Текст книги "Индия. 33 незабываемые встречи"

Автор книги: Ростислав Рыбаков

Говоря дом, я не имею в виду здание – когда Институт возглавлял Е.М. Примаков, мы переехали из усадьбы в Армянском в большое здание на Рождественке, если не ошибаюсь, еще носившей имя Жданова.

У этого переезда была своя предыстория.

На здание в Армянском переулке – вполне обоснованно – претендовало Правительство Армении; это длилось десятилетиями, власти Москвы предлагали им другие здания в разных районах столицы, но армяне непоколебимо стояли на своем: «Отдайте нам этот дом!». Чиновники раздражались, настаивали на своих предложениях, а хитрые армяне каждый раз вытаскивали на свет божий истертую бумаженцию, перед которой пасовали наши чиновники любых рангов. На плохенькой бумаге выцветший машинописный текст гласил вожделенное для армянского подворья: «Закрепить это здание навечно в собственности армянской общины» – впрочем, текст сам по себе можно было бы спокойно проигнорировать, а вот подпись…

Бумажка была подписана от руки: Ульянов-Ленин. Насладясь произведенным эффектом, представители Еревана снова прятали заветную бумажку и через некоторое время всё начиналось сызнова.

Наконец, в годы директорства Е.М. Примакова, высокие стороны договорились – армяне въехали в дом с колоннами, а для Института отремонтировали большое здание напротив церкви на Рождественке, где мы обитаем и сегодня.

Дом выглядит солидно, но слава у него дурная– многие уверяют, что до революции там был публичный дом. Со своей стороны могу сказать, что много лет назад мой дед и его дочка-подросток (будущая моя мама), бродя по центру, проголодались и хотели пообедать в каком-то общепите в этом самом доме; старорежимный швейцар отговорил деда – «Ваше благородие, сюда с барышней нехорошо-с». Картинка из времен НЭПа.

А в той усадьбе торжественно и тихо проживает Посольство независимой Армении.

* * *

Вечер того дня, когда В.В. Балабушевич произнес сакраментальное «Вы будете заниматься индуизмом», закончился весьма неожиданно. Меня, ошалевшего от счастья, поймал в коридоре угрюмый и немногословный завотделом аспирантуры. «У тебя пропуска еще нет? Не уходи тогда до вечера, а то не пустят обратно.»

Попытки узнать, почему не пустят, были бесполезны, он только загадочно прищурился Так он разговаривал всегда, не пускаясь ни в какие объяснения Позднее я попытался в каком-то разговоре выудить из него понятный ответ, но он парировал мои слабые попытки. Помню, были у меня какие-то неприятности и он пришел ко мне на помощь.

– Надо к этому идти.

Спрашивать «к кому, к этому?» было бесполезно, поэтому я, как мне казалось, очень ловко попытался прояснить у него высказанную мысль и спросил; А зачем?

Он посмотрел в пространство и убежденно ответил:

– А как же!

Так в тот первый вечер в стенах Института я ничего от него не добился, но из любопытства решил остаться. Между тем в актовый зал плотно набивались сотрудники. Из их массы текли несуразные слухи: «Все оцепили!», «Только по пропускам!».

Внезапно дверь в правой кулисе разъехалась и появился Солженицын. Дебелая брюнетка из парткома ринулась к нему с роскошным букетом. И его появление, и особенно этот парткомовский букет производили впечатление чего-то абсолютно нереального, тогда не проходило и дня, чтобы имя Солженицына, «литературного власовца» не полоскалось в миллионно-тиражных газетах и эта встреча мне, прошедшему жесткий идеологический контроль в Интуристе, была вестником какой-то немыслимой свободы в открывающем мне свои двери академическом мире. Никакой свободой, конечно, там и не пахло, но в тот первый день казалось и мнилось, что так оно и пребудет всегда. Солженицын говорил безо всякой самоцензуры и я всё время оглядывался – был уверен, что сейчас в зал войдут пресловутые офицеры оцепления со словами «Всем стать к стене, руки за голову».

Солженицын не понравился мне сразу. Вместо воображаемого мной мученика, пророка, Достоевского на трибуне стоял внешне благополучный человек и сытым актерским голосом мастерски (нельзя не признать) читал только что написанные страницы «Ракового корпуса».

Некоторые ответы на вопросы были интересными. Наша публика спросила, какие восточные писатели оказали на него влияние? Он ответил очень искренне, каким-то извиняющимся тоном – я сидел в лагере и даже западных писателей знаю плохо. Это было очень по-человечески, понятно и близко.

Помню колоссальное впечатление от одной из прочитанных глав. Это сон одного из отрицательных героев, которому снится, что он умер и его несет вода по какой-то трубе (причем, он тычется в боковые стенки, чтобы остановить это движение) и потом выносит на свет и он видит сидящую у лужи девочку из семьи, которую в реальной жизни он посадил. Там, не во сне, она не выдержала и утопилась. Здесь же она сидела у корыта с грязной мутной водой. И совершенно гениально абсурдная его мысль: это в корыте та вода, которой она наглоталась, когда утопилась.

Это совершенно гениальный пассаж! Мне сразу вспомнился Достоевский – в «Преступлении и наказании» Раскольников входит в темную комнату, где стоит полная ночная тишина; в окне – огромный красный месяц, и у Раскольникова мелькает (тоже абсурдная!) мысль «Это от месяца здесь такая тишина»…

Не помню, осталась ли эта девочка у тухлого корыта в окончательном тексте романа.

В конце встречи кто-то поинтересовался, где он будет в ближайшее время выступать. Солженицын развел руками – не знаю, намечается много, но почти всё срывается, вот ваш институт за последнее время единственное место, где и договорились, и встретились.

Напомню – стоял декабрь 1966 года.

Чтобы больше не возвращаться к этому залу, приведу небольшую комическую сценку, разыгравшуюся там же. К нам приехал АИ. Микоян, тот самый, который с трибуны XX Съезда произнес эффектную фразу– «весь Восток проснулся, спит только Институт востоковедения», после чего нам и назначили в директора крупного политического деятеля, генсека Таджикской компартии Б. Гафурова. С кем и о чем говорил высокий гость – не знаю, но потом всех нас загнали в актовый зал, долго о чем-то говорили, а потом, как всегда в таких случаях, из зала якобы поступила записка с предложением закончить собрание исполнением партийного гимна «Интернационала». Все «в едином порыве встали». Я стоял в первом ряду продолжения актового зала, как бы второй его половины, после высоких белых колонн – но не за ними! Передо мной устремлялся к сцене широкий проход и на сцене прямо напротив меня стоял сумрачный Микоян. Мы были позиционированы точно друг перед другом и – на расстоянии, но все же – смотрели друг другу в глаза. Хуже того, рядом стояла моя недавняя сокурсница Светлана Микоян, родная племянница вождя. Получается, что он не мог нас не видеть во всё время исполнения гимна.

Тогда еще не додумались пускать в таких случаях запись, нестройно сначала, потом все мощнее стали петь «в живую»; Микоян тоже, не в такт, но старательно шевелил губами и все более с откровенной ненавистью смотрел прямо перед собой – на меня. Дело в том, что в задних рядах, где-то недалеко от нас, самозабвенно заливалась какая-то старушенция, причем пела она нестерпимо фальшиво – и я корчился от сотрясающего хохота. Увидев глаза Микояна, я поспешил выбраться из зала.

Итак, индуизм стал официальной темой моих исследований. Но чем конкретно мне следовало заниматься, ведь сказать просто, что я изучаю индуизм – это все равно, что кому-то другому утверждать, что он посвятил жизнь Космосу! Выбор был за мной.

Я давно уже знал, что не хочу идти по наиболее проторенной дорожке. Во всем мире уже два столетия работали выдающиеся индологи, изучавшие древность, отстоящую от нас на тысячи лет. Также обстояло дело и в российской науке. Я же хотел знать, что произошло с индуизмом в последние 100–150 лет, чем живут люди сегодня, сейчас. Сведений об этом практически не было, их надо было тщательно собирать, фильтровать, интерпретировать.

Конечно, я понимал, что работа предстоит гигантская, мне надо было все равно (тем более!) начинать с древних времен, со священных текстов, с изучения обрядов – ибо без этого не понять происходящего сегодня. Так или иначе, очертив грубые временные рамки, я должен был выбрать какой-то узкий аспект явления и сосредоточиться на нем.

Я разложил на столе фотопортреты и миниатюры основных деятелей «нео-индуизма» – о, Боже, какие это были не лица, а лики – красивые, благородные, очень внушительные; и все мне до поры, до времени совершенно незнакомые.

Отчаявшись, я ткнул пальцем в старый плохонький снимок и сказал себе, пока я сконцентрируюсь на нём.

И вот тут, уже в морозной Москве, запели все павлины Индии!!!

Потом уже станет ясно, что Рамакришна, а именно он был изображен на той фотографии, является центральной фигурой для изучения нового времени. В нем получают свое разрешение и упорядочивание все внутренние конфликты системы – и даже больше, именно в его учении все человечество выходит на новую ступень понимания духовности.

Я слышал когда-то имя и знал, что о нем писал во Франции элегантный Ромэн Роллан. И я начал с того, что стал излагать взгляды этого странного человека – чтобы, прежде всего, осознать их самому. Потом пошло его окружение, его предшественники, оказалось, что это был другой период споров, дискуссий – я жил в Москве, ездил в метро, а меня обступали персонажи причудливо одетые, обуреваемые благородными страстями, не оставлявшими меня ни на минуту.

Опять были вечера в библиотеках, опять переписывание книг и журналов, потом пошли поездки в Индию – редко с делегациями или с группами, а чаще в одиночку, по самостоятельно составленному маршруту – по неведомым тропам; я жил в ашрамах и монастырях, ходил в храмы, участвовал в красочных церемониях, зачастую первым из европейцев. К сегодняшнему дню я 33 раза приезжал в Индию.

Но вот что любопытно. Я долго не решался выйти на трибуну в Индии и рассказать о своем виденьи индуизма монахам и мирянам; только через 20 лет после первых прикосновений к учению Рамакришны я спокойно взошел на трибуну и стал без страха излагать свои мысли огромному залу в шафрановых одеждах – меня слушал весь состав Миссии Рамакришны из всех стран мира (помню, что это был день рождения Учителя). 20 лет понадобилось мне, чтобы не волноваться перед этой аудиторией и знать, что грубых ошибок я не смогу допустить.

Иконки Рамакришны, Вивекананды и Сарады Деви ездят со мной по всем странам – там, где они, там мой дом.

И ни разу за все эти долгие десятилетия Индия не разочаровала меня. И каждый раз шла ко мне от неё теплая радостная волна.

Я бывал в местах, непосещаемых туристами, я беседовал с умнейшими людьми, в силу разных причин широкой публике (включая индийскую) неизвестными – и мне не раз предлагали уйти туда, в их мир, быть с ними; это означало бы, конечно, разрушить все свои существующие связи, забыть семью и друзей, раствориться в светлой бесконечности… я не мог на это пойти. Но я сердечно благодарен за сказанное мне: «Дверь для Вас всегда открыта».

Приложение. «Индийская тетрадь» (из книги «Стихи для себя»)

«Не выйду в дверь, в окно не выкинусь»

 
Не выйду в дверь, в окно не выкинусь,
Но над планетой воспарю
И воспою вам остров Миконос
И гималайскую зарю.
 
 
И над живым подобьем глобуса
Повисну, распластав крыла,
И уведу вас в выси Космоса —
Так и не встав из-за стола.
 

Перемещение

 
Пятьсот пятьдесят первый автобус
От станции Речной Вокзал,
Под ним – не шоссе, а глобус,
В нем те, кого ветер позвал,
 
 
Ветер странствий и бдений.
Автобус кружит без сна.
Лишь станция отправления
Для всех у него одна.
 
 
Московский рассвет розоватый
Извлек нас из сна на стезю,
Но знаю – цикуду заката
Мы выпьем каждый свою.
 
 
Скрипя, разверзаются двери,
Мы там и все еще тут,
Речной – Шереметьево – Дели,
Вот выпавший мне маршрут.
 
 
Автобус – движенье и лица, как жизнь…
За развилкой разлук
Иные миры и границы
Пред каждым раскроются вдруг.
 
 
Куда же мы, жизнь, залетели?
Попутчики, где вы, друзья?!
В еще нерасправленном теле
Уже незнакомое я.
 

Дели на рассвете (из окна гостиницы)

 
Отдерну штору – невесомые
Орлы парят, царят…
А мне Встающий день уже клаксонами,
Как благовест, звенит в окне.
 
 
Внизу гоняют мячик мальчики.
Еще не душно, но светло,
И подлетают попугайчики
Извне простукивать стекло.
 
 
Делами утра солнце занялось.
Я снова здесь. Я снова Я.
И дымка города – как занавес
Пред новым актом бытия.
 

«Перед статуей, темной и древней»

 
Перед статуей, темной и древней,
Чьи измазаны кровью уста,
Возложи с любовью и верой
Три расправленных лепестка.
 
 
И когда в смиренном поклоне
Ты склонишься пред нею, тогда
Над тобой синим пламенем воли Вспыхнут в нише ее глаза.
 
 
Это звездное, грозное пламя
Всех сотрет с твоего пути,
И опять лишь бездушный камень,
Распрямившись, увидишь ты.
 

Баньян в Татгуни

 
Древо – лес, исполнитель желаний,
Трону колокола язык,
Дай мне силы сквозь свист расстояний
Слышать голос Ее, видеть Лик
 
 
День был долог и вечер светел,
Но не пела судьбы труба,
Только в листьях возникший ветер,
Как дыханье, коснулся лба…
 

Конарак

 
Этот сон мне всё чаще снится
В зимней зыбкости бледных лун —
Храма чёрная колесница,
Выползающая из дюн.
 
 
Околдован Бенгальским Заливом,
Он ползёт по пескам к нему,
По пескам горячим, ленивым,
Уходящим назад – во тьму.
 
 
Храм отринул душные ночи,
Храм когда-то покинул ад —
Ради света, ради пророчеств!
Храм забыл дорогу назад.
 
 
Здесь прилива хрустальные стены,
И отлива мистический вздох,
И восходит из розовой пены
Сурья, огненно-алый Бог,
 
 
И прохладными брызгами море
Умывает лицо берегам…
Семь коней в песчаном просторе
Волокут конаракский храм.
 
 
Позади в семь столетий дорога,
Так немного и встретимся мы,
Будет славить Солнце как Бога
Храм, исчадье Великой Тьмы.
 
 
И колеса ползут как время,
Спицы – стрелки на древних часах,
Но ночей неподъемное бремя
Тащит храм на своих плечах.
 
 
В изваяньях на стенах неровных
Блудом выжжены души дотла,
В страсти страшной, порочной, греховной,
Словно змеи, клубятся тела.
 
 
Грудой – груди, колени, и губы, —
Всё, что прячет стыдливая ночь, —
Перепутано грязно и грубо,
Так что храму ползти уж невмочь.
 
 
Семь коней почернели от горя.
Ты упорен в стремлении храм,
Но отходит слепящее море,
Солнце прячется в тихий ашрам,
 
 
И средь белых святилищ приметив,
Что чернеет верхушка твоя,
Рулевые восьмое столетье
Правят в море, молитву творя.
 

Велорикша в ночном Бенаресе

 
Скрип седла и писк педалей.
Спит седок, и глыбу сна,
Наклонясь влачит сквозь дали
Рикши гибкая спина.
 
 
Путь мучителен, путь труден…
В сини лунной тишины
Прикрывают вежды людям
На ступенях гхатов сны.
 
 
Опустелы и печальны,
Растворились до утра
Храмы в душном, погребальном
Дыме горького костра.
 
 
Ни конца нет, ни начала,
Вечер – вечности поток,
В нем качается устало
Рикши мокрый поплавок
 
 
И следит за ним брезгливо
Сквозь гирлянд живых кольцо Недоступнейшего Шивы
Неотступное лицо.
 

Канья Кумари

 
Груде скал, как кариатиде,
Груз немыслимый – Индия! – дан,
И до белых дворцов в Антарктиде
Из-под ног наших лег Океан.
 
 
За спиной – устремленья и память,
Горы, горе, года, города,
И застыла над ними и нами
Вифлеемских молений звезда.
 
 
Впереди же нас – вечности млечность,
Диск планеты и света каскад,
И уходит волна в Бесконечность,
И в рассвет переходит закат.
 

Деревня

 
Дом в ночи – простынею экрана.
Как стоп-кадр, из глубин белизны
Голубые слоны Раджастхана Проступают на глади стены.
 
 
Дым библейский, античное стадо…
Что сквозь фрески мерцает, дыша?
Пусть тревожны, как звезды, цикады
– Со Вселенной слиянна душа.
 
 
Чей-то фильм эта ночь? Иль наш опыт?
О, пришелец, внемли и смотри:
Ближе, ближе неслышимый топот,
Ярче свет, незажженный, внутри.
 

Южная Индия

 
Дороги серой хрусткий гравий
И дымка влажная небес…
Жара нам властно мысли плавит
И давит как чугунный пресс.
 
 
И воздух выжженный, незрячий,
Струной протяжною поет,
И ветер, желтый и горячий,
Песком в окно машины бьет.
 
 
А пальмы – тонки и ритмичны,
Стремясь изгибом гордым ввысь,
Так поэтично-непривычны,
Поодаль гривами сплелись.
 
 
Они шуршат, чуть-чуть по-вдовьи…
И густ, и странен этот лес;
Стволы как хоботы слоновьи
Свисают прямо из небес.
 
 
А куп расхристанные думы
Так невозможно высоки…
Сквозь шум их, долгий и угрюмый,
Провидят море моряки.
 
 
И впрямь оно! И нам не снится!
Шумит, уходит, вновь встает,
И дышит перцем и корицей
И ревом бешеных широт.
 

На берегу

 
Ушли туристы восвояси,
На Гангу снизошел покой.
Витые храмы Варанаси
Торчат, как вышки, над рекой.
 
 
Луна распластана во мраке.
В белесых отблесках беды
Трусливо ссорятся собаки
У дымом пахнущей воды.
 
 
Уходят в вышину ступени…
Над ними тишина висит;
На их вершине чёрной тенью,
Как ворон, женщина сидит.
 
 
Сидит и тихо жжет лампадки,
И синей струйкой в темноте
Ползет над Гангой запах сладкий
И тает в вечной духоте.
 
 
Сидит и не меняет позы…
Над Индией века бредут,
И звезды крупные как слезы
Рекою медленной текут.
 

Утро

 
И опять с пяти не спится —
Свет прорвался в мой уют,
Фантастические птицы
Дружно-радужно поют.
 
 
И на небе, снова новом,
Разгоняя тень и лень,
Раздвигает сна покровы
Нарождающийся день.
Снова что-то затевает,
Снова манит и зовет
То, что в сердце расцветает,
То, что на небе цветет.
 
 
И легко вскочить с кровати,
И тепло ногам нагим,
И светло от агарбати
Перед образом Твоим.
 
 
Знаю – палочка истлеет,
День сгорит костром пустым
И как пепел посинеет
Все на свете – майи дым.
 
 
А пока – чиста страница,
А пока – желанен труд
И тропические птицы
Мне о радости орут.
 

Удайпур

 
Холмы затоплены сиреневым закатом
И в глади озера такая стынь и тишь,
Что, захоти, и станешь ты крылатым
И к острову бесшумно полетишь…
 
 
Деревья дышут манго и вербеной,
В горячем воздухе вечерняя ленца,
В воде сияют мраморные стены
И башни удайпурского дворца.
 
 
Инопланетный, он из света соткан!
Кто плыть рискнет к нездешней белизне?
А он открыт – не птицам и не лодкам,
А лишь своей праматери, Луне.
 

Уходящие в прошлое

 
Из Каликата, из Калькутты,
Кто в Дарджилинг, кто в Джайсалмер …
Людей окутывают путы
Путей к сиянью высших сфер.
 
 
Зов старых слов и снов дорога,
Любя – слепцы, глупцы – скорбя,
Бредут сквозь жизнь и ищут Бога,
И пуст лишь путь один – в себя.
 
 
Его не ведают. И круты
Ступени им, и свет им сер.
Из Патны в тьму Паталипутры,
Из блеска дня – во мрак пещер.
 

Огнь пробужденный

 
Ах, сколько впереди открытий!
В научных кельях, не спеша,
Себе читает на санскрите
России древняя душа.
 
 
«Прабуддха Агни» – вывел мистик,
Поверь лингвистике, поверь!
Ведь чтоб войти в чужие мысли
Есть двара, то есть просто дверь.
 
 
И явлен смысл нам потаенный,
К чему словарь, словарь не тронь —
Прабуддха значит пробужденный
И агни, вслушайся, – огонь!
 

Дерево

У шоссе, над розовой пашней,

Где икают ослы поутру,

Сумасшедшее дерево пляшет

На горячем сквозном ветру.

По дороге ползут коляски,

Редко-редко проходит народ,

А оно обезумело в пляске

И ветвями рвет небосвод.

Я здесь гость, я для всех чужестранец.

К птичьим крикам и то не привык —

Как пойму я твой бешеный танец,

Этих жестов трагичных язык?

Но до самого до поворота

Я, чего-то стыдясь, прохожу

И на дерево вполоборота,

Ощущая вину, гляжу.

Майсур

Я никогда не видела слона,

Даже в зоопарке.

К.

 
Слон унижался пред Тобою,
И в руки хобот свой давал.
Такой огромный! Как горою
Собою солнце заслонял.
 
 
Он ласки ждал и утешенья,
Он намекал, что подустал,
И брал так бережно печенье
Как если б свечку в церкви брал.
 
 
Глаза за пленкою слепою
Слезились – он переживал!
Он так открыт был пред Тобою,
Что я взыграл и взревновал.
 
 
И в рот ему буханку хлеба
Я, отвлекая, стал пихать —
Но, добрый слон, он явно не был Готов продаться и предать.
 
 
Погонщик грязный, незаметно
Послал бесжалостный приказ,
И он побрел – так безответно,
Не глядя более на нас.
 
 
И стало грустно, стало пусто,
Ушел, не видя никого —
Вот так столкнулись наши чувства!
Как мог так ранить я его?!
 

«Ганди читаю – и думаю»

 
Ганди читаю – и думаю.
Курю свою трубку – и думаю.
Тихо стою перед Кали угрюмою —
Думаю. Думаю. Думаю.
Думаю – о Тебе.
 

Индийский путь

 
Мистическим мурлыканьем ситара
Я околдован раз и навсегда,
И где б я ни был, но Зеленой Тары
Мне светит путеводная звезда.
 
 
Я к ней иду… Вокруг страна большая
И город как с полотен Писарро… Гармонию души не нарушая,
Меня мотает душное метро.
 
 
Вхожу в подъезд, где снова борщ и кошки,
Приду к себе – опять все как всегда,
Но сдвину шторы и стоит в окошке
Зеленая и яркая звезда.
 

Ненаписанная картина

 
Все тот же сон, во сне картина,
Мое, как будто б, полотно:
Уют каюты, часть квартиры;
Вид сверху. И в углу – окно.
 
 
Все в стиле раннего кубизма.
Свисает лампа с потолка,
Хоть где он? Дом – косая призма,
Заметно сжатая в боках.
 
 
В окне пурга и ночь глухая.
Сквозь стекла, боком к нам, видны,
Внизу по Невскому шагают Цепочкой серые слоны.
 
 
Они бредут диагонально,
Уходят в нереальный свет,
И смотрим мы в окно печально (Хоть нас-то в той картине – нет).