Текст книги "Напрямик (сборник)"

Автор книги: Роман Сенчин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Закорючки

Сидели в тот раз, как всегда, в кандейке, глотали жиденький, переслащенный кофе, таращились в мониторы. Смена началась обыкновенно, и не было никаких намеков на неожиданное. Да и что может случиться? Какой-нибудь идиот засунет под куртку батл водяры? Или лохушка наденет кофточку и пойдет в ней к выходу? Их стопроцентно запасут охранники в залах, сигнализация сработает. Степеней защиты в нашей торгушке предостаточно и без камер.

Нет, был как-то моментик, когда мы все всполошились. С год назад.

Тогда заклинило стеклянную дверь на фотоэлементах, и в тот же момент на мониторах появился парень с электродрелью в руке. Поднимался по эскалатору на третий этаж, где детский уголок – автоматы, комната развлечений с батутом и столиками для рисования… Парень был явно в неадеквате: поздней осенью в шортах и майке, камуфляжной, кстати, лохматый, небритый. И в руке электродрель.

Выскочили, помню, из кандейки, ломанулись наперерез, по рации вызывали ближайших к детскому уголку ребят. Ну, перехватили, окружили. Стали интересоваться, куда он, почему с дрелью.

Оказалось, что дрель купил в цокольном этаже, где «Мир электроники», коробку сразу выкинул и поднялся, чтобы съесть в «Макдоналдсе» биг-мак или что там; одет так, потому что на машине, она у входа припаркована…

Ну, мы сделали замечание, что не следует с дрелью бродить по Торговому центру, это людей нервирует, оставили одного нашего, чтоб проследил ненавязчиво, как парень этот, шизнутый, конечно, слегка, будет себя вести, и вернулись кто на посты в залах, кто в кресла в кандейке. Тут сообщили, что дверь заработала.

Вот такая была единственная тревога за четыре года моей здесь службы.

Народ явно становится цивилизованней, дебоширов нет почти, воровать то ли боятся, а скорее всего, как-то нет мыслей об этом. Бывают попытки, но редко. Да и эти проблемы чаще всего на месте решаем – большинство пойманных честно так признаются: «Переклинило меня, извините, всего много, лежит вроде бы без охраны, вот рука и потянулась… извините». Мы и отпускаем с согласия начальства центра. А начальство обычно соглашается – ему судебные разборки невыгодны, имиджи портят.

Сложнее бывает, когда что-нибудь случайно сломают, разобьют. Крутят, к примеру, миксер какой-нибудь, крутят и уронят. Или бутылку дорогого вина локтем с полки смахнут. Да, тогда приходится убеждать, что нужно платить, перекрываешь выход, пугаешь полицией, а этот или эта орет, бесится, иногда до драк чуть не доходит. «Специально проходы узкими сделали, чтоб задевали!.. Это случайность!.. Я товар еще не купил, и, значит, магазин за него отвечает!..» Такие, в общем, отмазки.

Но в основном дежурства проходят спокойно. Скучно, если честно. Сидим мы, накачанные, обученные ребята в кандейке тесной и душной, таращимся в мониторы, где бродят и бродят покупатели, пьем сладкий и жидкий кофе, зеваем, тупеем, жиреем. Или маемся на этажах, в залах, и многие, знаю, тайком, почти против сознания, призывают какую-нибудь нестандартную ситуацию. Хоть одну, но настоящую. Проверить себя.

… Тот случай никак не назовешь нестандартной ситуацией, да и не касается он нашего Торгового центра. Правда, засел в мозгу колючей занозой и не дает покоя. И, главное, ощущение, что отрыгнется он нам с Женькой серьезными напрягами.

Сидели, в общем, скучали, зевали. Я, Женька и старший смены, майор в отставке Андрей Сергеевич.

И тут у Сергеича зазвенела трубка. У него именно звонок был установлен, такой, типа как на тех телефонах, советских. Раздражал меня этот звук – сразу, как слышал, вспоминались разные кабинеты, начальнички, но часто я даже радовался раздражению: на несколько секунд оживал, выныривал из тяжелой полудремы.

– О! – заулыбался Андрей Сергеич, глянув, кто это звонит, и потом уж нажал кнопку ответа, приложил трубку к уху: – Здоров, Вик Саныч, какими судьбами вспомнил?

Наш Сергеич уволился из органов лет пятнадцать назад, устроился в охранное агентство «Воевода», давно – старший смены. Получает хорошо, работа спокойная, но видно, что тоскует по прошлому, к тем, кто остался, относится как-то насмешливо, хотя за этой насмешливостью видна зависть. У них, мол, действительно работа, а у него здесь – стариковское сидение. И форма, шокер, наручники и травматика, которая в сейфе хранится, не спасают от этого ощущения, что ты непонятно кто – то ли вахтер, то ли сторож… Работа для трудоспособного пенсионера.

Я, конечно, специально не слушал, но не слышать, что и как говорит старший, было невозможно – кандейка маленькая, все мы рядом.

– Угу… угу… – произносил Сергеич сперва обычно-насмешливо, а потом уже более серьезно, внимательно. – Угу… Как фамилия?.. Забавно… Сейчас спрошу. – Опустил телефон, сказал: – Парни, паспорта есть при себе?

Я кивнул, Женька утвердительно мыкнул.

– На Антона Чехова не хотите глянуть?

– В смысле?

– Понятыми побыть… Вор есть такой, оказывается, Антон Чехов… Слышали, генерала Мартынова в сентябре ограбили? Дорожка к этому Антоше ведет. Выдали ордер на обыск, теперь понятых ищут.

Про ограбление генерала в отставке Мартынова, известного у нас в городе коллекционера, ясное дело, слышали многие. В газетах были статьи, по телевизору передача. Мартынова ударили по голове, когда он входил в квартиру, вынесли старинное оружие, медали. Уже месяца два искали грабителей. И вот вроде наклюнулось.

– Ну так как, – спросил старший, – сгоняете?

– Можно, – зевнул Женька. – Только мы ж на дежурстве.

– Я посижу. Тут рядом. Старый приятель просит.

– Ладно, – согласился и я.

Мартынова все мы уважали, даже те, кто с ним не был лично знаком. Нормальный мужик, командир части, говорят, хороший был; своих не сдавал. Да к тому же понятых в последние годы найти стало сложнее, чем преступника. Объясняешь, что это обязанность гражданина, а человек и слушать не хочет: «Я тороплюсь… паспорта нет при себе… зрение плохое, ничего не вижу…» Вообще служить в органах – геморройное дело, поэтому я и сбежал оттуда через полтора года; хорошо, Андрей Сергеич в агентство рекомендовал, взял в свою бригаду…

– Ну все в порядке, Вик Саныч, присылай машину, – сказал старший в трубку и успокоил нас: – Тут рядом, на Минеральной. Пару часиков поторчите, какое-никакое разнообразие, и людям поможете.

Чтоб не ехать в форме – понятые все-таки, а не сотрудники, – переоделись в штатское… Мы вообще-то обычно на дежурство в штатском приходим и уже здесь переодеваемся. В форме этой черной с нашивками «ЧОП Воевода» как-то неловко по улицам разгуливать.

Покурили, допили кофе, и тут как раз снова у Сергеича телефон зазвенел.

– Ага, – слуханул он что-то, кивнул нам: – Спускайтесь, «Лада» у дверей.

По дороге немолодой усталый капитан рассказал, что этот Антон Чехов – «вот же, блин, назвали родители урода!» – два раза сидел. Раз по малолетке за разбой, а потом за квартирные кражи; трётся на рынке, торгует всяким старьем.

– Антиквариата нет, но близко к тому – подстаканники, подсвечники, звездочки красноармейские, дверные ручки… Конечно, не дурак на рынок мартыновское добро тащить, но связи-то у него есть в этом мирке, да и выжидает наверняка, – объяснял капитан. – Мы его давно работаем, и наконец дали на обыск добро, надо прошмонать квартиру и гараж во дворе… Дайте паспорта, я данные пока перепишу, чтоб потом время не тратить. В любом случае протокол-то надо будет оформлять.

Мы с Женькой вытащили из карманов документы…

Четырехэтажка кирпичная, какие строили у нас в районе в тридцатые, когда решили поселок присоединять к городу; двор, тополя, два ряда бетонных и блочных гаражей разной высоты и степени бедности…

У второго подъезда стоит полицейский «уазик», один из последних в нашем РОВД. Автомобили по большей части новые, но туда, где не требуется скорость, высылают вот такое старье (у нас даже один «рафик» до сих пор существует).

– Погодите, не вылазьте, – остановил нас капитан, – надо уточнить кой-чего… В общем, вы случайные, не при делах. Встретили вас на улице и пригласили.

– Ну, само собой, – кивнул Женька, и я тоже поддержал.

Капитан устало поморщился

– Я к тому, чтоб держались так… растерянно как-то так… А то задолбали эти разговоры, что нарушения, круговая порука… У вас ведь на самом-то деле в паспортах не написано, что вы в охранке. Поэтому…

– Да понятно-понятно, – перебил я, слегка обидевшись за эту охранку, и поправил: – Из охранного агентства.

– Ну да… Ладно, пошли.

Впереди менты в форме, за ними – эксперты с чемоданчиками, а потом уж мы с Женькой. Поднялись на третий этаж по бетонной, выщербленной лестнице с пыльными до густой серости окнами на площадках. И двери почти все были старые – эти хлипкие советские с дерматином; но три-четыре стальные выглядели так нелепо, что хотелось захохотать: для чего они в такой трущобе, где стену, кажется, плечом можно пробить…

Позвонили, постучали, дверь приоткрылась. Капитан что-то негромко сказал в щель и показал бумагу. Дверь открылась шире, в проем потекли менты. Мы с Женькой переминались на нижних ступеньках пролета, не выказывая большого желания рваться в чужое жилье – понятые так себя и должны, наверно, вести.

– Понятые, поднимайтесь, – позвал капитан.

– Обыск производится в рамках уголовного дела об ограблении Сергея Мартынова, – заговорил он, поглядывая в бумагу, когда мы вошли в прихожую, где столпились менты, эксперты и находился и хозяин квартиры, невысокий худой мужчинка бомжацко-алкашного вида. – Цель обыска – старинное холодное оружие, как то: ножи, кинжалы, кортики, а также награды девятнадцатого тире начала двадцатого веков… Гражданин Чехов, просим вас чистосердечно указать местонахождение данных предметов.

– Уже и гражданин, – усмехнулся тот. – Ножи вон на кухне…

Капитан дернулся было в сторону кухни, но понял, что это издевка, и голос его стал сухим и угрожающим:

– Значит, чистосердечного признания мы не дождемся… Что ж, приступайте.

Наблюдать за копанием в вещах было не очень-то интересно. Противно даже. Тем более что у этого Чехова вещи все были, как и он сам, потрепанные, грязноватые, засаленные… В стенном шкафу в прихожей обнаружили «дипломат», в котором находились разные мелочи – монетки, замысловатые ключики, значки, несколько знаков «Гвардия», медальки «Победитель социалистического соревнования»… Капитан вроде бы оживился, но эксперт лишь махнул рукой: «Ерунда»… Там же был и мешок со старинной рухлядью типа ржавых замков, подсвечников, мисок, ложек… На ручке одной ложки была выдавлена свастика.

– Что, Антон Палыч, фашизмом увлекаетесь? – усмехнулся капитан.

– Нашел за городом, – пробурчал хозяин квартиры. – И не Палыч, а Михалыч.

– Виктор Александрович, – позвали из комнаты, – а вот это гляньте.

Капитан и хозяин, обгоняя друг друга, ринулись туда; хозяин на ходу стал возмущаться:

– При мне надо искать! Подбросите снова!

Но тревога была ложной – в серванте нашли ножны от сувенирного кинжала, которые в любом магазине лежат. Эксперты с первого взгляда определили…

Я настраивался на долгое торчание здесь и удивился, что закончили довольно быстро. Часа полтора всего.

– Что ж, теперь пройдем в гараж, – сказал капитан. – Если не ошибаюсь, Антон… Антон Михайлович, в вашей собственности находится гараж…

– Ну да, – мужичок снял с гвоздя связку ключей, стал натягивать куртку. – Пошли, если надо.

Гараж был пустой, то есть без машины, но на стенах висели полки. На полках – какие-то ящики, коробки… Электричества не было, фонариков у ментов всего два, и часть коробок выносили на свет, копались в каких-то грязных, ржавых деталях, запчастях, совсем уж непонятных железках…

Капитан вздыхал, морщился, мерз, несколько раз предлагал Чехову указать, где лежит похищенное, вспомнить, где он был восемнадцатого сентября, когда произошло ограбление.

– Это ж обыск, – усмехался тот, – а не допрос.

– Ну да, ну да, – неопределенно отзывался Виктор Александрович.

В самом конце обыска один из ментов с фонариком позвал владельца в глубь гаража, чтоб он объяснил, что там за вещи в тяжелом ящике, а капитан завел нас с Женькой за створку ворот.

– Ладно, что я вас буду мучить, парни. – Ловко достал из папки бланки протоколов с нашими паспортными данными. – Черкните здесь закорючки. И здесь.

Я взял ручку, черкнул в одном, другом месте. Как-то бездумно черкнул. Женька же, помню, засомневался:

– А так разве можно? На пустом?

– Все нормально. Чего вам еще час тратить, пока будем писать всю эту фигню бесполезную… Я сейчас машину дам, отвезут обратно…

Женька расписался тоже.

Через несколько минут мы уже подъезжали к Торговому центру.

А еще через месяц началось – оказалось, что в гараже у этого Чехова нашли «нож в черном кожаном переплете с ручкой в виде зверя, с лезвием из металла матового цвета». Такой был похищен у генерала Мартынова. Чехов стал утверждать, что нож не находили, в протоколе ничего про нож не было, а появилось потом, уже через несколько часов, когда к нему приехали снова и арестовали. На допросе и предъявили этот, дескать, второй протокол… За информацию ухватились журналюги, распечатали в СМИ, и теперь грозит внутренняя проверка.

Разбираться, как там и что, каким образом получилось, нам с Женькой, видимо, придется. Подставил нас капитан стопроцентно.

Андрей Сергеевич ему все высказал, а тот спокойно ответил, что и я, и Женька видели этот нож, обнаруженный в ящике в гараже, о чем записано в протоколе, который содержит наши подписи.

Теперь вот думаем, что нам делать. Или рассказать, когда нас спросят, как было дело, и себя утопить (из агентства, по крайней мере, наверняка попросят), и других, включая Андрея Сергеевича, или подтверждать версию капитана. Обнаружили, дескать, нож, а остальные предметы Чехов, видимо, уже успел сбыть неизвестным лицам…

Хреновое состояние. Спать почти не могу, а только начну дремать, видится, как ставлю свои закорючки в протоколе. Наяву всего две поставил, а там, в полусне, ставлю и ставлю. Сотнями.

Хоккей с мячом

Подмосковья Бурков почти не знал – не получалось выбираться туда. В отпуск ездил или на родину, или в Крым; бывали семьей и в Греции, Египте, но уставали там: греки и арабы не давали прохода, требуя купить какую-нибудь чепуху, выхватывая чемоданы из рук и потом требуя денег за услуги… Но, может, это были и не греки и арабы, а какие-нибудь их нелегальные мигранты…

Да, Подмосковье было для Буркова белым пятном. Хотя фирма, в которой работал, сотрудничала как раз в основном с подмосковными предприятиями. Каждый день Бурков видел в документах «Шатура», «Воскресенск», «Электросталь», но не представлял, не мог представить, как и чем живут люди, как выглядят эти городки. Легче было представить какой-нибудь Воронеж или Мурманск, а здесь тень огромной Москвы делала окружающее почти неразличимым, казалось, что Воскресенск, Апрелевка, Подольск – это всего лишь отдаленные микрорайоны столицы.

Приезжая на родину, в Абакан, Бурков тут же собирал удочки и ехал на Енисей или, разузнав, как нынче с грибами, ягодами, отправлялся в лес. А здесь, в Москве, даже не думал об этом. Москва-река была для него мертвой, леса – пустыми, и даже когда Бурков видел старушек, продающих белые или лисички, не воспринимал их как настоящие, спокойно проходил мимо.

Если жена готовила стерлядь, или карпа из подмосковных прудов, или грибы из подмосковных лесов, ел, но равнодушно, как любую другую еду. То есть без того чувства, какое возникало раньше, когда обгладывал мяско с хребточка пойманного им самим окунька или ельца, накалывал на вилку найденный масленок…

С природой в Москве Бурков соединялся лишь во время прогулок по Измайловскому парку, да и то времена эти прошли – дети подросли, гуляли уже сами по себе… Может, когда-нибудь и снова станет медленно ходить по дорожкам, тропинкам – на пенсии, с внуками.

Был, правда, период, когда собирались компанией у одного художника в поселке Клязьма. Но давно было это, почти забылось.

В тот день у Буркова не было никакого желания оказаться в Подмосковье. Приехал к десяти в офис, устроился за столом, включил компьютер. Посмотрел, попивая чай, новости в интернете, готовясь приступить к делам, которых под конец года становилось все больше и больше.

Да, дела надо было делать, разгребать эти горы, и обстановка – отдельный просторный кабинет, умеренно греющая батарея, тишина, чистота – подходящая… Трудись не хочу.

Но трудиться не получалось. Тишина и чистота, отдельность в последнее время порождали вялость, дремоту, выталкивали наружу какую-то глубинную усталость. Так бывает иногда по утрам (и все чаще): встанешь вроде бы бодрым, готовым горы свернуть, прямо подпрыгиваешь возле кровати, а внутри разрастается, растекается по всему телу тяжесть… В детстве плавили свинец из аккумуляторов и заливали в форму пистолетика, и форма становилась тяжелее, тяжелее. Так и сейчас, только такая форма – ты сам… И вот садишься бессильно, и уже нагнуться, чтоб натянуть носки, нет сил.

Потом обычно тяжесть исчезает, но в течение дня несколько раз возвращается. И таких возвращений становится больше, больше.

Сегодня раскачался, расходился после утренней вялости, доехал без особых сложностей, удачно избежав пробок, вошел в кабинет энергично, сделал сам себе чашку чая, уселся… И тут – бах! – полный упадок. Резкий, как приступ болезни. Голова, грудь заливает свинец непонятной усталости. И сидишь в кресле, не в силах пошевелиться. Так можно просидеть до шести тридцати – до конца рабочего дня, – но что сказать завтра начальству, чем оправдать полную бездвижность дел…

Наверное, причина усталости в конце года. У многих нечто подобное. Психологически уже тянет отдыхать, а тут наоборот – вал проблем и вопросов растет и увеличивает скорость. Да и, честно сказать, надоело заниматься одним и тем же. Одно и то же почти пятнадцать лет. И кратковременными перерывами вроде выходных, отпуска, рождественских каникул это не исправишь. Неспроста лучшие работники берут и увольняются, прыгают в пучину нового, неизвестного. Многие пропадают, гибнут, но некоторые становятся топ-менеджерами крупнейших компаний, миллионерами, сами возглавляют компании… И у Буркова иногда возникает желание взять и прыгнуть, даже начинает выбирать ориентиры, куда прыгнуть, но не решается. Довольствуется малым, надоевшим, зато надежным.

Впрочем, многие были бы счастливы оказаться на месте Буркова. По среднестатистическим меркам очень неплохо он устроился. Очень неплохо. И путь к этому кабинету прошел честно, с самого низу…

Стук в дверь. Обещающий новую порцию дел, но и спасительный, возвращающий к жизни.

– Да! – громко и солидно сказал Бурков и выпрямился в кресле.

Вошел Кирилл из отдела поставок. В руках – пачечка бумаг.

– Роман Сергеевич, можно?

– Заходи-заходи. – Бурков щелкнул мышкой на одну из иконок на экране компьютера, и та мгновенно развернулась в таблицу с расчёткой; надо показать, что не просто так сидит. – Что у тебя?

Кирилл положил бумаги на стол.

– Гляньте и распишитесь, пожалуйста. И отправлю курьера в Ногинск.

– Ногинск…

Там находится заводик строительных смесей, с которым их фирма работает без малого десять лет. Надежные люди, ни разу никаких осложнений, задержек, даже во время кризиса в восьмом-девятом годах, а тогда многие отказывались платить.

– Ноги-инск, – повторил Бурков, просматривая договор на будущий год; знакомые, стандартные условия, обязанности сторон, гарантии… Бурков скользил глазами по строкам, но не понимал, что читает, в голове, вытесняя другие мысли, оттягивая на себя внимание, покачивалось, переливалось заманчиво слово «Ногинск», хотелось произносить и произносить его вслух, вглядываться в него, чтоб увидеть нечто новое, необычное. И Бурков даже поморгал, стараясь убрать это слово. Не получалось.

– Слушай, Кирилл, – сказал, кладя листы обратно на стол и осторожно выравнивая их пальцами, – пять минут мне дай… Я посмотрю и принесу.

– Хорошо. Я могу идти? – В голосе Кирилла послышалась озадаченность.

– Да, давай… Я сейчас…

Ушел. Бурков отвалился на спинку кресла, покрутился вправо-влево. Потом свернул таблицу на экране и набрал в «Яндексе» «Ногинск». Посмотрел, где он.

Оказалось, рядом – тридцать с небольшим километров от МКАД. Фотографии старинных – наверняка девятнадцатого века – домов, уютные улочки, мало людей… Ну, на фотках всегда все кажется привлекательней…

А что ему мешает прыгнуть в свой «Фольк» и домчаться до этого Ногинска? Двенадцатый час, дороги в область должны быть более-менее свободны.

Съездит, глянет… Разнообразие…

Бурков усмехнулся этой идее, сам себя пристыдил: «Куда тут мчаться? Сиди и работай – таких договоров тебе нанесут еще штук десять сегодня… Глянуть. В выходные езжай и гляди».

Он закрыл статью о Ногинске, взял ручку и подписал экземпляры договоров и дополнительных соглашений.

Поднялся, понес в отдел.

Увидев Буркова, Кирилл вскочил из-за своего стола, шагнул навстречу.

– Всё нормально?

– Да… То есть… – И Бурков не выдержал: – Я, наверное, сам к ним съезжу.

По лицу Кирилла пробежало нечто вроде испуга.

– А что, – прошептал, – думаете, они… – И Кирилл повращал глазами, изображая обман, воровство.

– М-м… Как знать… Посмотрю сам, что у них, как. Поговорю. – И, понимая, что необходимо найти весомые доводы, Бурков добавил: – Личный контакт всегда не помешает.

– Да, это верно, Роман Сергеевич.

Бурков постоял, помолчал, еще пытаясь убедить себя, что ехать не надо, детский сад, глупость… Помолчал и спросил:

– А где курьер?

– В холле. Ждет.

– Пойдем. Пусть объяснит, как лучше добраться. Сто лет не был в Ногинске. – И про себя Бурков добавил с усмешкой: «Да никогда не был. Со всеми дистанционно общался».

Курьер, мужчина лет пятидесяти, сидел на диванчике и читал какую-то толстую книгу.

– Юрий, – обратился к нему Кирилл, – Роман Сергеевич хочет сам ехать в Ногинск…

Курьер оторвался от книги, посмотрел на Буркова с некоторым недоумением; остался сидеть.

Бурков почувствовал раздражение, и захотелось велеть ему: «Поднимитесь!» Но это смешно. Он присел рядом.

– Как там с проездом? Вы на машине, Юрий?

– Да нет, какая машина… электричкой. Здесь станция рядом. – Заложив пальцем страницу, он наконец прикрыл книгу, и Бурков увидел название – «Анна Каренина». – Через сорок минут электричка, и на ней с час, – посмотрев на часы, объяснил Юрий. – А на машине – не знаю. Говорят, как везде – как черепахи.

– Ясно…

«Надо “Яндекс-пробки”» открыть, – подумал Бурков. – Но пока буду изучать – электричку пропущу». И понял, что очень хочет попасть в электричку: сидеть, смотреть в окно. Расслабиться, отключиться. Переключиться… Там, за городом, снег, наверное, действительно белый, пушистый…

Ненавязчиво, как бы делая одолжение, что едет он, Бурков узнал у курьера, как дойти до станции, велел Кириллу разложить документы по файлам; зашел к себе, выключил компьютер, надел пальто… Надо бы исполнительного директора в известность поставить, хотя рискованно – начнутся вопросы, расспросы, подозрения, что у ногинцев не все чисто. Лучше не соваться.

– Марина, – бросил секретарше, – я – к партнерам. Надо перед Новым годом глянуть, как там у них обстановка. Если кто будет искать, я на мобильном.

– Хорошо, поняла, – услышал уже в спину. – А вас ждать обратно?

– Естественно! Думаю, часам к трем вернусь.

На станцию пришел вовремя. Купил билет без проблем, а возле турникета возникла сложность – никак не мог сообразить, куда и как вставлять тонкий листочек со штрих-кодом. Помогла какая-то женщина, но при этом взглянула на Буркова, точнее, на его пальто так, словно хотела спросить: «А вам-то зачем туда?»

Действительно, он давным-давно не ездил на электричках. Не то чтобы считал этот вид транспорта не по статусу себе, а просто не возникало надобности. В Подмосковье – некуда. На дачу еще не заработал, а до аэропортов добирались на такси или, чаще, на автобусе от турфирм, в которых приобретали путевки в Египет, Грецию…

Вагон приятно удивил Буркова новизной, мягкими сиденьями; членораздельный и даже приятный женский голос из динамика сообщил:

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Чухлинка.

В тамбуре прошипело, двери сомкнулись, и электричка тронулась. «Поплыла», – поправил свое ощущение Бурков. Расстегнул пальто, уселся удобнее, положил узкую сумку на колени. Уставился в окно.

В середине девяностых они сначала с невестой, а потом женой часто ездили на Клязьму к приятелю-художнику. Он жил там в деревянном доме, который тогда уже окружили, сжали особняки из красного кирпича.

У приятеля в выходные собиралось человек по пятнадцать-двадцать. Актеры без ролей, бизнесмены без бизнеса, писатели без публикаций, музыканты без концертов. Все молодые, все немосквичи, все бедные, но мечтающие разбогатеть, прославиться, подняться… Да, было тогда такое модное слово – «подняться»…

Сбрасывались на мясо для шашлыка, на алкоголь и до поздней ночи сидели, мечтали, спорили о всякой ерунде вроде новой хронологии, «Велесовой книге», правоте Льва Толстого или Иоанна Кронштадтского… Пели народные песни, двое гусляров тянули былины, актеры декламировали стихи Бродского, а поэты – свои… Потом у многих появились дети, всё больше дел, круг сужался и в конце концов исчез.

С некоторыми поддерживает отношения Бурков, с кем-то перезванивается жена. В общем-то у большинства жизнь сложилась. Правда, никто не стал знаменитым актером, выдающимся музыкантом, известным литератором, крупным бизнесменом. Но, может, пока. Сорок с небольшим – это все-таки еще не возраст. Недаром есть поговорка: «В России нужно жить долго».

Людей в вагоне было немного, никто не дергал, как раньше – всякие торговцы, контролеры, нищие, афганцы с гитарами… Да, лет пятнадцать назад от них отбою не было – шли вереницей. А теперь – спокойствие.

И Бурков не то чтобы задремал или глубоко задумался, а, как и хотел, – отключился.

Бывают такие хорошие моменты, когда словно бы зависаешь в пустоте и, очнувшись, чувствуешь себя набравшимся сил, зарядившимся для новых дел…

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Ногинск.

– О, уже, – пробормотал Бурков в ответ на голос из динамика. – Быстро.

Посмотрел на часы. Нет, не очень быстро – около полутора часов ехал, а показалось, что минут пятнадцать… Приятно побыть одному. Когда за рулем – не то. Там где-нибудь в пробке каждая минута кажется десятью, десять – часом. Красную тарелку светофора готов взглядом взорвать… Хотя было несколько раз – стоял, стоял в глухом заторе и отключался. А потом – сзади истерические гудки и, если летом, даже долетающая ругань: «Да ты, твою мать, поедешь, или подох там?!» Оказывается, движение возобновилось, сотни машин ринулись вперед, а он вот завис… Впрочем, многие зависают – невозможно постоянно пребывать в реальности. Особенно в этой московской…

Электричка стала мягко, плавно тормозить.

Бурков поднялся, застегнул пальто. Заметил, что волнуется. Будто ему предстоит ступить на неизвестную землю, столкнуться с неведомым народом.

Но привокзальная площадь ничем не отличалась от Москвы – та же суета, шум, ларьки, запах сгоревшего бензина, чего-то жареного…

– Такси! Такси не желаете?

Бурков взял такси, назвал адрес завода.

– А я думал – по району, – разочарованно произнес водитель. – Сто рублей.

– Отлично. – Бурков хотел спросить, большой ли город, старый, в честь кого назван, но не стал, молча смотрел направо-налево. Да, вот те же или похожие на них дома, которые видел в компьютере; снег белеет, а не сереет, как в Москве, людей не толпы, зато автомобилей тоже в избытке – ехали медленно, то и дело приостанавливаясь.

И опять Буркова потянуло спросить что-нибудь. Про пробки… И опять он сдержался. Казалось, заговори, покажи себя неместным, растерянным, слишком человеком, и водитель воспользуется – или куда-нибудь завезет, или что еще… Глупый, смешной страх, и все же сильный. Да и как себя ведет большинство? Делают морду покирпичней и шагают вперед, стараясь ни на что не обращать внимания, не привлекать внимания окружающих. Сливаются с общим потоком.

Своим появлением Бурков вызвал замешательство у руководства завода. Директор собрался за что-то оправдываться, стал вызывать заместителей.

– Да не беспокойтесь, – остановил Бурков. – Я просто, – и тут же поморщился от этого слова, которое давно запретил себе произносить, – я решил познакомиться лично, взглянуть, как тут у вас. – И приврал для правдоподобности: – Да и с вашим городом меня кое-что связывает.

– М-м! – вроде бы действительно заинтересовался директор. – Надеюсь, хорошее?

– Как посмотреть… Девушка здесь жила, подруга. – Пришлось врать дальше. – К сожалению, потерялись. Были бедные, бесквартирные… и расстояние… Зато у меня появилась прекрасная жена, дети…

– М-да, молодость, – директор, лысоватый, невысокий, какой-то подкопченный мужчина, покивал. – Чайку? Кофе?

– Кофе, если можно. Поговорим немного, и поеду обратно. Дела.

Обратно к вокзалу Бурков решил отправиться пешком. Заглянул в продуктовый магазинчик, улыбнулся, увидев старые весы – эти большие, синие, с гирьками. В Москве повсюду, кажется, уже давно электронные…

Прислушивался к голосам людей, стараясь уловить новые для себя слова, говорок. Вспомнилось, что в девятом-десятом классах учился в омской этнографической школе. Заочной, правда. Оттуда присылали задания, и Бурков писал рефераты о быте хакасов. Что-то, конечно, черпал из книг, другое находил в местном краеведческом музее, но и без собственных маленьких открытий не обходилось. Бурков ездил в районы, где жили хакасы (в Абакане, столице республики, их было тогда совсем немного), записывал рассказы стариков, детали современной жизни…

Одно время Бурков был уверен, что после получения аттестата поедет поступать в Омский универ, но за полгода до окончания школы (точнее, обеих – этнографической и своей средней) писанье рефератов забросил, и вообще как-то расслабился, с книг переключился на дискотеки, девушек, вино, доставание которого тогда, в восемьдесят восьмом, было настоящим приключением… В итоге никуда не поступил, ушел в армию, об этнографии, казалось, навсегда забыл, а теперь вот вернулось.

Хотя, может, подсознательно это давнишнее, дремлющее увлечение и заставило взять и поехать сюда, увидеть быт неизвестного ему населенного пункта.

Да, этнография… Хе-хе… Много чего там было, в юности, а вернее – в затянувшемся детстве. В том коротком, размытом периоде, который называют отрочеством. И тем хотел стать, и этим. А потом закрутилось – желание жить на полную катушку, хаос в стране, мираж свободы…

После армии, еще не успев оглядеться, поступил в родном городе в филиал Красноярского политеха, но через несколько месяцев бросил – в девяносто первом смысла в вузовском дипломе не виделось никакого.