Текст книги "Тайны митрополита"

Автор книги: Роман Злотников

Соавторы: Михаил Ремер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Шестая часть

Теперь, по мере того, как открывались все новые и новые карты, Николай Сергеевич крепко призадумался: а что теперь? Изменившийся фрагмент истории потянул за собой целую цепочку событий, которых в принципе быть не должно было, и, что самое скверное, совершенно непонятно было, во что теперь все это выльется.

С другой стороны, и отступать было ну совсем некстати; особенно теперь, когда худо-бедно все начало складываться как нельзя лучше для пенсионера и планов его реализации. Вон и Некомат со смутой своей тоже ведь на руку. Не уверен был Николай Сергеевич, что правильно было самому передавать смысл предложения змея того, но при случае в разговор ввернуть, несомненно, был смысл.

И гнев Тохтамыша – опять же, на руку. Теперь, когда над крепнущим княжеством вновь навис дамоклов меч великой беды, охотней князь прислушиваться будет к советам раз уже спасшего пришельца. Да и сорванные с окрестных земель мастеровые да смерды решали вопрос о качественной рабочей силе. И наверняка каменщики были среди них толковые. Ну, по крайней мере, очень рассчитывал на то трудовик. А там, и глядишь, кирпичных дел мастера сыщутся, а, даст Бог, и стеклодувы! Если так все, то такой рывок будет вперед, что все, что до этого творилось, – так, лепет детский.

Хотя, по правде говоря, теперь уже и сам Булыцкий не уверен был в том, а как теперь развиваться события будут и к чему теперь готовиться, да что нужнее теперь: оружие да технологии военные, или все-таки селекция да земледелия технологии, невиданные доселе. А это от того зависело; пойдет ли Тохтамыш на Тебриз, или вновь на Москву войска двинет, счеты за обиду нанесенную сводить? И хотя мощь нового объединенного княжества многократно усилилась, а все равно сомнения терзали преподавателя; ладно Тохтамыш, а если Тимур походом на Русь отправится? Тамерлан ведь поражений не знал. А еще – жестокостью своей прославился на века вперед. Вот теперь он начал понимать слова старика про непролитую кровь и воздаяние.

– Как думаешь, – обратился он к мерно шагающему Миловану, – старик тот… Ну, что нас принял, он мудрец какой или как?

– Волхв[63]63
  Волхв – славянский жрец, осуществлявший богослужения и прорицавший будущее.


[Закрыть], – ни раздумывая ни секунды, отвечал дружинник.

– С чего бы?

– Воду заговорил, нас от бед уберег, исчез… Волхв, – уверенно повторил он.

– Городишь чего? Какую воду? Что за заговоры?

– А ты думаешь, хворь моя от настоя твоего ушла? Так и сам ты говорил: не от кашля отвар тот! А твоя тогда слабина делась куда, а? Ты же тоже глоткой, вон, слаб был. А чего в итоге? А ничего! – сам ответил на свой вопрос бородач. Николай Сергеевич промолчал, однако в словах товарища была убедительность. – Да и про беду знал он. Знал, оттого и в землянке запер своей.

– А может, он и напал? – встрепенувшись, ответил Николай Сергеевич. – Может, запер, чтобы не мешались, – скорее, не для того, чтобы возразить, а для того, чтобы Милован окончательно развеял его сомнения по поводу старика, добавил трудовик.

– А чего тогда пускать было к себе? А кормить да выхаживать? Нет, Никола, не прав ты, – не замедлил с ответом его оппонент. – Не пустил бы он к себе, – подохли бы прямо на улице. Ты – не знаю, а я – точно богу душу отдал бы, – совсем тихо закончил бородач.

– Нечего тут тебе возразить, – каждое слово взвешивая, аккуратно отвечал пенсионер. – Ну разве что в грядущем все эти былины про волхвов за россказни держать будут. Так, мальцам на потеху.

– Сам ты россказни! – почему-то рассердился его товарищ. – Есть они, хоть и гонимые нынче! Митрополиту неугожие, да все одно… – с горечью махнул он рукой.

На том беседа их и прервалась и дальше, подгоняемые тревогой и страхом, топали уже в полной тишине.

То морозило, а то и теплело. Зима еще не вступила в свои права, хотя и понятно было: вот-вот переможет она стремительно теряющее силы и власть лето. Второй день подряд уже моросило. Так, что даже сам воздух, сгустившись, дымкой оторвался от остывающей земли, плотность набирал ото дня в день, сократив видимость буквально до нескольких шагов. Впрочем, угрюмо шагающему вперед Миловану было все равно. Казалось, и с закрытыми глазами доведет он до Москвы. Дохать, правда, от сырости этой начал по новой, да так, что Николай Сергеевич опасаться всерьез начал; не случилось бы чего с товарищем его. Впрочем, нахватавшись сырого воздуха, и сам начал чувствовать, как по телу, ломя суставы и дурманя голову, начал расползаться жар. Только то и радовало, что деревеньки все чаще попадаться начали. Сначала, конечно, тьфу, а не деревни: три-четыре землянки, жмущиеся к пестрящему черными заплатками выжженной земли лесу.

По мере продвижения, деревушки эти разрастались, хибары-одиночки перерождались в некое подобие бараков, в которых вновь прибывшие поселенцы хоть как-то, хоть бы и скопом, пытались на зиму глядя прижиться на новых для себя землях. Причем и невооруженным взглядом видно было, что все – кое-как. Впопыхах и бегом. Княжьей волей сорванные с родных земель, переселенцы, не успев приспособиться к новому месту, вызывали лишь жалость. Убогие строения на отвоеванных у леса клочках обожженной, кое-как перепаханной земли. Новоселы, видать, впопыхах, так, до зимы чтобы, пытались поспеть обжиться на новых для себя землях, потому кто во что горазд пытались освоиться на чужбине. Кто-то, сладив хотя бы временное, но жилье, бросался обрабатывать землю, как-то там засеивая щедро сдобренную золой землю озимыми. Кто-то наспех, из невесть где собранных каменьев, ладил домницы, кто-то – рыл колодцы, выкидывая землю прямо на стены да крыши больше на склепы похожих халабуд, а кто-то, запасшись глиной, уже лепил посуду, выставляя ее прямо у «порогов» жилищ. Во все стороны ворочая головой, Булыцкий дивился примитивности быта переселенцев. Сталкиваясь взглядами с измученными, одетыми в лохмотья стариками да бабами, Николай Сергеевич лихорадочно соображал, а что же тут можно предложить из того, что ведомо ему самому так, чтобы занять этих горемык, и вообще; что теперь делать! Знакомая с института история начала меняться, да так, что теперь уже и непонятно было; а делать-то что…

Второе, что бросилось в глаза, – практически полное отсутствие мужчин; лишь дети, подростки да старики. И без того измаянный жаром мозг тут же принялся рисовать фантастические картины одна страшнее другой. То – мор какой-то, выжигающий исключительно лиц мужского пола определенного возраста, то внеплановый поход жаждущего возмездия Тохтамыша, против которого поднялись все, способные держать в руках оружие, а то и просто – разгул лихих, к которым и поспешили присоединиться отчаявшиеся мужчины. То, кстати, о чем и говаривал Некомат.

– Стены вокруг Кремля Белокаменного от матери-земли отрывают, – словно бы прочитав мысли товарища, прогудел Милован. – Оно хоть и зовется так, а все одно – укрытия все больше деревянные. А тут тебе – и людина, и мастеровые. И нищета князю в помощь, – задумчиво добавил он. – Мужики вон за харч рук не покладая с зари до ночки во славу Божию дела, князю угодные, вершат. Так, даст Бог, к следующей зиме управятся. Нет на Руси стен каменных. Тверской князь все больше на убранство церковное тратился; ему все надел его центром земель всех виделся. Одни двери о железе во что обошлись да полы мраморные?! А толку с них, коли стены деревянные-то? – закашлялся он вновь.

– Князь всех на строительство бросил? – превозмогая головную боль, переспросил преподаватель.

– А то, – с готовностью отвечал бородач. – Дмитрий Иванович, он зело как умен. Как мужики при заботах, да хоть бы и в нищете, так и про дела лихие мыслить некогда. Скоро нижегородские подойдут, так их – на расчистку леса. Ртов вон сколько поприбавилось-то; мать-земля не прокормит; новые нужны земли-то. Хотя сами-то и дали маху, – чуть подумав, продолжил он. – Тогда не подумали, да и землянок даже не подготовили; вот их по слякоти да по сырости и ладили. Народу перемерло – пропасть! А еще сколько мается. Сейчас вон спохватились; теперь для нижегородских заранее места ладят; хоть какое, но жилье. Зиму бы протянуть, а там все легче пойдет!

Булыцкий не ответил ничего, да только в очередной раз подивился прозорливости да мудрости московского князя, разом ошибку понявшего свою, да теперь, хоть и с опозданием, но и за эти проблемы взявшегося. А взявшись, избежав целого вороха проблем.

Впрочем, было видно, что не только этим поддерживался порядок. Нет, нет, но напарывался он взглядом на несчастных, висящих на перекладинах. Конечности таковых, неестественно-безвольно, плетьми свисали вниз, лица – перекошены гримасами боли и ужаса, живот, руки и ноги – залиты кровью[64]64
  Одна из популярных на Руси казней – колесование. Применялась к государственным преступникам и к убийцам.


[Закрыть]. Тела, лишенные хоть какой-то одежды, кроме грубых тряпок, скрывавших срамные места, уже облепили птицы, жадно расклевывавшие внутренности. Случалось и так, что приговоренные были еще живы, и тогда Булыцкий, не выдерживая, затыкал уши руками и, уткнувшись взглядом в землю, тупо брел вперед; лишь бы не видеть и не слышать хрипов и стенаний обреченных.

– Гляди, Никола, портки твои пригодились, – Милован как-то окликнул товарища.

– Чего? – Пораженный увиденным, подняв глаза, Булыцкий обалдело замер. То, что он принял за тряпки было пусть убогими, но копиями его боксерок, а то, что за грубую материю – настоящим орудием пытки, сплетенным из грубой материи с тщательно вплетенными в нее колючками и шипами так, что при надевании, а тем паче при фиксации тела приговоренного на перекладинах, те нещадно рвали плоть жертвы. – Тьфу ты! – сплюнув, перекрестился тот.

– То – для вороватых, – спокойно пояснил тот. – А еще, – княжьи есть да боярские. Те – загляденье, – как показалось Николаю Сергеевичу, даже с завистью в голосе, говорил бородач.

– Тьфу ты, – повторил Николай Сергеевич, вдруг разом потеряв силы, тяжко повалился на землю.

– Ты чего, Никола?! – бросился на помощь верный Милован. – Никола! Никола! – потряс он товарища за плечо. – Ох, бедолага, – сообразив в чем причина, закашлялся бородач. – Аж жаром полыхаешь; не дай Бог до беды довести! Идти-то – малость самую осталось, а тут – на тебе. – Стащив с пояса баклажку с остатками ивового настоя, тот приложил ее к иссушенным губам Николая Сергеевича. Едва только почувствовав влагу, тот жадно приложился в горлышку, одним махом допивая остатки терпкого напитка. – Вот и ладно, – засуетился Милован. Вот и хорошо. Сейчас, Никола. Потерпи. Еще чуть-чуть. В хате оставлю тебя, да сам в Москву за подмогой полечу. Я – мигом. Я – птицей. Ветра быстрее, – суетился он вокруг товарища, поднимая его на ноги.

– Уйди. – Чуть придя в себя, пенсионер попытался оттолкнуть от себя товарища. – Чего ты меня… Как бабу! Лапаешь… – задыхаясь, прохрипел трудовик.

– Бабу, так ту – со знанием надобно бы, – огрызнулся в ответ сопровождающий. – Тебя же, как медведя, в охапку надо, да с маской на харе, чтобы не учудил ничего!

– Сам ты – медведь! – Неуклюже поднимаясь на ноги, трудовик, повиснув на палице, таки принял вертикальное положение. – Пошли! – Хватанув студеного воздуха, он закашлялся тяжким, со свистом кашлем.

– Куда пошли?! – взвился в ответ дружинник. – Тебе сейчас дорога прямая к мосту Калиновому! Мало того, что сам Богу душу отдашь, так и князя с княжичем не спасешь! О себе заботы никакой, так хоть о других подумай!

– Гляди, Милован, – неожиданно ловко поднявшись и ужом вывернувшись из объятий товарища, Николай Сергеевич обалдело огляделся по сторонам. – Гляди-ка! – Туман плотным одеялом накрыл все, спрятав под своим брюхом и лес, и окрестные деревушки, и саму дорогу. Со всех теперь сторон на путников навалилась плотная пелена, да так, что и непонятно стало теперь, а вообще, где товарищи: на земле, на небесах или в самой преисподней? За последнюю версию говорила перекладина с колесованным на ней бородатым мужиком. За первые две – больше ничего.

Плотная дымка, напитав в себя влаги, наполнила воздух сочными, яркими звуками, со всех сторон окружившими пенсионера и его спутника. Хриплые крики воронов, завывания псов да чуть слышные постанывания стволов деревьев. Туман, раскинув крылья, одеялом лег на землю, заполнив пустоты и пожрав расстояния, время и окружающие предметы. Потонув в океане разношерстных звуков, путники, уныло ссутулившись, побрели вперед.

– Милован, – окликнул товарища Николай Сергеевич.

– Чего тебе, Никола? – хмуро отозвался тот.

– Долго еще?

– Невмоготу, что ли, совсем?

– Невмоготу, – остановившись и буквально повиснув на своей палице, прохрипел пенсионер.

– А нет бы послушать других! – хрипло отвечал лихой. – Сказано же было – останься где, полежи. А я пока – за подмогой! Нет! Все переладить неймется тебе. Кому теперь легче? – закашлялся Милован. – Теперь разгляди что! Да и не пустит никто… А ну как лихие или бесы?! Пошли! – схаркнув, просипел бородач. – Даст Бог, дойдем.

– А ты чего такой лютый? – ртом хватая тяжелый влажный воздух, выдохнул Николай Сергеевич.

– По сторонам смотри да не зевай! – бросил тот, но через несколько секунд уже мягче добавил: – Чутье, что у зверя дикого; ни разу не подводило еще. Вот и сейчас чую: лихо рядом. Ты, Никола, помалкивай, слушай да по сторонам гляди.

Неуютно так почувствовал себя Булыцкий после слов этих! Настолько, что, забыв и про жар, и про усталость, и про мерно ухающую в висках боль, трудовик поплелся вслед за товарищем. И тут же мерещиться начали тени зловещие за каждым силуэтом, из тумана выныривающим. А тут и жар, что, казалось, веки горят! И днем нечисть всякая виделась, а в тумане вечернем – и подавно. А еще особенной какой-то зловещей статью звуки окружающие наполнились. Нервно ворочая головой, Булыцкий пытался углядеть хоть что-то в густом, словно кисель, тумане.

– В тумане ни бельмеса не разглядишь, – негромко, словно сам себе что-то там говоря, бормотал Милован. – Все едино становится, перемешавшись. Очам враг, да ушам – брат. Туман травины рост донесет до слуха да росины рождения звук. Вдруг развернувшись и подняв глаза, бородач в упор посмотрел на товарища. – Туман – друг. Туман – брат. Туман – спаситель, – чуть слышно, словно заклинание бормотал бывший лихой, едва шевеля растрескавшимися губами. – В тумане судьбы все на один лад видятся, да ведь не одно и то же! Как в тумане идти да все по-своему вершить, так и след незаметен. Как туман сойдет, так и грех виден. Кровь непролитая воздаяния потребует. Судьба измененная – искупления. Куда там ни пойди, а все одно: дорога ладная – одна. – Взглянув в глаза товарищу, Николай Сергеевич аж отпрянул; аж горели они, как два камня драгоценных! – Как туман сойдет, так и откроется истина! – надвигаясь на товарища, тянул он костлявые ручки прямо к лицу пенсионера.

– Ты чего, Милован?! – Булыцкий ошарашенно уставился на провожатого, не зная, что и думать теперь. А с ума если сошел Милован, что пожилому человеку делать посреди тумана этого, да еще и под самый вечер? Ох, а буйствовать, не дай Бог, начнет?! – Милован! – попытался окликнуть он товарища, пощелкав пальцами перед самым носом. – Милован! – снова отпрянул Булыцкий, вдруг поняв, что перед ним уже и не знакомый его, но тот самый старик-волхв, что приютил их в землянке. – Ты?!

– Богам только и ведомо, где да как судьбам суждено переплестись, да и они не меняют ничего. Грешна людина, да все грех тот – гордыня! Все богов умнее хочет показаться да по-своему переладить! Да, только ни единому и не удавалось то! – резко подавшись вперед, старик буквально впился в кисть товарища.

– Милован?!

– Тц! – резким движением вывернув запястье товарища, прошипел тот.

– Ты чего?! Пусти! Пусти, говорю, черт! – попытался вырваться тот, однако безуспешно. Более того, от этих усилий бородач лишь усилил хватку, да так, что пенсионер едва не взвыл от боли.

– Слушай! – гневно сверкнул глазами.

– Чего?!

– Слушай, сказано тебе! – подняв палец кверху, бородач вдруг резко ткнул, указывая куда-то в туман. – Как будто скачет кто, – пытаясь прогнать наваждение, Булыцкий тряс головой, – душ несколько. То за нами всадники, – и расплылся в улыбке. – За нами.

– Милован, – от себя добавив несколько увесистых словечек из будущего, набычился пожилой человек. – Ох, не доведи до греха!

– В тумане дела хоть и вершатся, да от взгляда Всевышнего не укрыться. Он сойдет, да грехи-то останутся, – оскалившись, прошипел волхв. – Туман – гордыня; он – диавола саван, с пути православных сбивающий. – Последние слова старика утонули в грохоте; то уже где-то совсем рядом неслись всадники, в ночи выискивающие беглецов.

– Ложись! – Разом прогнав видение и подавшись вперед, пенсионер всем весом навалился на товарища, валя его на сырую землю.

– Ты чего, Никола?! – прохрипел в ответ тот.

– Лежи! – прошипел пенсионер. – Всадники Судного дня уж рядом! За грехи воздать спешат, не укрыться! Геенна огненная, плач да скрежет зубовный. – Вместо ответа чья-то крепкая рука приложилась к физиономии пенсионера, встряхивая мир перед глазами и приводя Николая Сергеевича в чувства.

– Ты чего?! – встряхнув товарища за плечи, прошипел Милован. – Разум от горячки ушел, а? Ты городишь-то что?

– А? – приходя в себя и ворочая во все стороны головою, просипел пришелец, выискивая взглядом волхва, но перед ним, постепенно принимая очертания, прорисовывалась лишь физиономия товарища.

– Ты потерпи, милый! Ты Богу-то душу отдавать не торопись! Еще чуть! Малость совсем малую! Князю-то что сказывать, как не дойдешь, а? – словно через толстое ватное одеяло доносилось до Николая Сергеевича.

– Милован?! – когда, наконец, расплывчатое пятно перед глазами вдруг приняло более или менее четкие очертания, выдохнул пенсионер. – Скачет кто-то! Всадники Апокалипсиса, – вновь начал проваливаться в забытье…

– Кто скачет-то?! Где?! Никола?

– Там, – не имея сил, даже чтобы указать рукой, слабо кивнул пенсионер.

– Я. Я живо! Я… Сейчас… Мигом… Я, – не зная, что и делать, метался Милован. И друга оставить он не мог, и оставаться в неведении, не зная, что за опасность таит за собой густой туман.

– Кто такие?! – властный голос положил конец сомнениям лихого. – Чего по лесу ночью, а?! Лихие, что ль?! С такими нынче разговор короток!

– Тверд! – вместо ответа вскрикнул Милован. – С Николой мы! К князю! Занемог он в пути. Думал: грех на душу… не дойдет же! – Булыцкий стремительно провалился в черную яму забытья, но по ходу молнией мысль пронеслась в голове: «Каменья в котомке тянут».

Уже сквозь сон вроде как пение почудилось Булыцкому да шуршание с поскрипыванием что ли странные, словно бы что-то вращалось у уха самого. Долго понять не мог, что такое. И сил глаза открыть просто не было; тело сковала невероятная слабость. Так, словно бы выпотрошенную мумию впопыхах набили ватой и отправили на плоту куда-то вниз по реке. Голова кружилась, ощущения тела были какими-то невероятно зыбкими. Лишь только пульсирующая боль на обветренном лице была по-настоящему реальной, вот только не знал Булыцкий: радоваться этому или нет.

Боль мало-помалу отпустила. Ну или пенсионер с ней свыкся настолько, что перестал замечать. Поэтому, набрав воздуха, он попытался кликнуть кого-нибудь; с губ сорвался лишь слабый стон. Впрочем, и этого хватило, чтобы шорох с пением прекратились, воздух рядом с Николаем Сергевичем пришел в движение; кто-то, бережно приподняв голову пенсионера, аккуратно прислонила к губам плошку с теплой настойкой. Жадно приложившись, Николай Сергеевич тут же пораженно отметил: а ведь это же настой коры ивовой! Той самой, что они с Милованом несли князю.

– Что, что с князем? – едва оторвавшись от плошки, прохрипел пенсионер.

– Чего кажешь? – пропел под ухом чей-то мелодичный голос.

– Князь, говаривают, хворый… И дитя его – тоже, – через боль в горле просипел пенсионер.

– Ладно все с ними, – в ответ пропела собеседница. – Милован чудо-настойку твою сготовил для всех, слава Богу. Глядишь, скоро свидитесь.

– А, – без сил откинулся на скамейке тот, не в силах даже понять, как толковать эту фразу.

В тот день он еще несколько раз проваливался в забытье, коротко приходя в себя, чтобы, послушав пение незнакомки, напиться отвара и снова забыться. На следующий день, почувствовал себя уже настолько лучше, что смог открыть глаза, чтобы понять, где он оказался.

Посреди огромных размеров избы, согревая пространство, неторопливо тлел пень. По стене – ладно скроенная лавка, судя по размерам, служившая хозяину и кроватью. Сам Николай Сергеевич располагался у противоположной от ложа стены, так, чтобы постоянно оставаться в поле зрения. Чуть в стороне – отгороженный угол; судя по всему – женская часть. У изголовья его «кровати» сидела молодая девушка и, ловко удерживая веретено, вытягивала кудель[65]65
  Куде́ль – очищенное волокно льна, конопли или шерсть, приготовленное для прядения.


[Закрыть] да наматывала длинную нить на деревянный стержень[66]66
  Имеется в виду веретено.


[Закрыть]. Простое льняное платье, поверх которого была накинута длинная накидка, напомнившая трудовику мексиканское пончо, с той лишь разницей, что она была перетянутая поясом[67]67
  Имеется в виду запона: непременный элемент одежды незамужней женщины.


[Закрыть], подхваченные просто, но красиво обшитым тканью обручем волосы, замысловатые обереги у висков, длинная русая коса.

– А? – без сил закрыл он глаза. – Прялка… А чего не ножная?[68]68
  Ножная прялка – следующий этап развития прялок. Первые образцы, ориентировочно, появились в XVI веке.


[Закрыть] – просипел он, однако тут же сообразив, что забегает далеко вперед, снова закрыл глаза.

– Чего молвишь? – Девушка, оторвавшись от своего занятия, склонилась над пенсионером, да так, что кончики длинных русых волос пощекотали нос и лицо пожилого человека. В ответ тот лишь, промычав, отвернулся. – Чудной! – звонко рассмеялась та, а затем, достав откуда-то влажную тряпку, принялась бережно вытирать лицо больного. И, хоть делала она это без тени кокетства, ух как перехватило дыхание у Булыцкого. Уж здоровым как был и не думал, что кровь взыграть так может, а уж хворый – и подавно! Жадно запоминая ощущения, он на всякий случай согнул ноги в коленях да так и остался лежать, сквозь полуприкрытые глаза смотрел на сидящего у изголовья ангела. – Две ночи в горячке маялся, – зазвенел голосок. – Уж и свечки поставили, и сам Киприан денно и нощно молитвы за здравие твое читал, и настойки наварили, так, чтобы и тебе, и князю с княжичем впрок, – улыбаясь, продолжала рассказывать та. – Упрел. В баньку тебе бы, да рано еще; слаб. Тверд с походу вернется, так и стопит на двоих. Дух больной вон чтобы разом единым.

– Спасибо, – все, что нашел прохрипеть в ответ Булыцкий, про себя отметив потрясающее сходство девушки с супругой своей покойной Зинаидой. Один в один!

– Во здравие твое, – улыбнулась та и, закончив вытирать лицо больного, встала со скамейки и снова села за прялку. Минуту просидели в полной тишине; девушка – занятая своим делом, Булыцкий – ошарашенный произошедшим. Затем, собравшись с духом, прохрипел Николай Сергеевич:

– Звать-то тебя как?

– Матрена, – почему-то потупив взгляд, улыбнулась та. – Дворовая его.

– Угу, – протянул тот, снова закрывая глаза. Через мгновение до слуха пенсионера донеслось мелодичное пение; то девушка, занятая пряжей, затянула красивую грустную песню.

Затаив дыхание, пенсионер слушал волшебный напев. Ох и побежали мурашки по коже! Лет пятьдесят не слыхивавший такого, Булыцкий боялся даже чуть шумнее вдохнуть, только бы не спугнуть эту зыбкую тень, вернувшую пришельца прямиком в его детство, когда он, будучи еще совсем зеленым мальчишкой, вечерами сидел рядом с бабушкой, точно так же тянущей нить и напевающей о чем-то там своем. Под эти волшебные напевы Николка и не замечал, как глаза слипались и дремота теплым одеялом укрывала набегавшегося за день сорванца. Тогда он частенько засыпал прямо на старом, обитом кожей диване. Как щитом, укрытый мягким ватным одеялом, сопел он, прилипнув щекой к потертой, кое-где потрескавшейся от возраста кожаной обивке. А бабушка так и сидела рядом, занимаясь своим делом, дожидаясь, когда проснется любимый внук. Иногда, устав от монотонного занятия, она просто садилась у изголовья и, поглаживая густую шевелюру внучка, негромко рассказывала древние, как мир, сказки.

Так, на диване, спал он обычно час-два, чтобы потом, проснувшись и сонно потирая кулачками глаза, вместе с бабушкой перебраться на лежанку. И вот там уже, поплотнее завернувшись в тулупы да овечьи шкуры, вдыхая сладковатый аромат прихваченных в вязанки луковиц, он безмятежно засыпал до самого утра.

– Никола? – вернул мужчину к реальности мелодичный женский голос.

– Чего? – вздрогнув, открыл он глаза.

– Случилось что?

– Чего говоришь? – еще не сообразив, что происходит, ворочал головой Николай Сергеевич.

– Уснул ты, да всхлипывать во сне начал, что дитя малое.

– Наверное, – тяжело вздохнул…

– Душа хоть и светлая у тебя, да неспокойная, – скромно улыбнувшись, потупилась Матрена и, отчего-то вдруг покраснев, снова взялась за веретено, а Булыцкий, приподнявшись на локте, так и остался лежать, ошарашено глядя на странную девушку.

– Одолел хворь, чужеродец? – В дом вошла высокая статная женщина в добротных одеждах. Неодобрительно, как показалось Николаю Сергеевичу, посмотрев на девушку, та подошла к выделенной пенсионеру лавке. – Ладно Матрена за тобой приглядывает? – высокомерно поинтересовалась та у гостя.

– А тебе забота какая? – шикнул в ответ мужчина. Затем, сам не зная зачем, добавил: – Ладно. Благодарю, – попытался поклониться он, что, впрочем, не очень получилось. – Хозяйкой, что ли, будешь?

– Прямо как братец сказывал, – не отвечая на вопрос Николая Сергеевича, продолжала та. – Строптив, груб, невежда. Только что руки золотые, смекалист да собой хорош.

– Вот уж спасибо, – пробурчал в ответ тот.

– Надолго здесь?

– Пока не надоем, – огрызнулся в ответ тот.

– Матрену за тобой приглядывать приставили, – холодно отвечала та. – Подсобить если, чего принести, а то и просто – девка если нужна. – Не продолжая, та кивнула на сжавшуюся Матрену. – Артачиться если будет, или не так что если, ты скажи. Образумлю. И чего Тверд тетешкается с тобой, – бросив взгляд на опешившего от такого пришельца, та вышла прочь.

– Вот мегера-то! – обалдело выдохнул Булыцкий.

– Алена, – негромко проговорила Матрена. – Тверда сестрица. Мужа стрелой сразило, как от Тохтамыша отбивались. Сама не своя. Тебе, ежели чего надо, так ты говори. Не откажу, – совсем тихо прошептала она.

– Тьфу ты, пропасть! – поняв, о чем твердили ему женщины, зло сплюнул трудовик. – Ты сыновьям моим в жены и то мала будешь! Поди прочь! – Девушка, закрыв лицо ладонями, скрылась в женской половине. – Вот пропасть-то! – зло поцедил трудовик.

Следующие несколько дней он провел, набираясь сил. Мало-помалу поднимаясь на ноги, он, сначала при помощи девушки, а затем и сам начал совершать небольшие прогулки по избе. Тоже ведь сначала – в день по нескольку шагов; пока голова не начинала идти кругом, а затем – все больше и больше. Так что уже дня через четыре вышел на крыльцо дома Тверда.

Отвыкший от яркого солнечного света Николай Сергеевич зажмурился, едва лишь распахнул дверь предбанника, сбитого по образу и подобию того, что соорудил он в своей келье. Лето с осенью окончательно сдали позиции, и зима вступила в права, для начала плотно укутав землю толстой снежной шубой. Потом новоиспеченная хозяйка разогнала прочь тучи, щедро посыпав снежную шубу миллионами ярко горящих бриллиантов.

В столице много переменилось. Первое, что бросилось в глаза, – так это оживление, царящее на стенах Белокаменной. Сотни человек, как муравьи, работали, поднимая к небу не законченные до нашествия стены. Простейшие подъемные механизмы тащили кверху корыта с каменными блоками правильной прямоугольной формы, на верхушках стен, о чем-то задорно переругиваясь, работали каменщики, а внизу, у подножия, носясь туда-сюда и подвозя на тачках каменные блоки и складывая их в ровные штабеля, бегали молодые крепкие парни.

– Эх! – прислонившись к стенке, мечтательно прикрыл глаза Николай Сергеевич. – Мне бы тех каменьев хоть чуть! Впрочем, то была лишь мечта. Насколько мог упомнить сейчас преподаватель, известняк, служивший основным строительным материалом для стен, привозили по реке; километрах в сорока от строительства находилось месторождение этого камня. А раз так, то ценность еще ту представлял. По крайней мере, заполучить его просто так возможности не представлялось никакой. Да и потом, даже утащи он несколько плит, все равно они были уж слишком велики и громоздки для организации печи. Да и запомнился ему хорошенько тот крест с колесованным на нем за воровство мужиком, хотя, конечно, и не очень уверен был Николай Сергеевич в том, что на самом деле видел он это, а не в горячке.

Еще через пару дней окреп он настолько, что смог посетить князя. Правда, к собственной радости, вначале попав в баню в доме Тверда. И теперь, вымытый и набравшийся сил, стоял он перед лежащим на скамье правителем.

– Ну, здрав будь, чужеродец, – откашливаясь в кулак, просипел Дмитрий Донской. – Вишь, вон, как оно; все больше меня слабым да немощным видывать тебе удается, чем при делах княжьих. Судьба, что ли, такая, Никола?

– А ты мне вопросов таких не задавай, Дмитрий Иванович, – пожал тот плечами. – Мне и моей-то судьбы знать неведомо, а ты про свою вопрошаешь. Прости, если что не так говорю, да и сам уже ведать не ведаю, чего оно, да как.

– Бог простит, – вновь закашлявшись, отвечал собеседник. – Будь другой кто, так после слов таких в поруб прямиком, да и дело с концом. Да ты у нас с норовом, – Булыцкий молчал, не желая вновь наломать дров. – Судьбу ведать – грех, – продолжал между тем Дмитрий Иванович, – да уж зело иной раз хочется, ну хоть глазком единым. Оно, вон, грех – грехом, а ты явился да крови великой не дал пролиться. Где же грех тот? Славе княжества Московского не дал пасть; чего худого? Киприан вон говорит, хоругвь православия еще выше над миром всем подняли победе благодаря великой, – снова закашлявшись, закончил тот. – Чего принес-то? – не выдержав первым, кивнул князь на торчащие из торбы валенки. – Уж ведомо: коли дар какой от Николы, так все слава Богу. Все диковина.

– Примерь, князь, – ловко достав из торбы неведомо как сохраненные в пути валенки, протянул он их хозяину хором. – Ладная обувка, ноги чтобы в тепле держать. Оно семь веков пройдет, так только ее и будут носить.

– А что грубы так? – поморщившись, прогудел Донской. – Ни тебе яхонтов, ни каменьев. Как и не князю то в дар?

– А где же я тебе каменьев сыщу-то в монастыре-то? – опешил Булыцкий. – Помилуй, князь! Мне что, оклады с икон обдирать?

– Да не греши ты! – сверкнув глазами, повысил голос Дмитрий Иванович. – Где оно видано, чтобы иконы оскверняли в угоду делам мирским?! Ри́зы[69]69
  Риза, то же, что и оклад. Накладное украшение на иконах, покрывающее всю иконную доску поверх красочного слоя, кроме нескольких значимых элементов (обычно лика и рук – так называемого личного письма), для которых сделаны прорези.


[Закрыть] обдирать… Татарин, что ли?! Хотя, – чуть успокоившись, продолжил муж, – и твоя правда есть: откуда каменья в ските Сергия-то?

– Ты бы примерил! Украсить вон дело немудреное; мастеров у тебя нет, что ли? По ноге лишь бы сели. – Заставлять себя дважды просить князь не стал. Кряхтя и отфыркиваясь, натянул он сначала один валенок, затем и другой. – Ну, каково? – волнуясь, словно школьник, поинтересовался преподаватель.