Текст книги "Когда музыка затихнет (ЛП)"

Автор книги: Рональд Малфи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Помехи. Гудки прекратились, и мне показалось, что слышу голос с другого конца.

– Алло? Бинс, это ты?

Снова помехи. Сквозь них всё же улавливались искажённые звуки человеческого голоса. Я затаил дыхание. Деррик, Джейк и Чарльз Боуман смотрели на меня.

Потом я услышал голос Билли Бинса, моего соседа:

– Помогите.

И телефон умер.

Я это слышал? Я это правда слышал?

– Что? – Это была Лорен – она почти кричала. – Что ты услышал? Ты с кем-то говорил?

– Бинс, – сказал я. Голос был маленьким. – Мой сосед. Мне показалось… мне показалось, я услышал его…

– Ну? – настаивал Чарльз.

– Линия оборвалась.

– Перезвони ему! – крикнул Чарльз. Его жена положила руку ему на плечо, но он, не глядя, стряхнул её.

Я перезвонил. На этот раз – только короткие гудки. Я так и сказал, вешая трубку.

– Чёрт! – крикнул Чарльз и пнул барный табурет.

– Эй, – сказал Скотт, кладя пульт на стойку. – Прекрати ломать мою мебель, приятель.

Чарльз засмеялся.

– Ты серьёзно? Ты переживаешь за чёртов барный табурет?

– Мы в трудной ситуации, – сказал Скотт – голос похвально спокойный, – но это не значит, что надо всё усугублять.

– Каким образом я усугубляю? Ты вообще посмотрел в окно? – Он широко обвёл рукой витринное стекло. Я насчитал пятерых жуков – хотя снаружи могло быть и больше. Я думал о Бинсе в квартире и о том слабом «помогите», которое мне, кажется, послышалось. Господи, хотелось бы мне, чтобы это было просто воображение. У нас всегда были открыты окна, даже зимой – чтобы дым от травки Бинса не заполнял квартиру. Твою мать.

– Это всё равно моё заведение, – сказал Скотт всё тем же спокойным голосом, – и если вам не нравится – можете просто убираться.

– Ну и дела, – загромыхал Чарльз. Лицо пунцовое, на шее вздулись толстые верёвки жил. Его жена стояла за ним – неподвижная и безмолвная, как тотемный столб. – Ну и по-людски же с твоей стороны!

– Я просто прошу не пинать больше табуреты. Вот и всё.

– Да? – Чарльз замер, подняв брови, распахнув рот. Мне казалось, я чую его пот, ощущаю, как биение его сердца отдаётся в половицах. Потом он занёс ногу и отправил в полёт ещё один табурет.

Его жена Кэти зарыдала.

– Я попросил по-хорошему, – сказал Скотт. – Теперь говорю прямо. Вон отсюда.

– Пошёл ты, – выплюнул Чарльз.

Каким-то образом я увидел, как из-за стойки поднимается ствол дробовика, – за долю секунды до того, как это произошло на самом деле, словно Том Холланд из ближайшего будущего одолжил мне свои глаза на всё, что вот-вот должно было произойти вокруг. Скотт передёрнул затвор и направил ружьё на Чарльза.

Сквозь зал прошла прохладная волна – почти осязаемо-плотная. Даже тупые удары за двумя дверцами чугунной печи стали казаться несущественными в эту минуту. Я почувствовал, как прохладная волна накатывает и проходит сквозь меня. Интересно, не было ли это предупредительным ощущением – я ощущаю ударную волну от дробовика прежде, чем тот выстрелит: ещё один подарок от моего будущего «я» мне нынешнему.

Чарльз Боуман застыл. Почти комично глаза его сошлись на стволе дробовика – они, казалось, стали косыми. Ноги задрожали в брюках со стрелками. Я тут же посмотрел на его пах, ожидая тёмного пятна, но его так и не появилось. Весь зал пропах тестостероном.

Старый Виктор Пиблз вышел к стойке, пройдя между Скоттом и Чарльзом. Он подтянул под себя табурет и со вздохом и кряхтением уселся. Снял бейсболку и положил на стойку. Волосы под ней были проволочно-седыми и напоминали дешёвый ковёр, который раньше лежал у моих родителей в подвале.

Мои родители , – подумал я отстранённо.

– Давайте уберём ружьё, – сказал Виктор беззубым ртом. – Я говорю, давайте все займём места за стойкой и выпьем. Не воды со льдом и лимоном, а нормально выпьем. Что-нибудь такое, что доставит нас туда, куда нам всем нужно.

– И куда это? – тихо спросил Скотт.

– Туда, где поспокойнее, – сказал Виктор. – Разве нет?

Ружьё задрожало в руках Скотта. Потом он опустил его с напряжённым выражением лица. По другую сторону стойки ноги Чарльза Боумана всё ещё подрагивали.

– Слушайте, – сказал Виктор, оборачиваясь на табурете ко мне. – Какой там скотч ты пил раньше, Том?

В голове было пусто. Я почувствовал, как рот открывается, а слов нет.

– «Дюар», – произнесла Тори с табурета рядом с поваром в грязном фартуке. Казалось, она приободрилась – выпрямилась и странно лучисто смотрела на нас. Думаю, она даже была готова улыбнуться. – Это был «Дюар».

– Да, – сказал я. – Так и есть.

– Мне подходит, – сказал Виктор. – Один «Дюар» со льдом, пожалуйста, Скотт. Лучше двойной.

– Мне тоже двойной, – сказал я.

– Всем двойные, – сказал Деррик. Они с Джейком подошли к стойке и занялись поиском свободных мест.

Я поцеловал Лорен в висок.

– Выпьешь со мной скотча?

– Я, кажется, вообще ни разу в жизни не пила скотч.

– Когда-то надо начинать, – сказал я.

Даже Кэти Боуман заняла табурет и заказала скотч. Чарльз стоял за ней, всё ещё похожий на человека, который снова и снова прокручивает в голове произошедшее, и я мысленно молил, чтобы он не начал снова. Виктор дал выход и Чарльзу, и Скотту, и я очень надеялся, что Чарльз достаточно умён, чтобы им воспользоваться.

Скотт разлил напитки и расставил перед всеми. В «Фулкруме» были идеальные стаканы для виски – низкие, приземистые, широкие сверху и сужающиеся к основанию. Мой был набит льдом и налит почти до краёв. К тому времени, как Скотт добрался до Тори и повара, бутылка была почти пуста.

– Чарльз? – сказал Скотт, держа стакан со скотчем. – Присоединяйтесь к нам?

С каменным лицом Чарльз подошёл к стойке и сел рядом с женой. Скотт поставил стакан перед ним, и Чарльз уставился на него так, словно тот только что возник из воздуха. Когда он наконец взял его и сделал глоток, я немного расслабился.

Скривившись от скотча, Лорен поставила стакан на стойку и посмотрела на витринное окно.

– Их стало больше.

Я тоже посмотрел. К стеклу присосалось уже восемь жуков. Коллективный звук их ног по стеклу напоминал чьё-то тихое постукивание. По крайней мере, гудение внутри чугунной печи немного стихло.

– Вы извините на минуту? – сказал я, слезая с табурета.

– Конечно, – сказала Лорен. – Ты в порядке?

– Хочу попробовать позвонить родителям.

– О. – Она посмотрела на меня с грустью.

Я отошёл в тёмную часть бара, где пустые стулья стояли вокруг пустых столиков, и набрал номер родителей. После того как я съехал, они перебрались в Авр-де-Грас, где из заднего дворика открывался вид на тихую серую реку и маленький мост. Живописно – именно то место, о котором они всегда мечтали. Уже хорошо выйдя на пенсию, они купили этот дом, и я был рад за них. Ещё больше я был рад тому, что теперь они жили достаточно далеко, чтобы ни один из них не мог заскочить в квартиру без предупреждения.

На другом конце телефон звонил. И звонил, и звонил, и звонил. Я уже почти собрался сбросить вызов, когда ответила мама.

Она сказала:

– Томми?

– Мам. – Я моргнул, изумлённый тому, что дозвонился. Не сон ли это? Когда я снова заговорил, в голосе была уже большая тревога. – Мама!

– Томми, где ты? Ты в безопасности?

– Я в безопасности. Я дома. – Так было проще, чем объяснять нынешнюю ситуацию, да и всё равно сейчас объяснить что-либо толком не получилось бы. Главное – слышать её голос.

– У вас там тоже? – спросила она. По линии прошла волна помех, но услышал я отчётливо.

– Да, мам. Папа в порядке?

– Ты только о-о-о-ставайся в б-б-безопасности.

– Мам, – сказал я. Горло пересохло до невозможности. – Проследи, чтобы они не могли войти в дом.

– Не могут.

– Камин. – Я теперь нёс что-то несвязное? Она поймёт меня? – Надо закрыть и его. Закрой заслонку.

– О, Томми… какую что? – Она плакала.

– Заслонку, мам. Это… скажи папе.

Ещё плач.

Я сглотнул что-то похожее на острый кусок бетона.

– Где папа, мам?

– Ты только… осторожно…

Связь умирала. Там было что-то… трепещущее… в линии.

– Где папа? – Я рыдал в трубку.

– …ты только… осторожно… мой…

Я терял её.

– Мам, – сказал я в телефон. – Я тебя люблю. Будь в безопасности. Береги себя.

– …и ты, Томми…

И вот так – её голос перешёл в тишину. Вот оно – затухание после того, как музыка умирает. Мистическое ничто.

Прошло несколько минут, прежде чем я смог повесить трубку.

Я почувствовал Лорен за спиной прежде, чем она заговорила.

– Ты в порядке? – Вопрос был нелепый, но я не мог его осудить. Что ещё ей было сказать? За один день мир перестал иметь смысл.

– Нормально, – сказал я, не оборачиваясь. Я смотрел на тёмную площадку, где когда-то стояло пианино. – Всё хорошо. Пойду в туалет. Сейчас вернусь.

В крошечном, воняющем мочой туалете я помочился, потом умылся – покрасневшее лицо у раковины. Авр-де-Грас – больше часа езды. Неужели по всему штату всё стало так плохо? Насколько далеко это зашло?

Жуки , – подумал я, и нелепость этого грозила вновь вызвать у меня смех. Просто здоровенные чёртовы жуки. Выйди туда с баллончиком дихлофоса и покончи с этим безумием.

Вернувшись к стойке, я допил скотч молча. К счастью, Лорен не задавала больше вопросов. Я не счёл нужным рассказывать остальным, что дозвонился до мамы. Какой в этом смысл? Их семьи либо живы, либо нет. Я не видел смысла давать им знать, что безумие добралось до самого Авр-де-Грас.

– Что это за звук? – Это Кэти Боуман, она смотрела в потолок. В отличие от остальных, почти допивших, она едва пригубила скотч. Она оглядывалась с растерянностью щенка.

– Это те твари скребут по стеклу? – сказал Деррик через несколько табуретов. – Наверное, они везде по зданию.

– Нет, – сказала Кэти. – Звучит прямо над моей головой. Такое… скребущее…

Я прислушался, но ничего не услышал, кроме жуков за стеклом и тех, что всё ещё копошились в чугунной печи. Тем не менее кое-что из слов Деррика зацепилось. Я слез с табурета и подошёл к витринному стеклу.

– Томми, – сказала Лорен, но я проигнорировал её.

У окна я на секунду остановился, чтобы разглядеть ужасных монстров с другой стороны стекла – влажно тёмные сегментированные панцири, деревянно-жёсткие ноги, точно палочки для еды. Разноцветные усики лежали, как подушечки, на стекле – шёлковые, аквамариновые. Наклонившись к стеклу, я посмотрел на тротуар и через улицу.

Фонари так и не включились, и всё за тротуаром тонуло в бесконечной тьме. Я ждал, пока глаза привыкают к темноте. И тут я увидел жуков на зданиях по другую сторону улицы. Я резко втянул воздух и буквально почувствовал, как сердце пропустило удар.

– Господи, – пробормотал я.

– Что? – Деррик оказался за мной. Следом подошли Джейк и Лорен. – Что там?

Я кивнул на стекло.

– Смотрите на них всех.

Их были десятки… десятки и десятки… может, целая сотня существ, карабкавшихся по фасадам тёмных зданий на другой стороне Мейн-стрит. Они облепили окна и висели на тканевых навесах; карабкались на трубы дымоходов и пролезали в почтовые щели на некоторых дверях. Общий гул их крыльев звучал, как сто электрических вентиляторов, гудящих в безлюдной черноте.

– Нет, – сказал Джейк скрипучим голосом – совсем не похожим на свой. – Нет, нет, нет…

– Вот блядь, – простонал Деррик.

– Что? – спросила Лорен.

– Тела. Минимум два. Блядь. Смотри. – Он прижал указательный палец к стеклу.

Он был прав. В сточной канаве лежало два мёртвых тела, конечности – такие же бесполезные, как тряпичные руки-ноги пугала. Я увидел лицо, смотревшее на меня – пустые чёрные провалы глаз, раскрытый рот, застывший в посмертном ужасе. Жуки ползали по трупам.

– О, – сказала Лорен. Голос у неё был ещё хуже, чем у Деррика. – О. О нет. О, чёрт.

– Иди сядь, – сказал я ей.

– Чёрт, – повторила она, но не двинулась с места.

– Серьёзно, Лорен. Иди сядь.

– Я не хочу сидеть. – Она всё смотрела на тела в канаве, не оборачиваясь. – Я ничего не хочу, Том.

Мы все давали трещину. Медленно… медленно…

Я увидел свою машину напротив. Гигантские жуки ползали по ней, двигаясь с вялостью крабов. Мне казалось, некоторые из них уже внутри.

В голове у меня прозвучал голос Билли Бинса: Помогите.

В голове прозвучал голос мамы: И ты, Томми…  – и затих.

– Всё ещё слышу, – сказала Кэти с другого конца зала, по-прежнему разглядывая акустические плиты потолка. – Словно что-то движется прямо с той стороны этих плит.

– Это невозможно, – сказал Скотт.

– Я тоже слышу, – сказал Виктор. Теперь он тоже смотрел вверх.

Скотт покачал головой. Он смотрел в потолок, но, видимо, ничего не слышал.

Я взял Лорен за руку и повёл её обратно на табуреты. Она пошла безропотно. Деррик и Джейк остались у окна, смотреть в эту кошмарную темноту. Луны не было вовсе.

– Ладно, да, – сказала Тори. Она тоже смотрела в потолок. – Слышу. Оно там что-то делает, точно.

Я прислушался… и мне тоже показалось, что слышу, – и именно так, как описала Кэти Боуман: тихий скрежет, смутно металлический, совсем близко к поверхности потолка. Ничего над нашими головами, кроме залитой дёгтем бетонной крыши, брусьев, балок и стропил, утеплителя, акустических плит…

Но одним летом я работал на стройке – отец считал, что мне это полезно, – и я знал, что там есть ещё кое-что.

– Воздуховоды, – сказал я.

Виктор опустил голову.

– Нет, – поправил я себя, показывая на потолок. – Вентиляция. Вентиляционная система.

– О, – сказал Скотт. И тут до него дошло. – О, чёрт.

Потребовалось пару секунд, чтобы разглядеть одну из решёток высоко на стене у потолка: хлипкий металлический прямоугольник. Таких было немало вдоль стен и в самом потолке. Ты бы никогда их не заметил, если бы не искал специально, но сейчас они, казалось, светились, как афиши перед театром. Куда ни посмотришь – ещё одна.

– Ладно, ладно, – сказал Скотт. – Спокойно. Всё нормально. Справимся. Ничего страшного. – Он снова нырнул за стойку и на секунду я ожидал, что он поднимется с дробовиком. Вместо этого он появился с мотком серебристой клейкой ленты. – Просто заклеим вентиляционные отверстия.

– Лентой? – сказала Лорен. – Думаешь, лента их остановит?

– Может, лента и не понадобится, – сказал я. – Они могут вообще не пролезть через вентиляцию. Это просто мера предосторожности.

– Мне это не нравится. – Она посмотрела на стойку. – Мне вообще ничего здесь не нравится.

Она говорила уже не своим голосом. Но с учётом обстоятельств это, пожалуй, было ожидаемо – или хотя бы оправданно. Я ничего не сказал. Вместо этого подтянул табурет к ближайшей решётке на стене и взобрался на него. Скотт подошёл сзади и протянул мне моток ленты.

Я оторвал кусок ленты. Прислушиваясь, я слышал, как по жестяным воздуховодам ко мне катится тихий гул крыльев. Мне казалось, я даже чувствую дуновение, создаваемое двумя парами крыльев.

Это в голове. Просто сделай это.

Я заклеил решётку. Потом перешёл к следующей и заклеил её тоже. До поры до времени всё шло нормально – пока я не добрался примерно до середины периметра зала: я уже был готов прилепить кусок ленты к очередной решётке, когда между прутьями вдруг высунулась одна из тех тонких, как кости, ног и принялась жутко молотить в воздухе. Я вскрикнул и чуть не потерял равновесие на табурете – если бы Скотт и повар в фартуке не поддержали меня.

– Не могу, – выдавил я, горло схватило.

– Давай, – сказал Скотт.

Я глубоко вдохнул и прилепил кусок ленты на дёргающуюся ногу, прижав её к решётке. Нога колотилась и пульсировала под лентой. Силища была невероятная. Быстро я заклеил остальные решётки, а потом прошёл в туалет, где меня вырвало тонкой зеленоватой верёвкой.

На миг я оказался в контактном зоопарке в Уайт-Марше – вместе с родителями. Мне десять лет, звери наводят скуку… а потом на сцену выходит старый блюграсс-ансамбль. Один музыкант включил гитару из сигарного ящика и играл слайдом, и я застыл у эстрады, заворожённый. Зажатые струны были такими полными, грязными и тёплыми, что я чувствовал их привкус кислоты на задней стенке глотки. Каждый удар бочки отдавался в груди; каждая нота, извлечённая из контрабаса, была как маленький взрыв в самом центре души.

Когда я снова открыл глаза, я смотрел на свою рвоту в унитазе. Трясясь, открыл дверь туалета – и обнаружил Тори, Кэти и Деррика.

– Ты тормозишь очередь, Холланд, – простонал Деррик из конца.

Вернувшись в зал, я обнаружил, что Скотт налил мне ещё скотча. Интересно, насколько разумно напиваться в ситуации, когда от этого зависит само наше выживание… но потом я подумал: А, плевать. Если суждено умереть – умру пьяным.

Виктор придвинул табурет к витринному стеклу. Сейчас он сидел, глядя на жуков и на бесконечную черноту за ними. Я подошёл к нему и удержал себя от желания положить руку на плечо старику.

– Они не только внизу, – сказал он. – Они и наверху тоже. Иногда тучи расходятся, и я вижу луну. Но луна… она вся в маленьких чёрных пятнышках…

– Жуки, – сказал я.

– Не жуки.

– А кто?

– Это шторм, Томми. Это то, что я слышал в шторме. Помнишь, я рассказывал тебе? Такое далёкое трепетание? Это всё время были они. Высоко в воздухе, сразу за побережьем. Ждали.

Смутно я помнил, о чём он говорил… но так, как мы помним отдельные обрывки снов.

– Что с ними делать? – спросил я. Вопрос был серьёзным.

Виктор только засмеялся.

– Вопрос, мой хороший мальчик, в том, что они будут делать с нами.

Ответ мне не понравился. Я так ему и сказал.

– Что ж, – сказал он, – думаю, уже не важно, что кто-то из нас думает. – Он посмотрел на меня. Глаза мутные и красные – казалось, вот-вот вытекут. – Вы Библию читали?

– Нет.

– Ну и ладно. Но про Апокалипсис слышали?

– Конец света? – сказал я. – Кипящие моря и чума? И как там в «Охотниках за привидениями»: «Собаки и кошки живут вместе» – вот это всё?

– Я никогда не был религиозным человеком, – сказал Виктор, – но всегда верил в Бога. Это понятно?

– Наверное.

– Я всегда верил в то, что нас судит высшая сила, и что нужно жить так, словно нас судят. Я всегда держался этого принципа, Томми. Видите ли, некоторые люди считают, что верить в высшую силу – наивно или это просто костыль. Но я не понимаю, что в этом плохого. Мне не нужны никакие костыли. Посмотрите на меня – я ни разу в жизни не опирался ни на какой костыль. Но думать, что где-то или что-то наблюдает за нами и судит наши поступки? Мне это нравится. По какой-то причине – нравится. Это не вопрос утешения. Это вопрос того, что мои поступки имеют смысл.

Последняя фраза отозвалась во мне. Я посмотрел через зал на Лорен – она играла в карты с Джейком и Скоттом. Левое веко дёрнулось.

И тут откуда-то сзади донёсся глухой гул. Сначала мне показалось, что это внутри – что я слышу, как мои кости рассыпаются и гремят, как игральные кости в расслабленном мокром комбинезоне моей плоти, – но когда Виктор подался вперёд на табурете и прижался лицом к стеклу, я понял, что он тоже слышит.

Я снова обернулся и уставился на Мейн-стрит… и увидел конус белёсого света, быстро пожирающего тьму посреди улицы. Рёв нарастал, пока я не смог безошибочно его опознать: машина на низкой передаче. Но не просто едущая…

Несущаяся.

– Боже мой, – прошептал Виктор.

Машина мчалась по Мейн-стрит, фары рассекали темноту, и даже на такой скорости я видел, как размытые силуэты – жуки – отскакивают от лобового стекла и капота и разбиваются в мутные мазки на фарах. Машина вильнула и, в тот момент, когда поравнялась с «Фулкрумом», перепрыгнула бордюр на другой стороне улицы и врезалась в фонарный столб.

Раздался звук, похожий на близкий гром, – только сдобренный звоном разбитого стекла и хрустом металла, и машина просто остановилась. Остановка была настолько внезапной, что казалась физически невозможной, однако вот она. Тут же один из передних фонарей погас. Фонарный столб завибрировал, как камертон, потом накренился и под прямым углом лёг на капот машины. Машина оказалась маленькой – компакт, – и я не мог разглядеть, сколько там человек. Из-под смятого капота шёл пар.

Через мгновение у окна уже стояли все.

– Она вылетела ниоткуда, – рассказывал Виктор остальным. Говорил быстро и возбуждённо. – Промчалась по улице, перепрыгнула бордюр и врезалась. Вот это да!

Все смотрели. Мне казалось, внутри машины что-то движется, но я не был уверен. В свете единственной уцелевшей фары тёмные силуэты мелькали, как земля в вентиляторе. Мне казалось, в глаза набился песок, но это была просто темнота – давившая на витринное стекло. Дышать было тяжело.

– Не может быть, – сказал Джейк, вглядываясь в стекло. – Только не это.

Пар всё ещё вырывался из-под смятого капота. Ford Focus, похоже. Тёмно-синий или чёрный. Учитывая силу удара, держался на удивление хорошо. Фонарный столб лёг на капот, но не проломил его – а фонари вдоль Мейн-стрит, по всему центру Аннаполиса, были из тех тяжёлых, цельнолитых.

– Там кто-то шевелится, – сказала Лорен. Она говорила очень близко к моему лицу, и я чувствовал запах её дыхания – смесь скотча и жевательной резинки Dentyne. Несмотря на всё вокруг, я почувствовал, как брюки стали тесны в паху. Человеческая природа в лучшем своём проявлении.

Я вглядывался во тьму и тоже, кажется, различал движение внутри машины. Трудно было понять, ведь по машине уже ползло что-то ещё, а сама темнота, казалось, пульсировала живым дыханием, – но мне казалось, Лорен была права.

– Что делать? – сказала Тори.

– А что тут сделаешь? – ответил Деррик.

– Если они живы и ранены, – начала Тори, но не закончила.

– Наверняка много людей живы и ранены, – сказал Чарльз. Он тоже подошёл к окну. – Это не значит, что нужно делать глупости.

– Он прав, – сказал я. Лорен посмотрела на меня. Я отвёл взгляд. – Мы ничего не можем сделать.

Внутренний свет машины включился, когда дверь со стороны водителя приоткрылась на несколько сантиметров.

– Нет! – крикнули несколько человек одновременно за моей спиной.

Закрой дверь.  Я пытался мысленно послать это водителю. Закрой дверь и сиди внутри, идиот.

Но человек был оглушён и ничего не понимал. Дверь распахнулась ещё сильнее, выплеснув тусклый жёлтый свет на булыжники. Внутри, кажется, был только один человек – женщина. Одна рука слепо шарила по лобовому стеклу машины. Босая нога выскользнула и встала на мостовую. Она вытолкнула себя наполовину из дверного проёма, и я смог разглядеть копну курчавых тёмных волос и лицо – белое и бесстрастное, как деревянная маска.

– Оставайся в машине, – сказала Лорен негромко, обращаясь к водителю. – Оставайся в машине.

Остальные подхватили её слова: «Оставайся в машине… оставайся в машине… оставайся в машине…»

Один из жуков отлепился от витринного стекла и зигзагом метнулся к открытой двери водителя.

– Нет, – почти прошептала Тори.

Жук влетел в машину. Примерно секунду, может две, ничего не происходило. Потом женщина начала отчаянно биться, руки рвали курчавую копну волос, единственная нога бесполезно колотила по булыжникам.

Ещё один жук оторвался от стекла и метнулся к машине; темнота поглотила его раньше, чем я успел разглядеть, куда он сел.

Женщина вырвалась из машины. Она держалась обеими руками за голову, одежда была в беспорядке. Она выбралась на середину Мейн-стрит, пока остальные жуки отрывались от стекла и неслись в её сторону. Я смотрел, как двое из них запутались в её густых волосах – и исчезли в этой курчавой копне. Видны были только крылья, яростно хлопавшие по щекам женщины с двух сторон.

Тори закричала и отвернулась от окна.

– Нет! – начала вскрикивать Кэти Боуман. – Нет! Нет! Не надо! Прекратите! Прекратите!

Женщина наконец рухнула посреди Мейн-стрит. Упала так, словно у неё мгновенно превратился в масло позвоночник. Голова отскочила от булыжников, одна нога выворотилась в каком-то неестественном, невозможном направлении. Пока она билась и металась на земле, из темноты налетело больше жуков и облепили её. В волосы, на спину, на ноги, на лицо. Через некоторое время женщина перестала двигаться.

Тори тихо плакала в глубине зала. Кэти и Лорен подошли её успокаивать. Деррик отошёл от окна, бормоча: «Кажется, меня сейчас вырвет», – и на следующие пять-десять минут я его не видел.

Я просто смотрел. Снаружи была чудовищная темнота, и этот единственный чёртов фонарь, бьющий в пространство, издевался надо мной. Я хотел, чтобы он погас и стёр всё произошедшее. Он не гас. Чёрт.

У камина жуки в чугунной печи ожили: они гудели и жужжали, как маленькие бензопилы, в железных недрах чугунного брюха.

– В этом месте я сойду с ума, – сказал Джейк, когда взгляд его случайно наткнулся на мой, пока он отворачивался от окна к стойке.

На этот раз я положил руку на плечо Виктора. Оно было хрупким и не заполняло рубашку. Казалось, вешалка была всё ещё внутри.

– Пойдёмте. Вернитесь к стойке.

– Прости, Томми. Не могу. Стою на страже теперь. Не двинусь. Не могу.

Я подумал было возразить, но в итоге решил не стать. – Ну и ладно, – сказал я в конце концов и вернулся к стойке. Ноги были ватными; я едва ими шевелил. Когда я сел, зрение начало подёргиваться рябью и грозило рассыпаться в воздухе. Я держался изо всех сил.

Это как музыка. Это как когда музыка затихает, исчезает, и на плёнке остаётся только шелест-шорох-шелест пустоты.

Кожа покрылась потом. Что-то внутри было не так. Меня снова мутило, но я был намерен не делать этого здесь, за стойкой. Я сполз с табурета и побрёл в глубину зала в сторону туалета. Дверь туалета была закрыта, снизу пробивалась полоска золотистого света. Я прислонился к двери и постучал.

– Занято, – донёсся женский голос. Лорен, Тори или Кэти – кто разберёт.

– Прошу прощения.

Я пробирался сквозь тёмное нутро бара, задевая бёдрами столы и стулья. Здесь был аварийный выход – я обошёл его стороной. Продолжал двигаться вдоль стены, пока было куда идти. Опустился на колени и изверг в тёмный угол один воздух и слюну. Была часть меня, которая думала: встань, твою мать, и шагай прямо в ту дверь – смотри судьбе в лицо. Более того, я знал с уверенностью, что ещё один стакан – и я именно так и сделаю.

Когда рвота прекратилась, я поднялся на нетвёрдых ногах и вернулся к стойке. За стойкой лежали мокрые посудные тряпки. Я схватил несколько и понёс туда, где блевал. Лорен, Тори и Кэти уже сидели здесь – тихо переговаривались за одним из столиков. Они зажгли свечу в маленьком стеклянном подсвечнике в центре стола, и свет от неё делал их лица призрачными.

– Что случилось? – спросила Лорен, пока я проходил мимо с тряпкой, пропитанной рвотой. – Ты в порядке?

– Прекрасно, – сказал я и прямиком отправился в туалет, где сполоснул тряпку в раковине.

Из пятнистого зеркала на меня смотрело собственное отражение. Скалилось трупной усмешкой.

Знаете что – утром я проснусь в собственной кровати. Всё это окажется сном, кошмаром. Ничего этого нет на самом деле. Ничего этого не может происходить. Билли Бинс будет там в своих нелепых светящихся трусах, провонявший травкой, а я сварю свежий кофе. Мы сядем на балконе, попьём кофе и выкурим на двоих один косяк, глядя, как лодки покачиваются на швартовах, а потом, может, Бинс позовёт каких-нибудь девчонок. У Бинса всегда есть девчонки. Иногда я слышу, как они занимаются сексом у него в комнате – его методичные стоны и их девичьи вздохи и всхлипы, кровать визжит под ними, как большое морское животное, которое заставляют выполнять трюки, а потом – тишина. Послесловие. А потом немного погодя слышу, как одна из них встаёт и идёт в туалет. Слышу, как струя бьёт в воду, как открывается кран, может, кто-то ещё чистит зубы. Неважно. Главное, чтобы вот это было настоящим, а то – то, что здесь происходит – было сном, кошмаром.

Я вернулся к стойке и сел. Чей-то стакан воды выглядел достаточно соблазнительно, чтобы его стянуть. Я выпил половину и поставил обратно на стойку.

Джейк оказался рядом.

– Ты зеленоватый.

– Правда? Чувствую себя на миллион долларов.

– Ради протокола – я никогда ничего против тебя не имел, Холланд. В те разы, когда мы мутузили друг друга, я просто был пьян и случайно увидел твою рожу. Больше ничего.

Я вскинул бровь.

– Больше одного раза?

Он засмеялся.

– Ну, я просто говорю. Ты хороший парень. Слышал, у твоей группы дела идут в гору. Желаю тебе удачи.

Мысль показалась мне совершенно нелепой – и я едва сдержал истерический хохот.

Наверное, выражение лица меня выдало, потому что он сказал:

– Ты думаешь, будущего нет, да? Что после сегодняшней ночи ничего уже не будет.

– Можно и так сказать.

– Может, это и правда. Всё равно – я говорю, что ничего против тебя не имею, Холланд. Для того, чего это стоит.

Я повернулся к нему.

– Ценю, Джейк. А теперь садись, блядь, и выпей со мной.

– Ты уверен, что тебе надо ещё?

– Я делаю сегодня всё как надо, приятель.

– Эй, Скотт, – позвал Джейк. – Наливаешь?

Скотт лежал на старой эстраде, свернув полотенце под голову.

– Руки у тебя не отвалились, а где бутылки – знаешь, – донёсся его голос, и он даже не взглянул на нас.

– Меня устраивает, – сказал Джейк. Он перегнулся через стойку, взял два стакана и бутылку Jim Beam. Посмотрел на Jim Beam, поставил обратно и выбрал Macallan. – Раз уж идти – так по-крупному.

– Давай.

Он разлил напитки и поставил бутылку.

Поднимая свой, он сказал:

– За твою группу.

Я поднял свой.

– За твою незлобливость, Джейк.

Он засмеялся снова. Я видел серебряные пломбы у него в коренных зубах.

– Что это значит?

– Понятия не имею. Давай выпьем.

Мы выпили.

Было полночь, судя по дисплею телефона, когда мы с Джейком прикончили бутылку Macallan. Хихикая, как школьники, мы сидели, навалившись на стойку, пока Скотт храпел на эстраде, девушки тихо болтали в глубине, Деррик лежал на спине и смотрел в акустические плиты, подложив под голову куртку, Чарльз сидел один в нише, уставившись на закопчённый камин, а старый Виктор Пиблз нёс вахту на табурете перед витриной, облепленной гигантскими кровососущими жуками.

– Мне надо кое-что сделать, – сказал я Джейку, когда мы допили последнюю каплю скотча.

– В туалет?

– Нет, – сказал я. – Кое-что другое.

Я встал и прошёл неровным полукругом через зал. Тёмный коридор, ведущий к вестибюлю, манил меня. Я думал о том, чтобы пойти туда… о том, чтобы вытолкнуть входную дверь и вывалиться пьяным на улицу. Я был убеждён, что жуки не будут реальными, если я окажусь снаружи вместе с ними: они реальны лишь отсюда, изнутри, где мы сидели, как мыши-кормушки в террариуме в ожидании, когда змею придёт время кормить. Ха! Я ждать не стану.

Я покачиваясь двинулся по тёмному коридору к входной двери. Гардеробная и дверь, запертая против ночи. Верхняя половина двери была стеклянной, и двое крупных жуков цеплялись за неё, как ракушки-балянусы. Я стоял и смотрел на них, казалось, целую вечность. Даже поднял руку и побарабанил пальцами по стеклу. По ту сторону жуки поднимали и опускали гидравлические ноги. Те пушистые усики, так напоминавшие мне перья павлина, подрагивали на ветру. Одно из существ опустило жало к стеклу. Оно было с акулий зуб – такое же острое. С его кончика блеснула, как бриллиант, капля яда.