Текст книги "Когда музыка затихнет (ЛП)"

Автор книги: Рональд Малфи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Когда музыка затихнет
Рональд Малфи

Т. С. Элиот однажды написал, что мир закончится не взрывом, а всхлипом. По крайней мере, мне кажется, это был Элиот. (Он ещё про кошек писал, верно?) Я понимаю это так: не будет никакого грандиозного бума – ни ядерного гриба, ни ядерного холокоста, ни великой приливной волны, сметающей жалкое ничтожество под названием человечество, – но зато будет череда событий, которые поставят нас всех на колени, как военнопленных, выстроенных в ряд с завязанными глазами перед расстрельным взводом, с сигаретами, торчащими из обожжённых губ, в ожидании тьмы. Это была бы такая смерть, которую мы увидели бы заранее: те самые прославленные всадники апокалипсиса, несущиеся галопом из-за горизонта с мечами, пылающими синим огнём. Никаких тайн, никаких заговоров, никаких потрясений. Как нашествие какой-нибудь вирулентной, но незнакомой болезни, оно выкосило бы нас одного за другим, как костяшки домино. Вот что, по-моему, имел в виду Элиот, хотя я могу и ошибаться.

Как бы то ни было, я начал думать, что где-то посередине существует некая нейтральная полоса – некое пространство бытия между взрывами и всхлипами, – где мир медленно скрипит и останавливается, как наручные часы, которые давно не заводили: они идут всё медленнее и медленнее, пока наконец и неизбежно не встанут. В каком-то смысле это похоже на музыку… хотя не в каком-то элитарном смысле «теории музыки», а в самом буквальном смысле – записи песен и того, как некоторые песни, кажется, никогда не заканчиваются, а просто затихают. Понимаете, о чём я? Вставьте наушники от айпода, прокрутите до любимой мелодии и слушайте до конца. Слышите, как она затухает, не оставляя ничего, кроме тлеющей тишины из призрачных звуков, – пока не вступит следующая песня? Вот об этом я и говорю. Это угасание песни и затухание, которое за ним следует, – эта загадочная тишина, беременная тайной и трепетом. Вы когда-нибудь задумывались, сколько ещё продолжаются эти песни после затухания? Что происходит с музыкой, когда её перестают слышать ваши уши?

Я кое-что знаю о музыке. Когда всё это началось, мне было двадцать четыре года, и за два года, прошедших с момента окончания Университета Балтимора (с весьма посредственным средним баллом), группа «The Tom Holland Band» выросла из местного блюзового квартета в довольно уважаемый гастролирующий коллектив. Мы начали открывать концерты для довольно известных исполнителей блюза, джаза и ритм-энд-блюза в клубах вдоль восточного побережья, в том числе несколько раз в Манхэттене, а ангажементы позволили нам сократить часы на наших ужасных основных работах и сосредоточиться на музыкальных амбициях, тогда как прибыль от цифровых загрузок обеспечивала некоторые дополнительные карманные деньги. Впервые в жизни – с тех пор, как я вообще играл в группах, а это в той или иной мере тянулось уже чуть не десять лет, – я мог представить себе, что делаю из этого настоящую карьеру. Не в том виде, о котором я мечтал подростком – с полуголыми поклонницами, вьющимися вокруг меня, пока я загребаю миллионы и моя рожа красуется на обложке каждого журнала, – а в каком-то скромном, работящем, реалистичном роде. Похоже, успех просто ждал, пока я не соглашусь принять его, отбросив все заносчивые и нелепые притязания.

Наши иногородние выступления приходились в основном на выходные, поэтому мы грузились в фургон Джеба в пятницу вечером, перевозили аппаратуру до нужного места назначения, выступали, а потом торопились обратно, чтобы успеть на работу в понедельник утром. На личную жизнь времени почти не оставалось, вот почему Лорен поначалу ездила со мной – это был единственный способ проводить выходные вместе, когда дела пошли в гору. И хотя она никогда не жаловалась, я чувствовал, что её терпение вот-вот иссякнет. Я не мог её винить. Через какое-то время она перестала ездить, предпочитая оставаться дома под предлогом слишком большой работы или домашних дел. Я понимал, что к чему, и был с этим согласен. Но когда я понял, что не скучаю по её компании в дороге, то осознал: между нами что-то должно измениться…

Вы слышали выражение «начало конца»? Так вот, именно это и происходило в тот вечер, когда я собирался расстаться с Лорен: это было начало конца – хотя не только для нас с Лорен. По-настоящему для всего мира. Смешно, как макрос и микрос сталкиваются. Говорил ли об этом что-нибудь Т. С. Элиот? Интересно.

Изначально я решил объясниться с ней у себя в квартире, но мой сосед по комнате Билли Бинс сидел дома, курил траву и слонялся в трусах – тех самых, со светящимися черепами и костями. Я не думал, что это лучший фон для расставания, поэтому позвонил Лорен и оставил голосовое сообщение на её мобильном, попросив встретиться со мной в «Фулкруме» в центре. Потом принял душ, побрился и оделся – непринуждённо: джинсы-клёш, старая футболка «Jimmie's Chicken Shack» и незастёгнутая замшевая рубашка.

– Я заскочу в «Фулкрум» ненадолго, – сказал я, хватая ключи от машины из керамической миски на столике у входной двери нашей квартиры в Истпорте. – Ты будешь тут всю ночь?

Бинс вальяжно привалился к дверному косяку, ведущему на кухню. Он лениво почёсывал бледный плоский живот. Пучок чёрных вьющихся волос выбивался из пупка и расходился в намёке на крылья летучей мыши по узкой, птичьей груди. – Никуда идти не планирую, – сказал он, говоря вокруг тлеющего в уголке рта косяка. – Хочешь компанию?

– Не сегодня, – сказал я, натягивая куртку.

Бинс поднял брови. Золотое колечко в левой ноздре блеснуло.

– Это… сегодня?

– Да, – сказал я. – Думаю, что да.

– Не сдрейфишь?

– Нет.

– Хорошо. – Он вытащил косяк изо рта и протянул мне, зажав между большим и указательным пальцами. – Затянешься? Придаёт смелости.

Я на секунду задумался, но потом отказался.

– Наверное, мне не стоит пахнуть травой именно сейчас.

Он пожал плечами – острые, почти угловатые – и снова вдел косяк в губы.

– Наверное, ты прав, – сказал он без какого-либо подлинного интереса. – Знаешь, если это что-то значит – мне всегда нравилась Лорен.

– Мне тоже. – Дело было не в том, нравилась она мне или нет. Дело было в том, куда ведёт моя жизнь и кого я могу взять с собой.

Бинс пёрнул, ухмыльнулся и вразвалку удалился на кухню. Когда я вышел за дверь, он гремел кастрюлями и сковородками.

От нашей квартиры в Истпорте до центра Аннаполиса было езды недалеко, узкие улочки большей частью пустовали в предсумеречные часы вечера среды. Погода была ещё достаточно комфортной, так что несколько туристов праздно слонялись вдоль набережной у залива, потягивая кофе или горячий шоколад и фотографируя лодки. Значительная часть магазинов в центре уже закрылась на ночь. Это был такой тихий вечер начала октября, который я обычно любил: безмятежность мира плотнее затягивает ремни плаща вокруг горстки низких кирпичных зданий; солнечный свет отступает с булыжников Мейн-стрит; опавшие листья несутся по перекрёсткам и парковкам в холодном ветерке, пахнущем обещанием Рождества…

Но сегодня мне было не до этого. История с Лорен слишком долго бродила в голове; и хотя я был рад наконец расставить всё по местам и двигаться дальше, я чувствовал, как привычная жгучая вина прогрызает нутро, точно паразит.

Я свернул на Мейн-стрит, булыжники заставляли днище машины прыгать, как на американских горках. В это время года с парковкой вдоль улицы проблем не было, поэтому я медленно катился вдоль бордюра и как раз собирался припарковаться на платной стоянке, когда что-то взорвалось о лобовое стекло машины и заставило меня вздрогнуть. Звук был такой, словно гигантский кулак ударил в стекло. В момент удара я смотрел через дорогу на большие витринные окна «Фулкрума», пытаясь разглядеть сквозь тусклое освещение, не зашла ли уже Лорен в бар, так что эту штуку я уловил лишь краем глаза, когда она отскочила от лобового стекла.

Сила удара заставила меня вдавить тормоз; машина содрогнулась и остановилась. В самом центре лобового стекла желтоватая слизь в форме звёздочки поблёскивала в угасающем дневном свете. Я взглянул в зеркало заднего вида, ожидая увидеть раненую птицу, кувыркающуюся в воздухе. Там ничего не было.

Если бы я верил в предзнаменования, я бы в тот момент, пожалуй, пересмотрел цель нашей с Лорен встречи. В конце концов, я уже откладывал это несколько недель. Не тороплюсь ли я? Неужели Бог бросает птиц (или что это было) в ваше лобовое стекло, чтобы помешать расстаться с подругой? Неужели Ему так важны мелочи нашей повседневной жизни?

Человек посуеверней просто поехал бы дальше. Но я не верю в знамения, поэтому вышел из машины в угасающее тепло дня. По Мейн-стрит в сторону доков несло сухие листья и мусор. В другую сторону солнце опускалось за купол здания Капитолия, вытягивая цвет из неба. Я обошёл машину дважды по кругу, ожидая увидеть раненую птицу или даже летучую мышь, тупо бьющуюся о булыжники, но там ничего не было. Засунув руки в карманы куртки, я поспешил через дорогу и, глубоко вдохнув на случай, если Лорен уже в баре, вошёл в «Фулкрум».

Народу было, как обычно в среду вечером. За стойкой стояла Тори Луббок, более известная среди бывалых рыбаков, которые постоянно тут ошивались, как «Сиськи МакГи» – за пышный бюст и пристрастие к его демонстрации. Когда я вошёл, она мило мне улыбнулась. Длинные каштановые волосы она подобрала в какой-то пучок на макушке, а остальные спускались на плечи. Эта красивая улыбка напомнила мне, как давно я здесь не был.

Старый Виктор Пиблз сидел на своём обычном табурете в начале стойки, у самых окон; потрёпанная кепка Baltimore Ravens отбрасывала тень на его обветренное и закалённое временем лицо. Он прихлёбывал из пузатой кружки пиво цвета мочи. Проследив за взглядом Тори, он повернулся на табурете и поднял руку в приветствии, на которое я ответил с павловской точностью.

Через стойку Джейк Проби и Деррик Улмстед допивали своё пиво и посмеивались над чем-то смешным на айфоне Джейка. Ухоженная пара, которую я не знал, сидела за столиком у окна, разделяя порцию крабового дипа и запивая вином. В глубине зала тень ходила взад-вперёд вдоль стены; я решил, что это Скотт Смит, хозяин заведения.

Я занял табурет рядом с Виктором, чтобы видеть улицу и следить за появлением Лорен. Положил телефон на стойку и увидел, что уже четверть седьмого. Я попросил Лорен прийти к половине седьмого, рассчитав, что мне нужно пятнадцать минут в запасе, чтобы опрокинуть стаканчик-другой. Жидкое мужество.

– Привет, Томми, – сказал Виктор, ухмыляясь. Передние зубы – и верхние, и нижние – у него отсутствовали: их вышибло, когда цепная пила отдала и съездила ему по лицу; улыбка у него была, как у карпа. – Что-то тебя давно не было видно.

– Здравствуйте, мистер Пиблз. – Я пожал ему руку. – Я, наверное, был занят.

– Слышал, твоя группа неплохо идёт в гору, – выговорил он. По опыту я знал, что это не первая кружка старого Виктора Пиблза за вечер. – В прошлом месяце в «Кэпитал» даже статья была. Рад, что дело движется.

– Спасибо.

– Не давай ему зазнаваться, Виктор, – сказала Тори, наклоняясь ко мне через стойку. На ней был чёрный топ из спандекса, облегавший пышную грудь. Линия декольте, казалось, уходила чуть ли не до подбородка и была достаточно глубока, чтобы в ней тонули мысли. – Я помню, когда Томми играл у нас. – Она кивнула в сторону обветшалой эстрады в тёмном углу бара. Это место выглядело так, словно здесь когда-то стоял музейный экспонат, но теперь всё закрыто и погружено во тьму.

– Добрые старые времена, – сказал я.

– Теперь он объездил весь мир.

– Если считать ипподром в Западной Виргинии «всем миром» – тогда да, – сказал я.

– Скромник. – Тори выпрямилась. Её духи пахли сиренью. – Что вам налить?

– Что у вас на кране?

Тори перечислила привычный ассортимент, но ничто меня не привлекло.

– «Дюар» со льдом, – сказал я. Рядом Виктор хмыкнул и посмотрел на своё пиво цвета мочи с видом человека, сожалеющего о собственном выборе.

Тори закрутила прядь волос на указательном пальце.

– Видите? – снова обращаясь к Виктору. – Наше пиво уже ему больше не подходит. Теперь он пьёт, как чёртов джазовый ветеран.

– Блюз, – поправил я. – Это блюз. И потом, я пил скотч ещё тогда, когда играл на том дерьмовом старом пианино, что стояло вон в том углу.

– За одни лишь чаевые, – напомнила Тори.

– Как будто я мог забыть? Вы всегда были так щедры ко мне.

– Ты тогда был несовершеннолетним. Ты должен быть рад, что мы вообще тебя пускали.

– Куда делось то старое пианино, кстати?

– Скотт выкатил его на улицу и застрелил, как лошадь со сломанной ногой, – сказала она.

Я засмеялся.

– Она не шутит, – вмешался Виктор, энергично кивая. Он облизнул губы острым розовым языком – прямо как ящерица. – Выкатил эту чёртову штуку на задний двор и разобрал из своего помповика Remington. Сам видел своими глазами. Потом дал братьям Бреммертон по десятке за то, чтобы они загрузили куски в мусорный контейнер.

Я нахмурился, переводя взгляд с Виктора на Тори.

– Зачем он это сделал?

Тори изучала соринку, снятую с длинных каштановых волос.

– Оно ему надоело. Никто на нём не играл, кроме пьяниц, которые молотили по нему кулаками и разливали напитки на клавиши. Скотт дал объявление в «Пенни Сэйвер»: «Отдам даром в хорошие руки, если сами заберёте» – и что-то в таком духе, но желающих не нашлось. В итоге было проще разобрать его и сунуть куски в мусорный контейнер на заднем дворе.

– Братья Бреммертон сунули, – снова сказал Виктор. По какой-то причине он, казалось, был одержим желанием донести именно эту мысль. – Скотт только разобрал.

– Из дробовика, – произнёс я нараспев.

Именно на этом пианино я потерял девственность публичного выступления. На потемневшей маленькой эстраде в углу бара я вдруг отчётливо увидел призрак того старого пианино – поцарапанный и порубленный корпус, похожий на что-то спасённое со старого пиратского корабля. Клавиши были отделаны перламутром, а не дешёвым пластиковым покрытием, как на…

– Ладно, – вздохнула Тори, – один «Дюар» со льдом, сейчас будет. – Она крутанулась к другому концу стойки.

Рядом старый Виктор кашлянул в ладонь. На таком близком расстоянии я чуял его запах: смесь немытой плоти, залежалого табачного дыма и солоноватого аромата Чесапикского залива.

– Вы в порядке? – спросил я.

– Похоже, что-то цепляется, – прохрипел он. – Всю неделю дерёт глубоко в горле. – Голос у него звучал, как у старой газонокосилки. – Погода стоит не по сезону холодная. На «Старой Бекки» прямо как в холодильнике. – «Старая Бекки» – так называлась его шхуна, пришвартованная в одной из марин Истпорта, где он жил круглый год. Старый Виктор был завсегдатаем многих баров вдоль Мейн-стрит – все они находились в пешей доступности от доков. Он хорошо сдружился с хозяевами, как со Скоттом здесь, в «Фулкруме», которые, по удобному совпадению, напрочь забывали, сколько старик задолжал по барному счёту. – Переносной обогреватель тоже начудил, – продолжал Виктор, и голос его стал теперь мрачным. Когда он оторвал взгляд от пива и посмотрел на меня, лицо его было – что лицо пугала, потрёпанного бурями. Глаза – сырые маленькие камушки, похожие на серые безликие тела устриц. – Говорят, шторм идёт с побережья.

Тори появилась с моим напитком. Поставила его на бумажную подставку передо мной и не потрудилась попросить кредитную карту, прежде чем пройти к Джейку Проби и Деррику Улмстеду на другом конце стойки.

– За здоровье, – сказал я, поднимая бокал и чокаясь с пинтой Виктора. Выпил – нервно, тревожно, взвинченно – и поставил бокал обратно на стойку.

– Сегодня утром в Северной Каролине снег, – сказал Виктор, по-прежнему глядя на меня. – Слышал?

– Слышал.

– В октябре, не меньше. Люди болтают всякую чепуху про глобальное потепление, а тепла что-то не видно, когда в Каролинах в октябре снег. И у нас тоже. – Он сделал большой глоток пива и поставил его обратно на стойку. Нижняя губа поднялась, смахивая пену с верхней. Я подумал о хамелеонах и об их способности облизывать собственные глаза. – Я сижу ночью на лодке и, кажется, слышу, как шторма приходят с Атлантики. Каждую ночь они всё ближе и ближе… и скоро перейдут через Чесапик.

– Да что вы говорите? – Я слушал вполуха, больше занятый нараставшим напряжением за столиком между мужчиной и женщиной, которых не знал. Мужчина был в кремовом вязаном свитере, в брюках со стрелками и в топсайдерах без носков, а женщина – в цветастом платье с бахромчатой шалью на плечах. Похоже на туристов. Они о чём-то спорили вполголоса.

– Конечно, – продолжал Виктор. – Понимаете, я уже начинаю различать в шторме отдельные звуки – вот откуда я знаю, что они приближаются. – Он протянул руку и мозолистым большим пальцем принялся листать стопку бумажных подставок на краю стойки. – Прямо вот так. Далёкое трепетание.

За столиком мужчина в вязаном свитере отчётливо рявкнул «Нет!» своей спутнице, тут же поняв, что говорит слишком громко. Он виновато огляделся и на мгновение поймал мой взгляд. Жёсткое лицо под пятьдесят, короткие седеющие волосы и орлиные черты греческой статуи. Лет десять назад он, наверное, был красив, но сейчас просто выглядел усталым от борьбы с собственной молодостью. Я выдержал его взгляд и отказался отвести глаза, внезапно заведённый этой анонимной игрой в гляделки. Через мгновение он отвёл взгляд первым.

– Сам Том Холланд, – раздался мужской голос за спиной. Секунду спустя тяжёлая рука опустилась мне на плечо. Я обернулся и увидел Скотта Смита, хозяина «Фулкрума»: он стоял позади меня с широченной ухмылкой до ушей. Невысокий, коренастый, лысеющий, с круглощёким детским личиком карлика.

– Эй, Скотт. Как дела? – Я пожал ему руку.

– Как обычно. Ты как? Слышал, группа жгёт и рвёт, это правда?

– Наверное. Были неплохие концерты.

– Мои друзья видели вас в Филли в «Роудраннере» в прошлом месяце. Я говорил им, что ты раньше играл на пианино прямо здесь. – Он мотнул головой в сторону тёмного угла бара, где когда-то стояло пианино, совсем как Тори. – Сказал им, что знал тебя в те времена.

– Не напоминай ему об этом, Скотт, – сказала Тори, снова наклоняясь к нам через стойку. – Он теперь большая звезда.

– Да ладно тебе, – сказал я. – Хватит уже.

– Тебе нравится, Том Холланд. – В её голосе звучало что-то игриво-укоряющее, что, несмотря на возраст – Тори Луббок уже шло к сорока, – ей очень шло. – Тебе это очень нравится.

Я улыбнулся… но улыбка погасла, когда я увидел, как снаружи у бордюра остановились фары. Лорен. Я почувствовал, как сфинктер сжался, а следом – как мысленно дал себе пинка за такое трусливое малодушие. Так лучше для всех , – сказал я себе. Ни один из нас не хочет продолжать это. Всё затянулось куда дольше, чем было нужно.

Это было неправильно. Не стоило говорить ей прийти сюда. Это место было моим – я ещё до совершеннолетия ходил сюда пить, – и устраивать подставу этой девушке, которую я по-своему любил, пользуясь преимуществом родного поля, казалось трусостью.

– Надолго в город? – спросил Скотт.

– На пару дней. На следующей неделе у нас даты в Мэне. Будем работать оттуда вдоль побережья вниз. К концу года должны добраться до музыкального фестиваля в Луизиане.

Лорен вошла через дверь, задержавшись в полумраке прохода – осматривала бар. На ней была розовая вязаная шапка и красное полупальто, джинсы и чёрные кожаные сапоги до колена на высоком каблуке. Я не видел её примерно месяц, но сразу заметил, что она поправилась: лицо полное и румяное, губы покраснели от холода.

Я поднял руку, и её лицо расцвело в улыбке.

– Извините на минуту, – сказал я и Скотту, и Виктору, схватил напиток и телефон и соскользнул с табурета. – Пойду займу столик в глубине.

– Конечно, – сказал Скотт.

– Как скажешь, – пробурчал Виктор, уже поднося пиво к дрожащим губам.

Лорен встретила меня посредине бара, крепко поцеловав в губы, а одна её рука плотно прижалась к моей пояснице.

– Ты побрился, – сказала она. – Мне нравится, когда ты такой гладкий.

– Пойдём сядем. Тебе налить?

Лорен помахала Тори и заказала ром с колой. Мы прошли к свободному столику рядом со старой заброшенной эстрадой, и я сел. Лорен сняла пальто. Я почувствовал, как запах её духов с ароматом полевых цветов коснулся меня в хлопке холодного воздуха. Мы встречались чуть меньше года, но этот запах стал таким же привычным, как всё остальное в моей жизни.

– Ну как всё прошло? – спросила она, садясь рядом. – Было здорово?

– Всё прошло отлично, – сказал я.

– С одного из концертов шла прямая трансляция в интернете – не помню, с какого, – я поймала вторую половину вашего сета. Вы были великолепны.

– Спасибо. Рад, что ты посмотрела.

Тори подошла с напитком Лорен. Улыбнулась ей, потом посмотрела на меня с чем-то похожим на осуждение и ушла. Неужели она догадывалась, что я собираюсь сделать? Неужели это её почему-то не устраивало?

– За здоровье, – сказал я, чокаясь с ней, как чуть раньше с Виктором.

Лорен отпила ром с колой. Я смотрел на неё поверх края своего бокала, и меня настигла отвратительная мысль – а именно: ничто не мешает мне забрать эту девушку к себе домой и провести с ней последнюю ночь, прежде чем бросить её. Но я не успел додумать эту мысль до конца, как уже ненавидел себя за неё. В животе вспыхнул горящий уголёк, и я выпил остаток скотча одним духом.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал я, ставя пустой стакан на стол.

– Ты тоже.

– На работе всё нормально?

Вот тут она поняла, что что-то не так: глаза чуть сузились, а губы сжались с решительной твёрдостью.

– Да, – сказала она. – Нормально. Но… Том… что? Что случилось?

Я поморщился, вертя в пальцах край пустого стакана.

– Что-то не так, – сказала она. – Что это?

Через плечо Лорен я увидел, как в бар вошла молодая женщина. Она остановилась в тени неосвещённого перехода, соединявшего вестибюль с барным залом, и её белёсая фигура колебалась в полутьме, как призрак.

Лорен накрыла ладонью мою руку.

– Том,        аседьм что это? Скажи мне.

– Я думаю… – начал я, вдруг почувствовав, что во рту пересохло.

Громко и отчётливо из-за стойки Тори Луббок произнесла:

– Боже мой.

Я дёрнул взгляд к передней части бара как раз в тот момент, когда Лорен резко обернулась на своём стуле. Молодая женщина сделала ещё несколько шагов вглубь зала, резкий верхний свет потолочных ламп обесцвечивал её лицо до трупной белизны, словно из тела выкачали всю кровь. На ней был тёмно-синий свитшот Военно-морской академии с рукавами, свисавшими ниже кончиков пальцев, и чёрные леггинсы с лёгким отливом. С лицом у неё было что-то не так…

Тори перегнулась через стойку и заговорила с женщиной, чьи глаза были раскрыты широко и так же невидяще, как пара прожекторов с перегоревшими лампочками.

– Милая, вы в порядке?

– Это кровь, – тихо сказала мне Лорен.

Действительно: тонкая струйка тёмной крови бежала из правой ноздри вниз, через бледные губы. Пока я смотрел на неё – пока весь бар смотрел на неё, – она медленно повернула голову и уставилась прямо на Тори, которая всё ещё пыталась с ней говорить.

– Милая, у вас кровь. Вы в порядке? – Тори схватила горсть бумажных подставок и поспешила вдоль стойки. Она прошла через открытый лаз в барной столешнице и направилась к молодой женщине… но вдруг резко остановилась. Я не мог понять почему.

Женщина шаркающей походкой сделала ещё два шага к стойке – так ходят жертвы автокатастроф. Выражение потрясённого ужаса на её лице вызвало у меня тошноту. Я встал из-за стола, ощущая, как кожу вдруг покрывает холодный липкий пот.

Тори уронила подставки на пол – они посыпались веером. Потом сделала один машинальный шаг назад. Цвет мгновенно стёк с её лица. Виктор Пиблз тихонько сполз с табурета и, словно тень, прокрался вдоль стойки, пока не втиснулся в самый тёмный угол зала.

– Это Венди Прэтчетт, – сказал я, внезапно узнав женщину. Мы учились вместе в школе Аннаполиса, хотя она была несколькими классами старше. Я не видел её годами, и в теперешнем состоянии она была совсем не похожа на ту, которую я помнил… но, раз узнав, я уже не мог отрицать очевидного: стройная привлекательная чирлидерша с золотистыми волосами и безупречно загорелыми ногами.

Я выскользнул из-за столика и двинулся через зал. Пара за столиком у окна на секунду оторвала взгляд от Венди Прэтчетт, одарила меня любопытным взглядом и снова уставилась на неё.

– Эй, – сказал я, медленно приближаясь к ней с вытянутыми руками – как когда успокаивают дикую собаку или человека с оружием. – Эй, Венди. Это Том Холланд. Ты…

– Том! – рявкнула Тори Луббок, очнувшись от ступора. Она резко повернула голову в мою сторону. – Не подходи к ней!

– Я просто хочу…

Бесцветные щёки Венди Прэтчетт начали дрожать. Зрачки, казалось, сжались до точек… а потом глаза закатились. Где-то в пространстве за моей спиной Деррик Улмстед крикнул, что у неё эпилептический припадок, и я был почти готов с ним согласиться – пока из левой ноздри Венди тоже не пошла кровь. Да не просто пошла: сочилась, как из решета.

Как Тори и Виктор до меня, я инстинктивно сделал шаг назад, пока поясница не упёрлась в угол стойки.

– Помогите ей! – сказала женщина в цветастом платье и шали. Голос – пронзительный и натянутый, как туго закрученная гитарная струна. – Что с ней такое?

– Венди, – выдохнул я, пока сердце стучало всё быстрее за стенкой грудной клетки.

Венди Прэтчетт качалась на ногах, как пьяница, готовый вырубиться, и мне казалось, я слышу, как сухожилия в её лодыжках поскрипывают, точно старое кресло-качалка. Или, может, это стонали древние половицы под её ногами. Мне казалось, я предчувствовал падение – что я видел его мысленным взором за долю секунды до того, как оно произошло, – и уже сжимался в ожидании, прежде чем колени Венди подогнулись. Ноги сложились под ней, она полетела вперёд на полпути вниз и рухнула лицом прямо на затёртые деревянные половицы. Я услышал, как затряслись кости и завибрировали зубы в черепе – жуткий, переворачивающий желудок итоговый звук.

Ножки стульев заскрежетали по полу, и я почувствовал, вернее услышал краем уха, как за спиной поднимаются люди. Но мне было не до них; мой взгляд был прикован к телу Венди Прэтчетт, сотрясавшемуся на полу бара, словно через её мышцы пускали разряды тока. Точнее говоря, мои глаза были прикованы к затылку Венди Прэтчетт. Теперь я понял, что именно увидела Тори – то, что заставило её предупредить меня не подходить к Венди…

Рядом со мной появился кто-то. Каким-то чудом у меня хватило присутствия духа схватить этого человека за предплечье и не дать ему подойти к Венди слишком близко. Я поднял глаза. Это был мужчина в кремовом вязаном свитере – лицо жёсткое, насуплённое. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я заткнул его быстро.

– Смотрите, – сказал я и указал на то, что сидело на затылке у Венди.

Трубчатое тело существа было длиной, пожалуй, сантиметров двадцать, хитиновое, металлически-зелёное, диаметром примерно со стандартный садовый шланг. Оно изгибалось, как изящная суживающаяся дверная ручка, по затылку Венди, а тело его сужалось к заострённому жалу, из которого торчал крючкообразный стрекательный орган, напомнивший мне медвежий коготь. Даже с того расстояния, на котором я стоял – в нескольких хороших шагах, – я мог разглядеть торчащие из сегментированного панциря чёрные щетинистые волоски. Два комплекта полупрозрачных крыльев, как у стрекозы, лежали горизонтально по бокам тела – каждое с банановую кожуру. Голова существа, наполовину погружённая в светлые спутанные волосы Венди, выглядела как из фильма ужасов: мясистый овальный узел чуть меньше сливы, увенчанный двумя фасеточными глазами, напоминавшими мерцающие капли жидкой ртути. Перистые усики завивались над глазами, как кавычки, и в них – возможно, из-за их яркого аквамаринового отлива – мне почудилось что-то, похожее на перья павлина.

– Что… – произнёс мужчина в свитере совсем близко к моему лицу. Мысль осталась незавершённой.

Ноги существа я заметил лишь тогда, когда они задвигались: шесть сегментированных, похожих на прутики отростков бледно-жёлтого цвета с шипастой каймой. Они двигались, как гидравлические поршни, с механической вялостью, которая почему-то вызывала во мне тошноту. Было жутко видеть волосы Венди, запутавшиеся вокруг одной из этих ходульных ног…

Кто-то ещё толкнулся в моё правое плечо. Я думал, что это Лорен, пока не узнал хриплый голос Деррика Улмстеда.

– Какого хрена. Это… это что, жук?

Как будто поняв комментарий Деррика, насекомое подняло шарообразную голову, и купольные глаза заблестели. Тонкий прозрачный хоботок вышел из затылка Венди. Кончик хоботка был зазубренным, и я видел, как сгустки крови уходят обратно по стеблю тонкой прозрачной трубочки к голове существа. Клочок волос Венди почернел от крови. Я разглядел идеальное отверстие с монетку, просверлённое в затылке Венди.

– Господи, – простонал рядом Деррик, пока мой желудок грозил бунтом.

Рядом с Тори материализовался Скотт с мрачным лицом. Он снял с плеча влажную посудную тряпку и принялся крутить её в обеих руках. Делая несколько шагов к телу Венди Прэтчетт, он вызвал у Тори тихий скулёж.

Усики существа дёрнулись. В том, как оно повернуло мясистую овальную голову прямо в сторону Скотта, было что-то жутко похожее на собачье движение. Скотт замер в полуприседе. Рука с посудной тряпкой была откинута назад над головой в готовности ударить. Казалось, весь мир застыл на паузе и никто не может пошевелиться.

Скотт хлестнул тряпкой по затылку Венди. Кровь дугой разлетелась по полу, и кто-то вскрикнул – очень похоже на мяуканье мучимой кошки. Скотт отдёрнул тряпку, открыв огромное насекомое, явно невредимое, и приготовился для второго удара. Но прежде чем он успел снова ударить, крылья существа начали вибрировать и размываться. Как вертолёт, оно взлетело с головы Венди и зависло там, всё ещё цепляясь за Венди светлые волосы своими ходульными ногами. Потом оно метнулось с эффективностью хищной летучей мыши через весь зал. Посетители закричали и бросились врассыпную, пока тряпка Скотта бесполезно хлопала по затылку Венди во второй раз.

Я обернулся и сразу увидел: существо вцепилось в декоративный деревянный карниз, свисавший с козырька над стойкой. Его острые ноги скребли по дереву в поисках опоры – сами ноги были совершенно непропорционально большими и крепкими, и я слышал, как они скрежещут по карнизу.

Скотт свил из влажной тряпки кнут и снова хлестнул по существу. Удар пришёлся в цель, сбив его с карниза. Оно упало на стойку с отчётливым хлопком. Кверху брюхом, все шесть непропорционально длинных ног крутились в воздухе. Крылья вибрировали о столешницу – звук, похожий на вибрирующий мобильный. Пока я смотрел на него, существо сложило четыре крыла перевёрнутой буквой V, поднимая сверкающее цилиндрическое тело со стойки.