Текст книги "Пушки и колокола"

Автор книги: Роман Злотников

Соавторы: Михаил Ремер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 6

Со следующего же дня, сразу после занятий в княжьей школе, взялись за дело. И хоть плевым оно казалось Булыцкому, но юный княжич, да Тверд с Милованом отнеслись к нему более чем серьезно, подолгу обсуждая и фасон, и крой, и цвета. Наконец после двух недель мытарств согласовали эскизы.

Вот тут-то и потребовалось сукно! Много! Добротного! А где взять в княжестве, зиму лишь об одном мечтавшем: выжить?! По ткачам маститым сперва клич бросили. Мол, люди добрые, помощь нужна! Да много! А чтобы и быстрее и лепше материал, так то – по-иному ткать надобно бы. Приходите к Николе-чужеродцу: растолкует, что да как. Вот только не отозвался никто. Напрасно, отвлекшись от сует своих вечных, прибежал Булыцкий во время назначенное к крыльцу. Не удосужились ткачи знатные. Матернувшись да Ивашку со Стенькой Вольговичей кликнув, сам просителем поехал. От двери к двери. Вот только – незадача. Отказ повсюду. А еще – наставление от особо борзого бородатого типа, Тимофеем назвавшимся.

– Ты, Никола, смуту не наводи, – пышную свою бороду поглаживая, оскалился тот. – Нам и свого хватает. А что тебе надобно больше, так то, прости, – твоя беда. Плати, и будет тебе сукно. А боле надо и шибче, так за труды изволь добавить. Ты, думаешь, один, что ли, у нас? Сукно нынче – дорого, да и на то покупатель всегда есть. Так что, Никола, тебе надо, ты меня и уговаривай. Да брата мого не тревожь, – уже совсем с издевкой прогудел тот. – Дадоны, что ли, даром работать? Плати вдвоя, так и будет тебе, чего надобно, да сколько пожелаешь! А нет, – расхохотался бородач, – так и не беспокой почем зря.

– А рожа не треснет? – набычился на это пришелец. – Тебе вон на пряжу цену обронили! Чего руки выкручиваешь?!

– Обронили – благодарствую, – расплылся тот в презрительной улыбке. – Так то – пряжа. А на сукно цен никто ниже и не давал. А не нравится чего, так ты, как пряжу, сам и делай.

– Ну, спасибо, Тимоха…

– Тимофеем Евграфьевичем меня кличут, – высокомерно перебил тот.

– То для брата твоего – Тимофей Евграфьевич, а для меня – Тимоха! – Ткач, не слушая дальше, развернувшись, дверь перед носом просителя захлопнул. – На коленях, Тимоха, приползешь! Ох, слово мое помяни! По миру ведь пущу!

– Через князя надо бы, – сплюнув, посоветовал Ивашка.

– Прав ведь – сколько ни даст, все укупят, – добавил Стенька. – А тут еще и ты. На что ему забот сверх тех, что уже есть?

– Больно чести много, шельму каждую именем князя уговаривать. Пущу ведь, песьего сына, по миру!

Теперь появление усовершенствованного ткацкого станка из новинки очередной в дело чести превратилось… А тут-то, как по заказу, и вспомнил Булыцкий про мужичка, что в доме теперь уже покойного Феофана видел: Онисима. Вроде говаривал тот, что сам – не то ткач, не то суконщик. Тоже вроде не жировал и, по прикидкам преподавателя, должный согласиться к эксперименту. Вот только как отыскать его, пенсионер не представлял. Тут Милован в помощь и пришел. Отыскал того дружинника – Тита[73]73
  См. книгу вторую «Тайны митрополита».


[Закрыть], который, поворчав, привел товарищей к дому искомому.

– Ты, Никола, вот чего, – уже у двери, насупившись, прогудел тот, – слова не держишь своего.

– Чего?! – трудовик остолбенело уставился на бородача.

– А того, – отвечал мужик, – что ворогов скручивать научить обещал, а сам-то – кукиш! Утек!

– Обещал, – вспомнив тот разговор, согласился пожилой человек. – Да только ты напраслины не городи! Никуда я не утекал. Вон, как был при хоромах княжьих, так и остался. А ты, чем пустобрехствовать, сам бы подошел да спросил. Или, думаешь, мне за каждым гоняться – радость? Тебе надобно, ты и ищи меня!

– Не серчай, – Тит примирительно поднял руки. – Твоя, Никола, правда, а я – не прав был. Прости.

– Бог простит. Пошли?

– Пошли, – Тит властно толкнул дверь.

Из сеней пахнуло ладаном и горелым воском, а из самой избы донесся протяжный женский плач.

– Мир в ваш дом, – не замечая этого, дружинник распахнул хлипкую дверь и вошел внутрь слабо освещенной лучинами и зажженными свечами комнаты. На лавке, головой к красному углу лежал укутанный рогожками иссушенный пожилой человек, в котором хоть и не без труда, но признал Булыцкий того самого горемыку.

– Что с ним?! – разом стихомирившись, вполголоса, так, словно бы боялся потревожить умирающего, поинтересовался пришелец у стоящих на коленях женщин разного возраста.

– Угорел, милый! Угорел, соколик, – трясясь от плача, отвечала самая пожилая из них; судя по всему – жена умирающего. – Знобуха да трясуха[74]74
  Знобуха и трясуха – по славянским поверьям, сестры, приходящие во время болезней.


[Закрыть] окаянные в гости пожаловали, так и угорел! Уж и день который жаром полышет! – причитая, продолжала та. – Уже и свечки перед всеми святыми, и в церквях – мольбы, а все одно – угорает!

– А с чего сестрицы те пришли? – подойдя вплотную к несчастному, поинтересовался пришелец. Выглядел Онисим ужасно, и было понятно, что вряд ли хоть какие-то средства из арсенала Николая Сергеевича тут в состоянии помочь. Просто хоть для очистки совести, да должен был тот убедиться, что все действительно безнадежно. – Голод или поморозился где? – приподняв кончиками пальцев рогожку, тот откинул ее в сторону. В нос сразу же ударил сладковатый запах гниения. – Что с ним? – морщась, трудовик уже бесцеремонно принялся осматривать умирающего, почти сразу наткнувшись на огромное влажное пятно с правого бока.

– Так крышу ладить полез и не удержался, соколик! – давя рыдания, проскулила пожилая женщина. – Бок, милый мой, распорол! А оно и сестрицы-то – тут как тут!

– А почему не обратились?! – вспылил в ответ Николай Сергеевич. – Вон, зря, что ли, при храме для таких, как он, лазарет организовали, а? Поглядели бы, рану промыли да уход назначили!

– Так Фрол запретил! – затряслась в плаче та, что помоложе. – Сказал: «Воля на все Божья. Человек предполагает, а Бог – располагает».

– Кто?!

– Отец Фрол.

Ох как дыхание перехватило у Булыцкого! Он-то делом наивным думал, что организованный при храме аналог приемного покоя[75]75
  См. книгу первую «Спасти Москву».


[Закрыть] настолько хорош, что и народу хворого поуменьшилось. С недугами так здорово, думал, ладить научились, что уже и забот у лекарей убавилось. А тут – вот оно что! Оказывается, то Фрол своевольничать начал, именем Киприана прикрываясь! Или то сам владыка опять за старое взялся?! Хотя навряд ли. После ночи той памятной переменился тот. И не из страха за гнев княжий, а похоже, действительно к пришельцу отношение свое попеременил, уверовав, что не от дьявола тот, но от Бога.

– Нож дай, – раздраженно бросил он притихшему Миловану. Бородач безропотно протянул ему клинок. Поморщившись, пришелец и так и сяк начал вертеться над умирающим, пытаясь половчее подойти, чтобы срезать кусок загрубевшей от выделений материи.

– Уйди, Никола, – забыв уже и про цель визита, и про онемевших от такой бесцеремонности хозяйку дома и ее помощниц, Милован взял в руки нож и несколькими ловкими движениями вспорол материю.

– Фу, ты! – поморщившись от вида вздувшейся, посередине почерневшей, но окантованной ярко-красными рубцами язвы, пенсионер отпрянул назад. – Хоть промывали?! – глядя на ранение, продолжал он.

– За отцом сразу же отправили, так он молиться и велел за спасение души раба божьего Онисима, – практически хором отвечали бабы.

– Рану промывали?! – повторил свой вопрос гость.

– Отец Фрол не велел, – испуганно замотала головой старуха.

– Не велел?! Что говорил: «нельзя»?

– Ничего не говорил, – испуганно залепетала в ответ самая молодая. – Молитесь, говорил, за спасение души…

– Не вопрошали, стало быть, так?

– Так в руках все божьих-то, – запричитали женщины.

– Тьфу ты, пропасть! – в сердцах выругался пришелец. Умирающий вдруг издал протяжный стон и, выгнувшись на жестком своем ложе, дернулся, в одну секунду успокаиваясь.

– Отдал Богу душу, – смиренно перекрестился стоявший в углу Тит.

– Дьякона кличьте, – раздраженно крестясь, проворчал пришелец из грядущего. – Пошли отсюда, – развернувшись, он наткнулся на забившихся в угол мальцов. Сидя на лавке, те, спрятавши носы под рогожкой, испуганно наблюдали за происходившим. Причем самому взрослому на вид больше двенадцати лет ну никак нельзя было дать. – Ты, что ли, старшим теперь будешь? – поглядев на него, поинтересовался пенсионер.

– Ну, я, – пискнул в ответ тот.

– Сошлись, что ли, поздно? – обратился к старухе Николай Сергеевич.

– Тохтамыш старшеньких-то повысек, – зашлась слезами та. – Вон вдовушки теперь все трое!

– Делать что умеете? – переведя взгляд на детей, поинтересовался трудовик.

– Тятька с братьями пряжей да сукном торговали, – насупившись, отвечал тот.

– А брали где?

– А что делали, то и продавали.

– А сами как? – мужчина заинтересованно посмотрел на отвечавшего. – Сдюжите? Есть на чем полотна ткать-то?

– А чего спрашиваешь? – в меру дерзко отвечал старший.

– А может, по миру не хочу, чтобы пошли, – усмехнулся в ответ мужчина. – Вот и калым предлагаю на харч в обмен. Или нелепо тебе такое? Как нет, так я и дальше пойду. Я-то в знак уважения к покойному в дом ваш и пришел.

– Чего выткать-то? – уходя от прямого ответа, деловито поинтересовался пацан.

– А сукна доброго.

– Сукна? – задумчиво переспросил паренек. – Сдюжу, – решительно подняв глаза, отвечал тот.

– Вот и лад, – усмехнулся в ответ пенсионер. – Третьего дня пряжи принесут от меня, – деловито распорядился он. Потом, поймав недоуменный взгляд мальца, добавил: – Счету небось не обучены?

– Нам счет тот и не надобен. Не ткачей то дело, – важно отвечал паренек. – Тятька говорил… Он только и умел считать, – чуть подумав, закончил пацан.

– Ты теперь за старшего, тебе и решать. Третьего дня, после утрени, тебя ежели дома не окажется, другим калым отдам.

– Обучишь счету твоему, окажусь, – мрачно отвечал тот.

– Звать как?

– Ершом и звать.

– Где Никола-чужеродец живет – ведомо?

– А кому неведомо-то?

– Завтрего дня и жду после утрени. Мальцов счету обучаю. Приходи, – снова вспомнив незатейливый мотивчик «Самары-городка», пришелец вышел в сени.

– Слышь, Никола, – уже на улице окликнул пенсионера Милован. – А не слишком щедр ты?

– А тебе-то что? Из своей мошны плачу.

– А чем тебе маститые мастеровые не любы-то?

– Чего не любы? – Николай Сергеевич лишь пожал плечами в ответ. – Борзы уж чересчур! Да и дерут не по-божески.

– А мальцов-то куда? Опыту ж с гулькин нос.

– Значит, переучивать проще будет.

– Опять чего удумал? Неймется тебе, я гляжу. Чего в этот раз?

– Как слажу, так и расскажу.

– Ну, Никола, я того, – осторожно привлек к себе внимание Тит. – Когда подойти-то?

– А ты, – трудовик очнулся от своих думок. – После обедни. Ведаешь, где мальцов наукам ратным обучают?

– А то! Ведаю, конечно, – детина расплылся в довольной улыбке.

– Так и подходи туда. Ты только чего не думай… Сам учиться с тобой на пару буду.

– Даст Бог, так и ладно все будет, – радостно отвечал тот.

– Чему учить-то собираешься? – поинтересовался Милован, когда сопение дружинника утихло.

– Врагов скручивать.

– Опять премудрость из грядущего? – уважительно кивнул бородач.

– Типа того, – уклончиво отвечал пришелец, не желая пока вдаваться в подробности. Хотя такой ответ более чем удовлетворил Милована.

– Николай Сергеевич, прокатиться изволь! – Перед товарищами возник уже знакомый кузовок. – Смотри, как ты велел, все сделано, – Стенька весело кивнул в сторону порядком изменившегося транспортного средства. Теперь уже – не просто деревянный ящик, устланный кое-как рогожкой, но уже паланкин с претензией чуть ли не на роскошь; аккуратно обитый изнутри красным сукном, с подушками под поясницу да козырьком тряпичным, защищающим глаза от солнечного света.

– Народцу-то сразу и поприбавилось, как по-твоему сделали! – подхватил Ивашка. – Один такой кузовок на всю Москву.

– Здравия вам, Вольговичи, – усмехнулся пенсионер, глядя на взмыленных парней; видать, день у них задался, и отбою от желающих прокатиться не было. – Умаялись небось. Роздых бы взяли.

– В мать-сыру землю как сляжем, так и роздых будет, – весело отозвались парни. – Нам нынче чем ноги шибче, тем деткам сытнее. Уважь, Николай Сергеевич, дозволь за милость отблагодарить.

– По-вашему будь, – кряхтя, пенсионер забрался в тряскую конструкцию.

– И ты, мил человек, – обратился Ивашка к Миловану.

– Бо другу Николая Сергеевича и от нас – почет, – подхватил верный Стенька.

– А женки не засрамят, что так возите? – усмехнулся в ответ бородач, но в кузовок забрался.

– Женкины дела – дом содержать да с детьми тетешкаться, – разом приподняв конструкцию, потяги стронули ее с места. Сделав несколько неуверенных шагов, они, сподобившись, принялись разгоняться. Сначала до скорости шага неторопливого, потом до широкого шагу, а затем, раскочегарившись, и до бега. – Моя женка Николу благословила да наказ дала; что с голоду подохнуть не дал, за «спасибо» до гроба самого возить его! – на бегу ухитряясь и разговаривать, и на пешеходов покрикивать, и шуточками разухабистыми с коллегами по ремеслу перекинуться, и дыхание не сбить, крикнул Ивашка.

– Куда отвезти-то?! – тут же подхватил Стенька.

– Домой вези!

– Ну, держись!

Конструкцию угрожающе кренило и качало из стороны в сторону, и то и дело казалось, что вот-вот, но перевернется кузовок к чертовой матери. Пассажиров нещадно трясло, когда молодые люди перепрыгивали ухабины, мостки или лужи, но Николай Сергеевич уже привык, ибо это не первая его поездка была, а Миловану, несмотря на весь этот дискомфорт, она явно нравилась. Не будь у пришельца сейчас голова забита текущими проблемами, так и подумал бы он над повышением уровня комфортности кузовка, однако в этот раз повременить решил. А тут – и к дому прибыли.

– Ну, женушка, встречай хозяина, – едва зайдя внутрь, приветствовал Булыцкий занятых на прядильных станках женщин; как на подбор у всех – двухколесными, – да накорми мужчин, чем Бог послал.

– Дня доброго, тебе, супруг мой. Здравия тебе, Милован, – с бабьего кута, тепло улыбнувшись и придерживая округлившийся животик, вышла Алена. Приветствовав пришедших, она, поглядывая на мужа, продолжала: – Никола снова ни свет, ни заря по заботам сорвался; оно уже и волос бел, а все одно кипучий.

– Так то – и лад, – хмыкнул Милован. – Оно при мужике кипучем – и баба довольна. А ежели так, то и лад в доме-то, и деток лавки полны.

Кликнув дворовых, женщина принялась готовить стол, раскладывая приборы: вилки, при виде которых Милован лишь поморщился, ложки, да плошки под супец наваристый, да кашу злаковую. Тут же подбежали и девки, которые, ловко орудуя ухватами, вытащили из печи котелки с яствами да кувшин с топленым молоком[76]76
  Точной датировки появления этого исконно славянского напитка нет, однако его появление напрямую связано с длительным томлением молока в русской печи. Таким образом, можно предположить, что широкое распространение оно получило примерно на век позже, хотя в определенных кругах оно должно было быть известным давно (из жизнеописания Ильи Муромца: до тридцати лет сидел на печи да ел калачи. Примерная датировка годов жизни богатыря – XII век).


[Закрыть], так любимым пенсионером еще с детства.

– Это чего? – недоверчиво покосившись на сосуд, поинтересовался гость.

– Молоко топленое. Ладная штука, да только тебе для начала – чуть. Вдруг чего? – вспомнив, какую злую шутку сыграл с его товарищем Синекод[77]77
  См. книгу первую «Спасти Москву».


[Закрыть], предостерег пожилой человек. – То моему брюху – услада, – до краев наполнив глиняную кружку, аж крякнул хозяин дома, махом осушив емкость. – Или квасом угощать?

– Мне бы квасу лучше, – покачал головой гость. – Оно боязно как-то.

– Ну, гляди, тут – хозяин-барин, – веско закончил трудовик. – Бо напиток – страсть какой добрый[78]78
  Топленое молоко обладает целым рядом полезных свойств, в том числе и положительным влиянием на сердечно-сосудистую систему (одна из болезней Дмитрия Донского – проблемы с сердцем: «Худ здоровьем» – так об этом пишут летописи).


[Закрыть]. Князю, вон, ох, как по душе пришелся.

– Княжий, говоришь, напиток, – и так, и сяк прикинув, согласился наконец Милован. – Ну, так и грех отказывать-то. Кваском и разбавлю, ежели чего.

– Эгей, Милован, – остановил того Николай Сергеевич. – Ты одно что-то давай; либо молоко, либо квас. Иначе с брюхом умаешься.

– Давай напитку тогда княжьего, – решился бывший лихой.

– Пожалуйста. – Вторая кружка наполнилась золотисто-коричневым напитком.

– Нехудо, – пригубив напитка, оценил гость.

– На здоровье, – усмехнулся в ответ Булыцкий. – Матрена сегодня в гости обещалась. Научим. Зря, что ли, печь тебе сложили?

– А чугунков дашь? – тут же оживился мужик. – Один хоть?!

– Ох, Милован, по миру пустишь, – усмехнулся в ответ тот. – Сам же знаешь: чугунки нынче – ох, как дороги. Не укупишь!

– Да знаю я, – расстроенно хмыкнул его собеседник.

– Этот и заберешь, – Булыцкий кивнул на стоящую посреди стола емкость. – Как кашу утолкуем.

– А ты как?

– А я себе успел сделать. Вон, Матрене и отдадим.

– Ох, благодарю, Никола! – на радостях поклонился бывший лихой.

Отобедав, мужчины умахнули к казармам, где пацанье под руководством Тверда отрабатывали штурм насыпи. Выстроившись в две шеренги, где первая, выставив вперед выполненные в полный рост фанерные щиты, защищала от летящих стрел с обломанными наконечниками вторую, идущую с мечами наготове. Длинная цепь уверенно продвигалась вверх, отплевываясь в ответ такими же не смертельными стрелами, атакуя защитников.

– Тверд, а не перебьют твоих, пока так ползти будут?! Лучнику хорошему отрада в ряд плотный стрелы пускать, – поглядев за происходящим, поинтересовался Булыцкий.

– А щиты на что?! – отвлекшись от действа, отвечал однорукий дружинник. – И то, – ежели ворог худой, да времени на приступ – с гулькин нос. Сами еще учимся, – выдохнув и чуть поостыв, добавил он. – И так и сяк приноравливаемся да команды слушать учимся. Гляди! – набрав воздуху в грудь, Тверд выдал несколько трелей из болтавшегося на шее свистка. Картина атаки тут же изменилась: длинная цепочка, разделившись, разбилась на несколько десятков отдельных атакующих звеньев по три человека, укрывшихся за двумя щитами. Обгоняя друг друга, пацанье с радостным воем ринулось вверх, на штурм воображаемой крепости.

– А с лестницами приставными как?

– И с лестницами слава Богу! – улыбнулся в ответ дружинник.

– Ты вот чего, Тверд. В грядущем для лестниц таких во какую штуку придумали, – взяв в руки мечик и развернув кусок бересты, трудовик живо накидал чертеж зацепного устройства по типу того, что используют пожарные в штурмовых лестницах.

– Ладная вещичка-то, – кивнул Тверд. – С такой сшибить – дело мудреное; самому ох как высунуться надо. А и карабкаться вверх по такой – дело непростое. Да с лестницы твоей на стену запрыгнуть, кажись, дольше, чем с приставной, – продолжал рассуждать бывший рында. – Да и дорога вещичка-то, раз с железом.

– Тут, – учитель пожал плечами, – тебе видней. Ратных дел мастера – вы с Милованом, а не я.

– Говаривал ты, помнится, – сменив тему, подошел бывший лихой, – что в грядущем твоем стены уже и не нужны будут?

– Ну, говаривал, – пожал плечами тот. – Да потому, что так и есть-то.

– А на кой тогда лестницы штурмовые? – дружинник озадаченно посмотрел на собеседника.

– Так то не для приступа. То – огонь гасить. Пожар, ежели в доме высотой втрое, – тот кивнул на маковку Кремля, – как наверх-то подняться, кроме как с лестницы такой?

– Так пока доберешься, и сгорит все!

– Из камня да плинфы в грядущем домам быть, – отвечал Булыцкий, на что Тверд лишь почесал уцелевшей рукой подбородок, а Милован пожал плечами.

– Никола, – воспользовавшись замешательством, привлек к себе внимание неслышно подошедший Тит, – а поучать когда возьмешься?

– А ты откуда взялся?! – пенсионер от неожиданности аж подпрыгнул.

– Так ты и велел: приходи после обедни.

– А, – протянул пришелец, понимая, что действительно звал его, да позабыл совсем, и теперь даже не знает, с чего начинать, ибо и сам с боевыми искусствами знаком лишь потому, что пацанов своих еще черт-те сколько лет назад в видеосалоны фильмы с Брюсом Ли смотреть водил. – Ну, пойдем, Тит, – порыскав взглядом и заприметив болтавшиеся на перекладинах чучела, в которые мальцы, обучаясь стрельбам из лука, пускали стрелы, повел за собой преподаватель. Ему ведь, за успехами потешников наблюдая, и самому ох как интересно стало: а вдруг удастся то же самбо, ну или хотя бы подобие его, на несколько веков раньше предложить?! Будь так, непобедимыми станут тогда полки княжьи; хоть с оружием в руках, а хоть бы и без него.

– Ну, так и чего, – когда преподаватель остановился перед болтающимися тюфяками, поинтересовался Тит.

– Бей, – коротко приказал тот сопровождающему.

– Чего, прямо так сразу и бей? – оторопел дружинник, переводя удивленные взгляды с чучела на пришельца.

– Так сразу, – коротко кивнул пенсионер. – Как будто в морду засветить хочешь.

– Ну, – пожав плечами, Тит, мощно замахнувшись, двинул по цели, едва сам при этом равновесие не потеряв.

– Еще раз.

– Что, опять бить?!

– Бей!

Снова пожав плечами, бородатый детина от души саданул по тюфяку. И еще раз. И еще.

– Уморился, – через несколько минут тяжко выдохнул дружинник.

– Меня теперь, – достаточно понаблюдавший за движениями мужа, распорядился пенсионер.

– Да ты что, Никола, сказился?! – оторопел от такого Тит.

– Бей, – твердо повторил Николай Сергеевич. – Как тогда, у дома.

– Ну, – замялся в ответ Тит и вдруг, широко размахнувшись, занес для удара кулак. Ждавший именно этого трудовик резко подался вперед и, буквально воткнувшись в противника, неловко вцепился в кисть, пытаясь вывернуть ее вниз, заваливая дружинника на спину. Вышло, конечно, не очень прытко. Сам до того боевыми искусствами не занимавшийся, пришелец неловко растопырил ноги и, потеряв равновесие, ухнулся на землю вместе с Титом. Впрочем, того такой конфуз нисколько не смутил, а, напротив, даже озадачил.

– Мудрено, – поднимаясь на ноги и помогая подняться Булыцкому, прогудел тот. – Только самому валиться негоже.

– Знаю, – кивнул школьный преподаватель. – Только для меня наука эта – то же, что и для тебя. И разница только в том, что я про нее ведаю, да хоть и краем глаза, но видел. А теперь с тобою на пару и сам учусь. А ну, давай еще раз, – отдышавшись, попросил он. – То же самое, без прыти только. Иначе попробую.

– Как скажешь, – пожал плечами дружинник.

– Балакай меньше, – проворчал в ответ пенсионер. Снова замах, и снова неуклюжая попытка броска. И снова. И снова. То так, а то иначе ноги переставляя, то одно бедро, а то и другое подставляя, экспериментировал пришелец, по наитию выискивая, а как ловчее и правильней-то. – Роздых! – наконец, как показалось ему, найдя и запомнив движение, без сил опустился на траву пожилой человек.

– Мудреная наука у тебя какая-то, – потирая намятые бока и покряхтывая, присел рядом Тит.

– Слушай, – не желая уходить в сторону, принялся объяснять пришелец. – В морду дать – оно тоже дело непростое. Можно так, а и иначе можно. Как ты, с замахом. Прямой, снизу. Кто-то сноравливается и ногой. Так вот, ты слушай, – видя, что собеседник собрался возразить, продолжал Булыцкий, – остановить, удар отвести да против ворога его же силищу развернуть – вот она, наука грядущего. Только освоить ее – труд великий… Через повторы, боль, пот и кровь.

– Это как так: ногой в морду? – с трудом переводя дыхание, просипел бородатый мужик. – Не дотянешься ведь!.. Ишь ты! Ногой! Да и на что? В сече ты, что ли, кулаками махать будешь?

– Умеючи – дотянешься, – уверил его Николай Сергеевич, а потом, подумав, добавил: – А в сечах и ни к чему, пожалуй… Порубят ведь.

– И что выходит, – с трудом переводя дыхание, просипел собеседник, – каждый день, что отрок скакать, да за то, что и не надобно совсем?

– Выходит, так, – кивнул головой трудовик.

– Ты, Никола, прости, но не про меня наука такая, – сипя, помотал головой тот. – Животики, они дороже. Вон, бока поотшибал все, падаючи. Да еще и ни за так.

– Я сейчас бить буду. Мне бока помнешь.

– Негоже, Никола, людям в возрасте дурачиться, как дитям малым.

– С чего?

– А с того, что – срам.

– Сыт ежели по горло, так и говори, – оскалился преподаватель. – Думал небось, что все разом и как на скатерти-самобранке: само собой. Да и ни за так, то ты лишку хватил. Откуда знать-то?

– Ты лучше против конников что удумай. Вот оно – дело доброе даже и в сече. Спешить с коня, да так, чтобы самого живота не лишили.

– В сечах ни разу не рубился, а тут тебе – против конника что дай.

– Так ты и кулаками махать, сам говорил, не научен, а взялся.

– Ты не путай. С кулачником можно и так и сяк. И медленней попросить, и замереть, и повторить. А коню поди ты что объяснять. Сшибет, а пуще затопчет. Нет, Тит, тут мне не по силам. Сам возьмись, дружинник ведь! – неожиданно предложил Николай Сергеевич.

– Прости, Никола, – Тит решительно мотнул головой, поднимаясь на ноги, – не помощник тебе тут я, – сказав это, он, сопя, поковылял прочь.

– У, черт! – беззлобно выругался вслед пенсионер. Впрочем, другого он и не ожидал. То уже, что Тит сам напомнил про древнюю свою просьбу, а паче еще и пришел в указанное время и место, а еще и что думает об этом рассказал – уже спасибо. Хотя, конечно, жаль, что ушел. Разошелся преподаватель и даже во вкус вошел. Ну, разве что действительно бока намял, даже и не падая. А каково Титу сейчас, так и представить себе Николай Сергеевич не смог. – Ты хоть в баню сегодня приходи! – крикнул он вслед товарищу. – Кости прогреешь после наук!

– Спасибо тебе, мил человек, – развернулся тот. – Да честь больно велика… Вон не сдюжил, а еще и в баню!

– Я, думаешь, сдюжил, – проворчал в ответ трудовик. – У самого все ломит. Ежели в баньке не распариться, так и завтра разогнуться – беда!

– Благодарю за приглашение, – придерживаясь за бок, просопел Тит.

– После вечерни и приходи. И телу роздых, и костям – отрада.

– От Бога ты человек, – поклонился в ответ тот.

– Каков есть.

Удивительно, но вопреки годам своим расцвел, помолодел Николай Сергеевич: румянец на щеках заиграл, да повадки медвежьи, кои, казалось, навсегда прилипли со времен преподавательской деятельности, куда-то улетучились. Уже и улыбаться начал пожилой человек, и каждый Божий день с благодарностью встречал и провожал, да не так: «День откоптил, и слава Богу!», а по-настоящему! До восторга! Раньше, бывало, до школы только доковылял, а уже устал, а тут живчиком с утра до ночи носится – и ничего. И мысли худые мало-помалу улетучились. То, бывало, без анальгина и дня не представлял: к обеду по черепушке боль пульсирующая растекаться начинала от бед каждодневных да общения с клоунами типа БКМ-а[79]79
  См. книгу первую «Спасти Москву».


[Закрыть]. Ну да и ученики хлопот добавляли. Булыцкого, воспитанного еще в жестком советском духе, до трясучки бесила их вольготно-неуважительная манера общения со старшими. Ну и понимание само, что он в школе – так, экспонат в музее. От безысходности и от безденежья. И все задумки пенсионера: как то музей краеведческий да артель по производству валенок – скорее лично для души. Доказать себе самому, что еще есть порох в пороховницах. Начальству же – так, средство утихомирить буяна да по телеканалам, пусть бы и местным, но засветиться. Ну и то, что в итоге отжать можно было, простите, обменять на айфон последней модели.

Здесь же ничего этого и в помине не было. А была востребованность навыков и знаний, почет и уважение, даже со стороны великого князя, не говоря уже о мальцах, был свой дом с печью и радость от успехов. А еще – женка на сносях, да воздух свежий, да пища не из опостылевших сетей. К тому – физические нагрузки: покосы, кузница, да и просто ходьба, а со дня сегодняшнего еще и искусства боевые. И баня по-черному как минимум раз в неделю. Подтянулся Николай Сергеевич, окреп. Уже и тоска по дому да оставшимся в грядущем родным отпустила, уступив место деловитой мудрости да хватке крепкого хозяйственника, к которому уже и соседи нет-нет, да за наказом дельным обращались. И это, между прочим, трудовик считал одним из главных своих достижений.

Послав домой с наказом о том, чтобы баню готовили, мужчина отправился в мастерскую к Лелю. Завтра поутру на сенокос собирался, да не просто так, но с новинкой очередной: прототипом велосипеда. Так, чтобы не на плече косу тащить, но, привязав к перекладине, спокойно довезти.

Зима ох как тяжко прошла; лошадей, и без того немногочисленных, забили. Кто-то – чтобы семью прокормить. Кто-то – выбирая между буренкой и лошаденкой; ведь не удержать обоих было. Вот и получилось: тех меринов, что покрепче, успели выкупить, распределив в том числе и по конюшням вновь прибывших бояр. И вот теперь соседям помогали с пахотой, дав уже наказ Ждану верному: выбирать из более чем тридцати лошадей самых выносливых и крепких, случки устраивать да потомство от них получать и уже самых могучих из жеребят дальше скрещивать. Но то – на грядущее, а сейчас – самодвижущийся механизм.

Если кому далече идти, так и все: телеги есть, а запрягать в них – некого. Пешком и иди. Хорошо, кому раз в сезон! А каково тем же коробейникам?[80]80
  Коробейник – мелкий розничный торговец, торговавший с «лотка», т. е. с короба, который носил с собой. В оригинальной истории появился намного позже.


[Закрыть] Вон нужда погнала горемык по селам по соседним скарб нехитрый предлагать. Хоть бы и за харч или за ночлег. Да хоть бы и в обмен на что-то, что в городе потребно. Тут, правда, и смекалистые объявились. Те, кто не просто уныло от двери к двери бродил с коробом, как с ярмом на шее, но какие-никакие, но балаганчики на потеху публике устраивали, товар свой сбывая, где-то в артели объединяясь, да так группами и бродя. Тех уже и ремесленники нанимать начали, чтобы те товары их предлагали. Вон Никодим с Лелем, объединившись, артель смастрячили, да коробейников удалых наняв, поделки свои нехитрые выменивать направили; свистульки там всякие да фигурки деревянные. Так сам Булыцкий идей подкинул: брусочков навроде тех, что у «Лего» видел, напилить, да кукол глиняных – мальцам на потеху. А еще наказал товарищам своим клеймо сделать. Такое, чтобы народец-то различал добротные штучки от безделиц. Кивнули те да побежали исполнять, сами того не ведая, создав первую на Руси корпорацию. А Булыцкому уже в том отрада, что и призадумался люд: мол, получается и не натуральным обменом одним жить, но и на деньги мену вести. Тут, правда, другая беда вылезла: денег толком-то и не было. Рубли – так те только для самых богатых. В посаде – так и вообще не видывал их никто. Чешуйки серебряные, хоть и мельче были, да и чеканились уже чуть ли не в каждом княжестве на свой лад, да и все равно – немного их, да и до посадов небогатых и не доходили вовсе. Теньга? Так ту вообще, кроме князей, и не видывал никто. А вот то, что как-никак, но обмен развиваться начал, должно было подтолкнуть к актуализации денежного оборота. Вот только другая беда вылезла: металлу для мелких монет и не было. Медь вон диковина, и деньги из такой чеканить – расточительством было. Да и с серебром тоже – беда. Петр Великий, вон, аж в Забайкалье первый прииск серебра открыл[81]81
  Имеется в виду «Нерчинский завод».


[Закрыть]. Второй – тоже не в ближнем свете: аж на Алтае. Но то все – у Орды. А ближе… Урал, что-то – в Башкортостане. Были вроде в несуществующих еще Архангельской и Мурманской областях, но туда путь – через Нижегородскую республику. А там – выход к Студеному морю, пушнина, рыбный промысел да шведы. А еще – регион, через который началось движение Руси на Казань[82]82
  Основные силы русского войска в походе на Казань двигались вдоль рек Теша и Аладырь; через южные районы Нижегородского княжества, в то время уже входившего в состав Руси.


[Закрыть], Урал да в Сибирь. А еще – соляные промыслы опять же пока не основанного города Балахна. Это, вспоминая из многочисленных источников, лекций и конференций по истории, на кои пенсионер приглашался в качестве председателя комиссий, и рассказывал при каждом удобном случае Николай Сергеевич внимательно выслушивающему князю. А с месторождениями меди – беда. Не мог упомнить Булыцкий ничего про них, кроме того, что где-то на Урале… Вот и получалось, что без монет – и ни о каком денежном обороте речи в принципе идти не могло.