Текст книги "Индия. 33 незабываемые встречи"

Автор книги: Ростислав Рыбаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

IX. Транспорт Индии

Перемещение по Индии это опыт особого рода, а не просто удобная (или неудобная) доставка вашего бренного туловища из пункта А в пункт Б. Между этими двумя точками вы проживаете целую жизнь, ни на что непохожую и полную волнующих впечатлений. Как бы близко ни отстояли друг от друга А и Б, насыщенность обрушивающегося на вас делает выбранный маршрут настоящим путешествием– утомительным, но незабываемым, стоящим совершенно особняком от испытанного в конечных пунктах. А если учесть, что переезды совершаются не по крохотулечке, а по огромной стране, только притворяющейся на глобусе не очень большой, затраченное на поездку время представляется потом отдельной и почти бесконечной экспедицией (мой личный рекорд – 28 часов подряд на автобусе и 58 на скором поезде!).

Кстати, при таких перемещениях, находясь в вынужденной праздности, путник начинает замечать не бросавшиеся ранее в глаза общие особенности Индии

1. Вся Индия– несмотря на огромные толпы вроде бы праздношатающихся (садху, нищие и т. п.) – ремонтирует, стучит, пилит, что-то возводит, что-то сносит, перетаскивает, роет, зарывает и, конечно, торгует; трудовой процесс непрерывен и повсеместен.

2. Вся Индия почти непрерывно моется – в прудах, в реках, под струей городской колонки, прямо на улицах фешенебельных кварталов мегаполисов, у храмов, совершая «ритуальное омовение» или просто намыливая голову, а чаще и то, и другое одновременно.

и 3. – Вся Индия куда-то едет.

Вот об этом последнем и настало время поговорить.

Как и следовало ожидать, в стране есть все виды транспорта, знакомые нам по дому – от самолета до метро, но есть и такие, о которых мы в лучшем случае только слышали, как, например, дук-дук, камышовые лодки-корабли, слоны и верблюды. Да и те, что, казалось бы, и знакомы нам, и привычны, на самом деле разительно отличаются от европейских собратьев.

Начнем с ближайшего. Самолеты, неважно, на внутренних или на международных линиях, привлекательны тем, что в них удобно сидеть, даже для людей моей комплекции откинутые столики не вдавливаются в живот пассажира – впрочем, это скорее отличие наших самолетов от всех остальных авиалиний мира. Стюардессы в сари или панджаби-дресс красивы как везде, тихая музыка настраивает на встречу с Индией, летчики-сикхи в тюрбанах навевают мысли о ковре-самолете. После еды, если попросить, то сугубо вегетарианской, вам разносят на большом блюде не леденцы, а освежающий рот порошок. Одним словом, как и везде, все немного дистиллировано, но особых отличий нет.

Самолет из Москвы идет ночью. В нем полумрак, в креслах спят, выглядящие беззащитными, пассажиры, иногда предупредительной тенью бесшумно мелькают стюардессы. За окном долго стоит непроницаемая чернота ночи; потом в окнах левого борта начинает разжиживаться тьма и, если повезет, проступают розовеющие на глазах хребты Гималаев…

При подлете к Индии многие пассажиры, опытные и запасливые, переодеваются– вернее, раздеваются. Выходя из самолета, не думайте, что попали в горячую струю воздуха из двигателей – этим вы будете дышать все время пребывания в стране.

А вот дальше начинает развертываться непрерывное встречное движение, встречное хотя бы потому, что там, где соблюдаются правила, поток встречных машин непривычно для нас идет с правой от вас стороны – и первые дни вы будете, чертыхаясь, выскакивать из-под несущихся с опасной скоростью транспортных средств, забыв, что правило «сначала посмотри налево, потом переходи дорогу» здесь не работает. Хорошо еще, что все едущие непрерывно сигналят, надо, не надо, хотя бы просто для самоутверждения или для переговоров с соседями по трассе.

Для меня давно уже этот звук горнов, то трубных, слоновых, то пиликающих, то резких, – как дым Отечества, и сладок, и приятен; он означает, вот ты и в Индии.

Как Китай определенно страна велосипедов, так Индия страна мопедов и мотороллеров. Из миллионов этих дьявольских машин очень немногие представляют собой средство индивидуального передвижения (хотя я сделал когда-то фотографию мотоциклиста – усы плюс шлем – в одиночку несущегося по центральной улице Дели Джан Патх… с головой, повернутой на 180° назад!).

В 90 случаях из ста на мопедах перемещается сразу все семейство – глава за рулем, между ним и рулем один или два отпрыска, сзади жена, элегантно свесив ножки, а на ней и вокруг нее гора детей, коробок и сумок. Вспомним, популярный когда-то в Индии пропагандистский лозунг – «до-чар бачче, бас» (два-четыре ребенка на семью и хватит!), лозунг, так и оставшийся благим пожеланием, не повлиявшим на многодетность индийской семьи.

Эта немыслимая перегруженность характерна для всех видов транспорта, кроме разве что метро, как это ни странно для нас.

Вот мы едем по городу (абсолютно неважно по какому) на машине, задраив стекла – иначе от металлических деталей мгновенно получим ожог. Едем внутри рычащего, бесконечного стада мотоциклов. Куда ни глянь, десятки слепящих глаз желто-черных такси с допотопными счетчиками снаружи, когда-то в 40-ые годы такие счетчики стояли у нас в квартирах Впереди маячит тыл тяжелого грузовика, доверху набитого большими мешками; на мешках сидят грязные черные парни, человек тридцать, не меньше, обратив к нам натруженные ступни; они смотрят на меня, показывают пальцем и, как дети, чему-то смеются, не обидно, а как-то смущенно. Я машу им сквозь ветровое стекло и они все начинают весело махать в ответ.

А по краям забитой дороги устало, но упрямо идут грузовые рикши и волокут на своих тележках немыслимые пирамиды – кто десятки бидонов, составленных вместе и крепко связанных, кто кирпичи, кто ящики.

Добавьте к этому миллионы пешеходов, мелькающих во всех направлениях, меланхолических коров, застрявших в самых неудобных местах и пережевывающих старые газеты, добавьте неожиданные, казалось бы, в городе стада коз и овец, наконец, не забудьте прытких и дерзких диких обезьян, не боящихся никого и ничего. И главное – то странное механическое существо о трех колесах, что, презрев опасность, втыкается в любую дырку, стрекоча и дымя, оно-то и составляет основное движущееся средство индийской улицы.

Дук-дук Моторикша. Трехколесник Скутер. Любимый мой вид городского транспорта. Ушлый, пронырливый конек-горбунок, он в основе все тот же мопед, но на трех маленьких колесиках и с домиком на них – продуваемым со всех сторон. Кожаное сиденье рассчитано на двоих, причем колени седоков упираются «в шоферову спину» (помните маршаковского мистера Твистера?), что передает любой кульбит этого ненадежного коня вашему полусогнутому теловищу – распрямиться не дает крыша. С боков и сзади хлопают какие-то тряпки, что в жару рождает спасительный сквозняк – тем более, что скорости уродцу не занимать. Пол трясется и, кажется, готов провалиться под ногами (иногда и проваливается): седоки, судорожно вцепившись в железные скобы, с ужасом смотрят на несущуюся совсем рядом быструю землю.

Только так можно реально почувствовать передвижение по городу.

Нечего и говорить, что рассчитанное на двоих сидение обычно занято неимоверным количеством людей – и детей. Ноги торчат с обеих сторон несущегося монстрика, хлопают сари и невозмутимо врезается в катавасию машин и автобусов водитель-камикадзе.

Впрочем, многие бьются.

Помню, выйдя живым, но помятым из ДТП, я каждый день ездил на перебинтовывание головы, ездил, конечно (студент все-таки) на моторикше. Всю предшествующую жизнь я любил бешеную скорость (и какой же русский…?) и каждое утро теперь получал эту скорость – мало не покажется! Никогда – ни до, ни после – не испытывал я такого позорного, заячьего страха; апофеозом, помню, был случай, когда мы стояли у неизвестно откуда взявшегося светофора (а, может, это был просто случайный гаишник) и, когда нам разрешили тронуться, поганец-водитель моего дук-дука резво свернул в соседний ряд и на предельной скорости пересек не успевшую натянуться веревку между двумя двинувшимися уже грузовиками – один тащил другого. Бинты мои на голове аж подпрыгнули от мгновенно прилившей крови.

Все-таки плохо иметь слишком развитое воображение. К счастью, поездки на перевязку длились всего месяц. Но прошло года два, пока ко мне вернулась любовь к сумасшедшей езде.

Дук-дук выкрашен как такси – желтая крыша и черный низ, и счетчики у них такие же, по стилю технической эстетики напоминающие телефонные аппараты эпохи Временного правительства и, как в такси, они снаружи; и по сути дела ничего не значат. Все решает устный договор перед поездкой. А для этого надобно провести предварительные расспросы знающих, а также незаинтересованных местных жителей, чтобы представить хотя бы приблизительно, сколько может стоить намеченная вами поездка.

Один из лучших зарубежных путеводителей «Lonely Planet», говоря на эту тему, осторожно предупреждает: «Заставить водителя включить счетчик, задача не из легких». Конечно не понимающему иностранцу скажут, что счетчик сломан и будут долго гонять белые бессмысленные цифры в его прорези резким и громким нажатием ручки. Будут предлагать договориться полюбовно. Будут оперными жестами взывать к соседним «коллегам».

Но если настырный гость категорически откажется ехать и тем заставит строптивый счетчик немедленно «починиться», неизвестно, будет ли для него (гостя) лучше или хуже. Дело в том, что цифры на счетчике не поспевают за инфляцией и другими пересчетами; для корректировки окончательной платы водители имеют некую справочную таблицу, в которой принципиально невозможно разобраться. Итоговая сумма, уже рассчитанная с помощью таблицы, может быть еще увеличена за счет сложности маршрута или в виду ночного времени.

Что интересно, чаевые вряд ли будут у вас выцыганивать, но если вы дадите больше, чем договаривались, то получите такую радостную благодарность в ответ, что и вас это сделает хоть ненадолго – счастливее.

Кстати – а, может, и не совсем – хочу отметить одну особенность индийского менталитета. Спрашивать дорогу в Индии это большое искусство и делать это лучше всего в завуалированной форме, во-первых, потому, что, как правило, прохожие дороги не знают или мыслят иными, неводительскими категориями, а во-вторых, они в этом никогда не признаются, во всяком случае, иностранцу (друг с другом они обычно как-то выясняют – кстати, если таксист говорит, что он прекрасно знает куда вам надо, это значит, что он знает общее направление, а там уж он начнет расспрашивать случайных продавцов, шоферов, прохожих – и все будут энергично и грациозно махать руками и указывать в разные стороны). Не надо кипятиться, на самом деле все очень трогательно – вы гость страны, оказавшийся в затруднительном положении, и никому не хочется огорчать вас своим незнанием местности; и вам с подробностями расскажут, как проехать к нужному вам месту, о котором на самом деле никто из советчиков до этого момента даже не слышал. И вы, и они довольны.

Плюс ко всему делайте еще поправку на произношение – особенно в английских названиях, вы и они учили их у разных учителей.

С автобусом, казалось бы, проблем в этом плане не предвидится– фиксированный маршрут, привезут куда следует. Но в Индии так было не всегда. Несколько десятилетий назад автобус был непредсказуемым – вы садились, платили и ехали, потом кондуктор вдруг вылезал, заходил спереди, брал грифельную доску, на которой мелом были написаны станции назначения, стирал их рукавом и писал совсем другие названия. Автобус сворачивал и трясся в другую сторону.

Впрочем, городские автобусы Индии не намного отличаются от московских – толпа везде толпа, давка везде давка, а экзотичность давящих вас быстро приедается.

Другое дело автобусы междугородние. Но сначала два слова о том, как воспринимаются эти транспортные слоны извне, на улицах покидаемого ими города. Издали вы слышите страшный рев, потом появляются они, идущие один за другим, сильно перекошенные на один бок, окутанные вонючим дымом – полное впечатление колонны танков, причем не на параде, а в боевом прорыве. Сотрясающее ощущение, что, если что-нибудь или кто-нибудь замешкается на их пути, все будет раздавлено, снесено и – не замечено даже.

Теперь заберемся внутрь межгородского автобуса. Чаще всего в них просторнее, есть даже свободные места, но при этом одна половина мест для мужчин, другая для женщин (не везде, но это разделение соблюдается, даже в очередях на прогулочный катер, если вы хотите покататься с любимой женщиной, становитесь в разные очереди). Когда мне надо было ехать на немалое расстояние, а «мужские» места все были заняты, я, не произнося ни слова, присаживался к сидящим женщинам. Начинался тихий ропот, потом кто-нибудь здравомыслящий успокаивал всех – ну, вы же видите, он иностранец, откуда ему знать как себя вести? Никому в голову не приходило, что дикий иностранец может понимать хинди. Меня оставляли в покое.

Женщины, кстати, как правило не возражали против навязанного им соседства.

Вспоминается забавная сценка – не в автобусе, правда, а в поезде. Я возил по Индии Ольгу, мою старшую дочь, и мы немало колесили по железной дороге. Однажды ночью мы сели в наше купе – почти свободное. В нем ехал только один длинноносый дедушка. Он лежал как покойник на матраце нижней полки, вытянув босые ноги и смиренно сложив руки на груди. Услышав, как мы входим, он на секунду приоткрыл хитрый живой черный глаз, широко и беззубо улыбнулся и смежил очи, решив спать весь долгий путь. Проблема была в том, что он протянул, так сказать, ноги не на своей, а на нашей полке.

Но я хотел рассказать про то, как смешно иногда знать хинди. Это сценка из того же путешествия с Ольгой, только другой поезд. Мы давно уже ехали, за окном была ночь и вот на какой-то станции к нам подсели молодые люди – две девушки и юноша.

Юноша пытался произвести впечатление на девушек – а кто бы себя вел иначе? Он умничал и интересничал, а девочки одобрительно хихикали. Мы с Ольгой безмолвствовали. Исчерпав, видимо, темы, он решил поговорить о нас. Ясно, что ему и в голову не пришло, что кто-то с нашей внешностью может знать хинди.

«Вот, – говорил он девочкам, – едем в одном поезде рядом, а кто с нами, не знаем». Дальше он долго остроумничал по поводу моей внешности. Потом спросил спутниц – а который сейчас час?

Часов ни у кого не было. Тогда я, не говоря ни слова, повернул к нему свою руку с часами. Девочки тихо взвизгнули. Он понял не сразу – но понял…

Бедный, он так расстроился, он даже бился головой, весь пунцовый, о жесткую стенку купе – а мы все хохотали как оглашенные. Через час им надо было сходить и мы проводили их до выхода из ночного молчаливого вагона и, свесившись, долго махали трем маленьким фигуркам на уходящей во тьму платформе… Что-то сблизило нас за этот час и было грустно, что, действительно, так мало узнали мы друг о друге, соединенные случаем всего на мгновение в купе поезда дальнего следования…

Но вернемся в междугородний автобус. Чем дальше от города, тем больше народу в нем. Но главное, чем запоминается это чудовище – проникающей в него проклятой цивилизацией. На кабине водителя лицом к пассажирам обращен экран то ли телевизора, то ли проигрывателя, и всю дорогу, иногда несколько часов подряд, без перерыва, это устройство изрыгает в салон беспредельные децибелы энергичной индийской музыки и яркие подвижные картинки нескончаемых танцев. Жизнь становится совершенно невыносимой, когда нас догоняет и пытается обойти другой автобус – рев несовпадающей мажорно завывающей музыки, удвоенной, несколько минут (уступать дорогу никто не хочет) терзает вашу бедную голову. Тем временем, то и дело накатывают музыкальные валы из автобусов, проносящихся по встречной полосе.

Стекол в окнах нет, есть мощные решетки, как в дореволюционном арестантском вагоне, дорога бесконечна и кажется, что вы отбываете пожизненное заключение в передвижной пыточной камере.

И автобусы, и, особенно, грузовики в Индии (и еще более – в соседнем Пакистане) все как один представляют собой уникальные произведения искусства – ничего, даже отдаленно похожего, я не видел нигде в мире!

Тысячи автобусов и все без исключения как выставка Пиросмани на колесах Все борта, капот, двери и вообще все мыслимые места разрисованы крупными и мелкими картинами, ядовито яркими красками, казалось бы, в природе не существующими.

Правильней при описании этих «чудес света» опираться на Пакистан, где это искусство достигло своего пика, тогда как в Индии оно выражено бледнее и, как ни странно, более «вторично». И все же ситуация, при которой каждый автобус и грузовик – один за другим – имеют совершенно лубочный характер, никого из путников не оставит равнодушным.

Я упомянул примитивы Пиросмани, но этого недостаточно, чтобы заставить читателя вообразить, что же именно громыхает по дорогам Индостана. Добавьте яркий стиль собора Василия Блаженного (неудачно названный ДС. Лихачевым «дурашливым»), переплетения красок и орнаментов Грановитой палаты, сюжеты псевдонародных настенных ковров с базара с непременными русалками и лебедями, влейте туда Палех, Федоскино и что только не пожелает душа, перемешайте все это как следует – и размалюйте автомобиль, не оставляя ни одного незакрашенного места.

Слов не хватает, чтобы описать, что получается в результате!

Каждый грузовик как праздник– в Пакистане, помимо росписи, их украшают еще какими-то пропеллерами, которые крутятся на ходу, а также громкоговорителями с обеих сторон кабины, орущими на всю округу варварски искаженные песни из кинофильмов – и я сам видел, как в ужасе убегают патриархальные коровы и буйволы от шоссе, по которому проносится подобный «праздник».

Зародилось это, скажем так, искусство когда-то на территории Северо-Западной Индии, т. е. как раз теперешнего Пакистана. На торговом маршруте через Хайберский перевал торговцы всячески украшали своих вьючных животных – то ли суровые высоты нагоняли на них скуку во время перехода своей примитивной однотонностью, то ли яркие ткани и висячие обереги на шеях верблюдов, ослов и мулов не давали хозяевам уснуть или потерять их. Обычай дожил до появления грузовиков и расцвел махровым цветом.

Наблюдатель вычленит несколько моментов.

Во-первых, все должно быть неестественно и нестерпимо ярко.

Во-вторых, все свободные площади следует заполнить. В-третьих, никаких повторов с другими грузовиками быть не должно, роспись каждого абсолютно индивидуальна, это штучный, или, как теперь сказали бы, эксклюзивный товар.

Роспись отражает, тем не менее, общий эстетический заказ хозяев (и водителей) и благодаря этому при всех особенностях и различиях выступает как единое культурное пространство.

Три кита, на которых держится и передается из поколения в поколение это искусство, это:

– декоративность,

– красивость,

– симметрия.

Вот и расцветают павлины, закаты, пузатенькие и приплюснутые Тадж Махалы, львы и тигры, низведенные до кошечек, высокие красавицы и толстощекие красавцы, на радиаторах огромные голубые глаза с ресничками, вазы, пальмы, домики (как рисуют дети) и дворцы, солнечный диск и бледные луны, розы, тюльпаны, геометрические узоры – треугольники, прямоугольники и звезда Давида, сочетание кругов и кружков, квадратов и квадратиков, даже реактивные самолеты, лотосы, орлы и грифы, отражения в воде и звезды на небе – невероятная сумасшедшая мешанина, где одно перетекает в другое в самом невероятном сочетании (вернее – столкновении) красок! Не думайте, что для написания этого абзаца я напрягал память – я просто взял несколько слайдов и списал сюда увиденное на них.

В пакистанских грузовиках подобным же образом разукрашены и кабины шоферов внутри да плюс еще двери обиты латунью с чеканкой. Индийские грузовики поскромнее, но зато на их голубых и зеленых бортах в изобилии представлены и Индира, и Раджив, и Махатма, и Ганеши, и часто круглое отдельное лицо с высунутым алым языком, похожее на синьора Помидора, исходно, видимо, Кали, но в данном случае дразнилка для едущих сзади. Поскольку эта дикарская живопись практически никогда не сливается в единую картинку и остается фрагментарной или, скажем, лоскутной, ничто не мешает патриотам всадить между рыбами, змеями и розами государственный флаг – либо индийский, либо пакистанский, а в Дарджилинге даже несуществующего еще штата Гуркхаленд.

В Индии поверх всего еще дается деловая информация – о том, на территории каких штатов данному грузовику дано разрешение на работу.

В Пакистане же общая декоративность резко возрастает за счет арабской вязи совсем иных надписей. Это чрезвычайно интересные нерифмованные стихи на урду. Вот несколько примеров.

– Под двумя боксирующими львами – «мы встретимся снова».

– «Пусть те, кто завидует, изойдут еще большей завистью!».

– «О машина моя, имей веру в Бога, и продолжай двигаться».

– «Любуйся мной сзади – я прекрасен», явно рассчитано на то, чтобы следующий сзади грузовик поостерегся слишком сократить дистанцию.

– Целая поэма – Не смущай меня на моем долгом и одиноком пути; твое лицо вижу я перед собой в этой поездке, или отраженный свет сверкающей луны?

Как жаль, что никто не изучает этого типа «литературу», по крайней мере, я не знаю таких исследований.

Мне больше всего нравится безумно красивое двустишие с одного из грузовиков: «Сад этот останется, но все птицы отпоют и улетят».

Вокруг, естественно, был изображен невероятно пышный и неправдоподобный сад. А заманчиво было бы попросить хороших художников – пусть посоревнуются, что захотелось бы каждому изобразить в качестве фона для этого меланхолического стихотворения?

Но, в конце концов, это просто еще один трудяга-грузовик на пыльной индостанской дороге…

Как и во времена караванов, шедших через Гиндукуш, росписи и украшения (а тем более надписи) развлекают, отгоняют тоску, дразнят едущих сзади и служат своеобразным оберегом.

Прежде чем покончить с этой захватывающей темой, хочу вспомнить выпавшую мне однажды удачу (увы, опять в Пакистане). Нас было двое русских, мы приехали по проекту ЮНЕСКО Великий шелковый путь, и в Карачи у нас выпало свободное утро. Мы поехали на пляж и уже практически на пляже застряли, как казалось, навсегда (забегая вперед, скажу, что выбрались оттуда, не искупавшись) – в пляжном песке стояли, носами в разные стороны, без преувеличения тысячи грузовиков. Не знаю, что свело их вместе и так неразрывно. Но представьте все рассказанное выше и поймите мою радость – я ходил между стоящими гигантами и фотографировал, фотографировал и не надо мне было никакого моря и даже Великого шелкового пути…

В последние годы парк автобусов модернизируется, особенно в Дели, но на дорогах страны все еще грохочут мамонты, не желающие уходить в прошлое.

Не хотят уходить и трамваи в Калькутте, хотя этот, столь элегантный везде, вид транспорта производит там впечатление сбежавшего из преисподней – облупленные полуразвалившиеся вагоны с предсмертным скрежетом натруженных колес, такие изношенные, что их невозможно вообразить молодыми. Когда я вижу, как легко запрыгивают в них калькуттцы, я чту в этих людях героев и всегда вспоминаю виденный мной в одном городе странный и первобытный лифт. Лифт состоял из трех стенок, четвертая отсутствовала; вдобавок он никогда не останавливался, и надо было на ходу выпрыгивать на нужном этаже сквозь отсутствующую четвертую стенку (она же дверь). Почему я вспоминаю об этом подобии подъемника при виде героев-калькуттцев, заскакивающих в разбитые ящики допотопных трамваев, так это потому, что в приснопамятном лифте висело большое объявление: «Persons using this Lift do so at their own risk» (пользующиеся этим лифтом делают это на свой страх и риск).

Итак, мы оценили своеобразие нескольких видов транспорта в Индии – согласитесь, все-таки мало общего с тем, с чем мы сталкиваемся ежедневно. Несколько ремарок вдогонку.

О грузовиках (дополнение). Как всем понятно, они и в Индии возят грузы. Но груз в Индии может быть весьма экзотичным – так на шоссе Дели – Агра я долго пылил и пылил за неспешным грузовиком, в кузове которого смиренно стоял… слон. Стоял, переступая с ноги на ногу, хлопоча большими ушами, а мимо катилась неинтересная для него дорога. Но и он никому интересен не был – никто, кроме меня, не обращал на него внимания. Слон как слон… Ну и что, что на грузовике?

Об автобусах (уточнение). Давка в городских автобусах – совсем московская в часы пик– навела меня на индологические соображения. Вспомнил проблему неприкасаемых – под страхом смерти несчастный неприкасаемый раньше не мог допустить, чтобы даже случайно он коснулся кого-либо из высших каст, даже тень его не должна была упасть на них; вот причина, почему неприкасаемые обязаны были звонить в колокольчик на ходу, чтобы все уходили с дороги дабы не оскверниться; в некоторых городах неприкасаемые могли входить в город лишь около полудня, когда стоящее над головой солнце делает тень человека самой короткой за день. При такой укоренившейся традиции как понимать демократическую давку в автобусе? Это уже не тень, а потные бока мужчин и женщин разных каст и сжимает тебя неизвестно кто – может и неприкасаемый или даже неприближаемый (такие на обочине индийского общества тоже есть). Как же справляется индуизм с автобусным сжатием всех и вся? Я обратился к знакомым брахманам и пандитам. Они рассмеялись: «Все очень просто. Осквернение прикосновением смывается для высших каст омовением – а вы же после поездки на транспорте в любом случае принимаете ванну, не правда ли?».

Так здравый смысл не дает обществу превратиться в сумасшедший дом.

О самолете (отступление). Лет двадцать назад в джунглях, где живут в изоляции племена Восточной Индии, едва дотянув до распаханного поля, рухнул советский «белоснежный лайнер» – рухнул, не рухнул, но сел на пузо, едва вывалив из-за деревьев, протащился по земле и застыл. Сбежались крестьяне. После долгого ожидания дверь кабины открылась, высунулся пилот и, как писала местная газета, на ломаном языке спросил у крестьян с мотыгами – «Какая страна?» – хотя я никак не понимаю, как можно ломано произнести эти два слова.

Далее я опускаю обычную суматоху, приезд полиции, эвакуацию наших соотечественников – это все неинтересно и никакими проблемами не отягощено. Интересное начинается позднее.

Самолет остался на крестьянском поле посреди джунглей (кстати, для почитателей Киплинга – джунгли это просто лес на хинди, благодаря великому англичанину, мы знаем много слов на этом языке – Балу это медведь, Наг – змея, бандерлоги – народ обезьян, и т. д.). Вывезти самолет оттуда было весьма затруднительно, там не было дорожки для разбега, джунгли постепенно подступали, чинить на месте было невозможно. Поэтому полиция обнесла злополучный самолет веревками или скотчем, поручила «охрану объекта» местному старосте и о самолете все забыли.

А он зажил новой жизнью. Крестьяне из ближних, а после и из дальних деревень стали приходить посмотреть на диковинную машину. Староста быстренько сообразил, в чем его выгода и стал за некую мзду пускать внутрь самолета на экскурсию. Простодушные неграмотные мужики, обремененные женами, родителями, детьми, свояками и Бог знает еще кем, выстраивались в очередь – никто из них не только не бывал до этого на борту советского ТУ, но и вообще не знал о существовании авиации.

Тем временем мелкие деревенские торговцы выстроили вокруг самолета свои лавчонки, возникла постоянная ярмарка, где приходящие из близи и дали могли заодно купить горшки, браслеты и прочую необходимую мелочь.

А вскоре в деревнях окрестных джунглей стали фиксировать новые мифы о бледнолицых богах, спустившихся с неба на серебряной гигантской птице, т. е. прежде всего о пилоте, который на ломаном (!) языке спросил «Какая страна?» и, кстати, был несказанно счастлив, что дотянул до дружественной Индии, а не грохнулся где-нибудь в Китае). Мифы тоже начинают жить своей жизнью и вряд ли кто из ученых грядущего распознает курьезную их первопричину.

Поезда, естественно, остаются важнейшим средством передвижения по необъятным просторам страны. Индия имеет одну из самых больших по протяженности сетей железнодорожного транспорта. Об этом и об истории железных дорог можно многое рассказать – с цифрами и фактами. Но мне хочется сказать о другом.

Позапрошлый век поэзии этого вида транспорта в Европе – в Индии это вчерашний, а во многих районах даже сегодняшний день. Ветер дальних странствий, «нездешность» железных чудищ, нечеловеческая мощь и красота начального периода индустриализации – все это ворвалось в первобытную неизменяющуюся простоту индийской глубинки и до сих пор из дальних деревень приходят изможденные худые старики в грязных чалмах, приходят на станции – им никуда не надо ехать, они и не помышляют об этом, просто приходят, чтобы посмотреть на лязгающее, гудящее, громыхающее чудо из чудес Они сидят на корточках и непонимающими глазами следят за паровозами у водокачек – как те деревенские семьи, что стекались к злосчастному самолету в джунглях.

На другом социальном полюсе сталкиваешься с опоэтизированным восприятием поезда – помню, как относительно прохладным (примерно +27) вечером, мы сидели в Пуне на плоской крыше дома Раджа Копура и внезапно его лицо просветлело и помолодело; он поднял палец – вдали, еле слышный в ночи, донесся перестук колес и протяжный гудок «Бангалорский почтовый» сказал он и был в этот момент похож на мальчика из кампании Тома Сойера.

На наших глазах уходили в небытие паровозы – трагедия для многих машинистов и кондукторов, стрелочников и кочегаров. Напоследок они устраивали соревнования своих железных коней, «черных красавцев», как называли их служащие железных дорог. Особое внимание уделялось при этом не только их ходовым качествам, но и внешнему виду, декору.

Фантазии паровозных бригад не было границ. Паровозы были разукрашены и раскрашены, на них крепились бронзовые и латунные орлы, пальмы и прочие атрибуты неземной красоты; довелось видеть один паровоз, украшенный длинным слоновьим хоботом!

Корреспонденты Би-би-си засняли слезы на глазах железнодорожников на кладбищах паровозов, где люди и ветер срывают не только эти украшательские детали, но и жизненно важные металлические листы.

В стране, где по сей день сосуществуют и живут эпоха древности и эпоха средневековья, время железнодорожных монстров пришло и прошло, с щемящей быстротой исчерпав себя…

Взамен побежали пронзительные электровозы, не обладающие душой удобные машины, лишенные индивидуальности – все, как везде, только в Индии еще свежа горечь расставания с недолгим временем огнедышащих гигантов.