а я живу в Сибири, библиотеки у нас нет, мать пьет (!!), отчим бьет и ничего хорошего у меня в жизни нет – кроме Индии.

Прости меня, неизвестная девочка!

Есть всем, наверное, знакомая «Кришнаитская Индия». Я написал когда-то хлесткую статью о них. Помню, удачным показался эпиграф из А Вознесенского:

 
По наитию
Дуешь к берегу,
Ищешь Индию —
Найдешь Америку!
 

«Это очень, очень вредная статья!» – кручинилось руководство секты.

Сейчас я перечитал ее и слегка устыдился. Стоило ли тратить на них яд и желчь? И дело даже не в том, что их тогда грубо и глупо преследовали, а в другом: представьте, что вы живете в деревянном домике у подножия Гималаев; утром встает солнце и вы видите его в прямоугольнике окна. Окна грязного, запыленного. Видно в него не очень хорошо. Распахните окно и увидите ясно и четко белые Гималаи и утреннее Солнце! Но ведь и раньше вы все-таки видели его сквозь неказистое окно. Точно также через учение кришнаитов Общества Сознания Кришны вы все-таки видите контуры великой индийской культуры. Конечно, остается возможность распахнуть окно и увидеть Индию и индуизм напрямую, но может быть для вас еще не пришло время?

Помню, что сравнение это пришло в голову в усадьбе Рерихов в Кулу, когда вглядывался в окружающий мир через прямоугольное среднерусское и, к сожалению, запыленное окно.

И, конечно, есть еще Индия эзотериков – с махатмами, Шамбалой и пр. Мне всегда казалось, что это своего рода духовный дальтонизм. По сравнению с Ведантой, например, все их разговоры и устремления кажутся мне нестерпимо наивными.

Почему-то вспоминается изящная шутка Осипа Мандельштама:

Дивно живет человек Смотришь – не веришь глазам —

…Кнопки коснется рукой – и сам зажигается свет.

– Если такие живут на Четвертой Рождественской люди.

Путник, скажи мне, прошу, кто же живет на Восьмой?

И там, и здесь поверхностное восприятие и причудливое «объяснение» явлений, истинная сущность которых лежит совсем в иной плоскости.

Кто-то когда-то обидно сказал, что эзотерика это духовная культура домохозяек.

Есть и еще один подход к Индии, назовем его фантазийным, это подход позабытого, наконец-то, Фоменко. Большего бреда, чем «Новая хронология Индии», даже представить нельзя. По сравнению с его идентификацией Арджуны из Махабхараты с князем Дмитрием Донским (это только один пример!), герои АН. Островского, считавшие, что в Индии живут люди с пёсьими головами, выглядят чуть ли не членами Академии Наук Индии, которым молятся в этих группах, ничем не похожи друг на друга.

К сожалению – или к счастью?! – настоящая Индия не похожа ни на одну из них. Вот о ней мне и хотелось вам рассказать.

Свою книгу я не отношу ни к одной из этих категорий. Это просто та Индия, которую довелось увидеть мне, увидеть и прожить с ней жизнь. Мне хотелось не просто рассказать, а провести читателя по дням моей индийской жизни. Мне хотелось, чтобы вы ощутили «эффект присутствия» – как будто вы видите это здесь и сейчас, своими глазами. Удалось ли? Не знаю.

Когда-то Л.Б. Алаев подарил мне, молодому аспиранту, свою книгу «Такой я видел Индию» с автографом: «Дорогому Ростиславу, который тоже видел, но еще не знаю – что»; с чувством выполненного долга я могу положить на стол Леонида Борисовича данные свои заметки.

Но вам, читатель, следует помнить – что бы вам ни говорили об Индии, все можно подтвердить, но точно так же можно и опровергнуть.

Это целиком относится и к данной книге.

Я буду рад, если прочитавший мою книгу, загорится желанием увидеть Индию своими глазами. Но то, что увидит он, будет его Индией, может быть, совсем непохожей на ту, о которой я попытался рассказать в предыдущих главах.

* * *

Настало, наверное, время восполнить обещание и ответить на расставленные в разных главах загадки и вопросы.

Итак

1. К главе «Вокруг Мадраса». Вопрос о том, как появилась фотография меня с раковиной в руке на совершенно пустынном пляже?

Ответ до боли прост. Я оставил фотоаппарат в машине и шофер взял его и, незаметно меня сфотографировав, положил на старое место.

2. К главе «Транспорт». Изумительный рассказ о китайском рикше и бравом советском офицере, воспроизведенный мной по памяти, принадлежит перу замечательного режиссера Александра Довженко. Ну, правда ведь, чудо как хорош?

3. К главе «Чудеса». Да, фото Шанкарачарьи получилось отличное – ведь, он же сам разрешил его сфотографировать!

Но два соседних кадра – до него и после – как будто сожжены (засвеченные до черноты).

Что касается других вопросов, которые могут возникнуть при чтении этой книги, напомню поучительный ответ Н.К. Рериха, которого спросили «Верите ли Вы в чудеса?»

Рерих ответил: «Я верю только в то, что существует в природе». И добавил – «Но в природе существует много таинственного».

XII. Хожение длиною в жизнь

Меня частенько спрашивают самые разные люди – как случилось, что Индия стала и смыслом, и содержанием моей жизни?

Наверно, следует рассказать поподробнее об этом, чтобы читатель понял, чьими глазами увидено все представленное на страницах данной книги.

История моего прихода в Индию полна странных поворотов и совпадений; придется погрузиться во многие личные обстоятельства, чтобы предложить вам рассказ об этом несколько необычном пути.

В ранние годы жизни моей Индия в ней не присутствовала – если не считать монументально красивых колониальных художественных фильмов типа «Индийской гробницы», заслуженно забытых давным-давно.

Родился я в Москве, в семье по меркам сегодняшнего дня совершенно необычной – все предки мои на протяжении нескольких столетий были москвичами; более того, с обеих сторон – и с отцовской, и с материнской – староверы. Дед со стороны отца даже был до революции Ректором Старообрядческого Университета, патронируемого семьей Рябушинских.

Родился я не просто в Москве, а в весьма специфическом ее районе – между Яузскими воротами и Хитровкой, Хитровым рынком (читайте Гиляровского и Акунина!), до революции бывшим воровским и бандитским анклавом, жившим по своим законам и понятиям, вернее совсем в беззаконии. Конечно, старой Хитровки не стало вскоре после прихода советской власти, но аромат предыдущей эпохи нет-нет да ощущался. Низкие дома, узкие переулки, открытые окна, в которых, подложив большие подушки, висели бабушки, рассматривавшие прохожих и переговаривающиеся с такими же бабушками в окнах дома напротив – в этом было что-то уездное, провинциальное. Не обязательно быть знакомыми, всё равно стояла какая-то почти семейная атмосфера. (Когда спустя много десятилетий мой отец получил Ленинскую премию нам дозвонился кто-то из дома напротив в Петропавловском переулке – нашел номер телефона, мы к тому времени сменили три квартиры, позвонил и поздравил, даже не будучи знакомым!)

И что характерно – с дореволюционных времен было принято не запирать входные двери, своих не грабили и не обижали.

Наш двор каким-то образом фигурировал в качестве декорации к МХАТовскому спектаклю «На дне», но дом, один из первых кооперативных домов Москвы, был относительно новым.

Молодым читателям представить его трудно. Вместо раковины в кухне стоял рукомойник, вместо холодильника – маленькая дверца, за ней ниша, прямо выходившая на мороз, на улицу. В стенке кухни зияло аккуратное круглое отверстие, довольно большое. Зачем? Для чего?

Столь привычной нескольким поколениям слышимости не было вовсе, только в войну, помню, откуда-то снизу доходил непрерывный стук швейной машинки, днем и большую часть ночи.

У нас тоже была такая машинка марки Зингер, но в эвакуацию мы ее продали, чтобы купить продукты, продали не без труда. И первое, что сделал отец – после победы – купил бабушке такую же швейную машинку (та, первая, спасшая нас от голода, была из ее приданого).

Рядом стояла церковь Петра и Павла, как ни странно действующая – сине-красные огоньки поблескивали из ее нутра, пропитанного сладким запахом ладана и грустным пением невидимых голосов. На Пасху на тротуаре выставляли куличи и тяжким солдатским шагом шел вдоль ряда золотистый бородатый батюшка.

Вроде бы я не был крещен, родители почти до самого конца считали себя атеистами – а с другой стороны, церковь была совсем рядом, родители оба работали, а бабушка была дома, я сидел с ней – так что, кто знает?

И никогда уже не узнает.

На улице народу было мало. Были приходящие персонажи – краснощекая молодуха Маруся из-под Рязани со свежим молоком в белых бидонах, обходившая все квартиры и даже бравшая заказы на следующую неделю; согнутый пополам старик-нищий в телогрейке, в прошлом, как шептались, хозяин всей Хитровки; рыжий парень с противнем на поднятой руке с аккуратно уложенными бордовыми кусочками печени – для кошек; татары-дворники, «проздравлявшие» жильцов с праздниками, церковными и советскими; погорельцы и беженцы в лохмотьях, с насупленными малышами; старьевщики и точилыцики, составлявшие аудио-ряд тихой провинциальной жизни в центре Москвы – первые кричали «Старьё берем, а вторые бодро возглашали «То-о-чить ножи-ножни-цы!!»…

Господи, неужели я сам всё это видел, слышал, ощущал – целый мир, исчезнувший без следа…

А очереди за хлебом и фиолетовый номер на моей детской розовой ладошке… А звон и скрежет трамвая на Солянке и на Яузском бульваре… А божественный, как мне казалось, тяжелый запах из таинственной черной утробы керосиновой лавки… А госпиталь, куда везли и везли раненых в пропитанных чем-то красным марлевых бинтах.

Вдали был виден нереально парящий в густой ночной синеве Кремль и – очень часто – сполохи победных салютов вокруг Ивана Великого.

Ведь было, было, и я был – и вот спустя столько лет я медленно бреду по знакомым улицам…

Самое удивительное, что родной Петропавловский переулок не изменился совершенно – по крайней мере на момент, когда я пишу эти строки. Ничто не снесено, не построено, не переделано – всё абсолютно то же, что и 70 лет назад.

Только ни Маруси, ни трамваев, да церковь Петра и Павла обрела голос и праздничным перезвоном встречает торопящихся к метро «Китай-Город».

В начале 80-х мой родительский дом преподнес мне удивительный сюрприз.

Я и по сей день часто прохожу мимо своей «малой родины», когда бываю в расположенном поблизости Индийском Посольстве; обычно со мной идет кто-то, мы разговариваем и они провоцируют меня на рассказ о детстве, о прошлом этого района. Так и в тот раз, «земную жизнь пройдя до половины», я развлекал некую юную даму, смотревшую снизу вверх с недоверчивым доверием, увлекая и…

Я вещал, погружаясь в прошлое. Вот здесь я, маленький, шел ранним хмурым зимним утром, с тяжелым портфелем, шел долго – ведь тогда еще не было понятия микрорайон и школы часто бывали весьма далеко от дома; а в спину гудели тревожной волной все московские заводы. А в этом доме до революции была Снегиреевская больница и за этими окнами лежал израненный Гришка Мелехов… А рядом высокий сумрачный подъезд; здесь всегда стояла черная машина и каждое утро одновременно со мной появлялся из подъезда высокий замкнутый человек – кто-то сказал, что это Абакумов. И так мы с моей спутницей свернули в Петропавловский переулок.

Не знаю, что повело нас внутрь дома. Подъезд был старый, внутри пусто и гулко. Дверь в нашу квартиру оказалась незаперта.

Голые стены, грязь, запустение, сорванные обои – всё это объяснилось сразу же. Оставаясь нетронутым снаружи (как и весь переулок), дом полностью уничтожал своё старое нутро. Во всех смыслах этого слова шла перестройка.

Квартира оказалась щемяще маленькой. Из-под нескольких слоев сорванных обоев выглядывали кусочком обои моего детства. Слипшийся сгусток чего-то лежал у плинтуса и я вспомнил – когда-то в конце 40-х годов я болел и мне давали драгоценные таблетки пенициллина, но, «мальчик наоборот», я не пил их, а бросал за стоявший здесь шкаф. Тридцать лет никто их не видел.

А вот здесь я когда-то испытал ледяной ужас. Дело было днем, родители на работе, бабушка пошла на рынок, а я читал (не по возрасту рано) «Пятнадцатилетнего капитана». И когда дошел до страшной сцены, где герои находят отрубленные руки невольника (помните – «это не Америка, это Африка!!»), меня охватил нечеловеческий страх и, сломя голову, я прыжками бросился к открывавшейся двери и к бабушке с сумкой. Я стою в этом коридоре и никак не могу понять – как же я мог бежать по нему, он ведь совсем крохотный и уютный…

На кухне нет рукомойника, есть водопровод и по-прежнему таинственно зияет круглая дыра в левой стене.

Теперь, сегодня, в этот дом уже так просто не войдешь, современную дверь стережет кодовый замок Наверно, там очень модерновый интерьер, своя атмосфера и даже свои, новые, воспоминания сменившихся поколений хозяев.

Зато теперь я знаю, зачем было сделано в кухонной стене аккуратное круглое отверстие. Это – тяга для самовара. На кухне разводили самовар и вставляли его трубу в дыру на стене, чтобы дым уходил из кухни.

 
Дым плывущий и тающий в небе лазурном
Дым плывущий и тающий
Разве он не похож на меня?
 

(Акутагава)

Первое соприкосновение с Востоком ожидало меня осенью 1941 года – в конце необычайно долгого путешествия в набитом поезде мы очутились в Ашхабаде. Эвакуация, солнце, голубые горы, на базарах лежали на мешках укутанные туркменки и на все вопросы о продававшихся ими продуктах меланхолично отвечали: «Меняю на цай».

Но чая не было.

Вместо чая мы «заготавливали», настаивали и пытались пить так называемую «верблюжью колючку», которую я ненавидел как Гитлера. Рядом стояли горбоносые верблюды и презрительно жевали ту же самую колючку.

Твердо знаю, что в то время не помышлял, что полюблю Восток.

Мы вернулись в 1943 году.

Когда-нибудь я расскажу, что помнится из этого времени, а помнится на удивление много – но не сейчас, сейчас не время.

Игрушек у меня не было. Я играл старыми складными (еще дореволюционными) ножницами и двумя зубными щетками. Теперь, когда я гляжу на сотни машин и кукол плюс компьютерные игры моих внуков, я понимаю, что мне несказанно повезло – ножницы и зубные щетки воспитали воображение.

Мир приходил сырыми, восхитительно пахнувшими газетами (как волнующе было видеть в первый раз небывалые сочетания цифр: 1944, 1945), победным голосом Левитана, флажками, передвигаемыми всё ближе к «логову фашистского зверя городу Берлин» и, как это ни странно… стихами. Я запоминал их с ходу и помню до сих пор, хотя никогда больше их не слышал и не видел. Маршака я читал (военные стихи) на ночь про себя – как молитву. Это была моя внутренняя связь с фронтом. А рядом с Маршаком, Симоновым, Пушкиным, отодвигая их, начинал звучать Гумилев…

Как удивительна тогдашняя судьба Гумилева! Его не переиздавали, без особой надобности не упоминали, даже почти не критиковали (известно, ведь, что иногда критика обостряет интерес к отвергаемому и унижаемому). Его, казалось бы, просто стерли и браво пошли дальше. А на самом деле его не просто помнили, а никогда не забывали. Студенты археологических экспедиций, в которые я, малолетка, потом подросток, регулярно ездил с родителями, начиная с лета 1945 года, декламировали его вечерами, профессор Арциховский, обладавший феноменальной памятью, в эвакуации восстановил и записал все его стихи и поэмы (где-то у меня до сих пор хранится эта самодельная тетрадка, перепечатанная на трофейной машинке), многие писали ему в подражание.

Эстетически совершенный Восток Гумилева касался крылами моей младенческой души. В Петропавловский мирок входило что-то, казавшееся нездешним.

В доме было много старых книг, как теперь говорят – с ятями. Мне повезло, где-то в 1952 году на уборочной на Кубани в пылу соцсоревнования я заработал порок сердца и свыше полугода провел в лежачем положении: вот тут я напозволялся, читая с раннего утра до поздней ночи.

Кстати, повезло мне с этим пороком даже дважды – лежа встретил я события марта 1953 года, не смог пойти на похороны Сталина и этим всё сказано.

Пожилая родственница подарила всего Блока, я стал декламировать его на домашних посиделках и даже со школьной сцены; где-то валяется черно-белая (естественно!) фотография – я в гимназической курточке (такая была у нас форма) с поднятой как у Яхонтова рукой читаю что-то кому-то в невидимом зале, а сзади на меня косится огромный мраморный Сталин.

Потом теплым звездным вечером в станице Таманской пришел Мандельштам.

Многое тогда можно было купить в букинистических магазинах – первые крохотные книжечки Есенина, футуристов, Ахматовой (которая – подумать только! – в это время жила сравнительно рядом, хотя и не упоминалась в печати вовсе).

Мы учились в мужской школе, раз в год нам устраивали совместные балы с девочками из соседней школы. И вдруг – в 9ом классе(!!) ввели совместное обучение и, как говорил Аверченко «все заверте…»

В страстях и романах подошел конец школы, прошли гос-экзамены, миновали катания на лодках на Чистых Прудах, свежей грозой прошумел красивый и целомудренный выпускной вечер – и встал вопрос, куда идти?

А к этому времени многое изменилось вокруг. И в жизнь, не только мою, но в жизнь всей страны вошла, ворвалась… Индия.

Это время трудно сейчас представить, а главное – оно уже никогда, ни при каких обстоятельствах, не воротится и не повторится.

Триумфальное шествие началось с кинофильма «Бродяга». Из всех окон, во всех дворах заливался никому доселе неизвестный Радж Капур. Потом приехал Неру с дочерью Индирой – есть ли статистика, скольких девочек в СССР, особенно в Средней Азии, назвали тогда этим чужестранным именем?

Замечу мимоходом, что куда бы отец и дочь Неру ни приехали, а они объехали всю необъятную страну, везде их встречали грандиозные толпы восторженных людей и песня Бродяги из репродукторов. Неру, который у себя на родине, ничего не слышал об этом фильме, был удивлен и даже раздосадован. Вернувшись в Дели, он вызвал члена Парламента Притхви Радж Капура, известного актера и отца Раджа, и ядовито сказал: «Похоже, Ваш сын известен в СССР гораздо больше, чем я!»

Поездка Хрущева и Булганина, новые индийские фильмы, в том числе и Радж Капура («Господин 420»), концерты в обеих странах и ставший фантастически популярным лозунг «Хинди-руси бхай, бхай!» («индийцы и русские братья!») подкреплялись потоком изданий. Вышли переводы книг Неру, Махатмы Ганди, памятников древней литературы, двухтомник Радхакришнана по индийской философии, сочинения Тагора, Калидасы и мн. др.

А я собирал бумаги для поступления в Московский Университет, решив, что попытаюсь заниматься поэтами Серебряного Века, в душе, впрочем, понимая, что никто мне этого не разрешит, несмотря на XX съезд и предоттепельное потепление. Ходил по пустым – уже и пока – коридорам здания на Моховой, воображал себя студентом и переписывал из стенгазет понравившиеся стихи факультетских поэтов. Недавно нашел эти листочки, исписанные полудетским почерком моего тогдашнего «я» и удивился – под одним из стихотворений стояло имя автора – Наталья Горбаневская. Тогда ее не знал, естественно, никто, да и правозащитной деятельностью вряд ли она тогда занималась.

И вдруг однажды… О, Боже, я и сейчас помню этот момент абсолютно отчетливо! Момент, определивший всю мою последующую жизнь.

Итак, вдруг однажды днем отец заехал домой (он был тогда проректором МГУ) и сказал мне…

Но, пожалуй, надо сначала сказать несколько слов о тех, кто окружал меня тогда в нашем.

Всматриваясь в свое детство, в жизнь нашей семьи в те державные годы, понимаю теперь, что в доме был создан особый мир – теплый и самодостаточный. Прошлое жило там полной жизнью и этому совсем не мешало, что по утрам моя бабушка, помнившая еще Александра Освободителя, увлеченно читала «Комсомольскую Правду». Живы были еще (и казались незыблемыми и естественными) старые интеллигентские традиции; так, например, отец всегда читал всем нам под уютным полушарием абажура – и не только свои только что написанные работы, но и большие толстые книги. Именно так я узнал Ильфа и Петрова, «Энеиду» Коцюбинского, АК Толстого.

Когда собирались взрослые гости меня не отсылали спать или укладывали тут же, за ширмой. Так я привык к умным разговорам и спать при свете.

Запретных книг для меня не было, читал всё, что брал с многочисленных стеллажей – помню, что чуть ли не до дыр зачитал две книжечки В.В. Шульгина, изданные еще в начале 20ых годов.

Дом прочно стоял на моей маме Зое Георгиевне (Юрьевне) Рыбаковой, урожденной Андрониковой (но вертелся этот дом, конечно, вокруг отца). Можно я хоть коротко скажу несколько слов о маме?

Я никогда не видел ее в халате или в туфлях без каблуков.

Познакомились мои родители в Историческом музее, где оба работали, и объяснились в лютом холоде абсолютно пустого ночного катка 1934 года; прожили они вместе без малого шестьдесят лет, я был у них единственным ребенком.

Без всякого преувеличения, это была идеальная пара, нигде и никогда я не видел ничего подобного. Любовь, уважение, служение, единомыслие превращали их в единое целое. Ни ссор, ни повышенного тона не было никогда, не было и тени разногласий, но ни один из них не терял индивидуальности.

Зоя Андроникова закончила Библиотечный Институт, стала библиотекарем (не выдающим книги для прочтенья, а составителем каталогов) и с первого дня работала в Исторической библиотеке в Старосадском переулке; директор Исторички на праздновании 90-летия моего отца с трибуны высоко оценил проделанную ею работу и сказал, что созданными ею каталогами пользуются и сегодня. Она очень любила свою работу, своих коллег, но в 1949 году ушла навсегда (очень уж душно стало в атмосфере гонений на «безродных космополитов») и полностью посвятила себя отцу. Все его рукописи перепечатаны ею – труд незаметный со стороны, но огромный.