Текст книги "Наш последний эшелон "
Автор книги: Роман Сенчин
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Почти бегом, поливаемый упорным дождем, продуваемый порывистым ледяным ветром, поспешаю я к вышке, напоминающей опору линии высоковольтных передач. Карабкаюсь по лестнице вверх. Первый пролет, площадка, второй пролет, снова площадка… Третий, четвертый. Головой открываю фанерный люк, вползаю в кабинку. О, как здесь тепло и сухо! С ужасом представляю, как ходил бы сейчас по плацу, месил грязь во дворе, совершая идиотский обход. Днем-то не спрячешься, – того и гляди, появится Вадик или Пикшеев, да и Хомут может под настроение что-нибудь устроить за плохое несение службы.
Кабинка вышки оборудована неплохо. На ящике с песком стоит железный стул без ножек; сколько раз его выкидывало во время проверок офицерье, и все равно мы втаскиваем обратно. Есть подобие столика, на нем тапик для связи и журнал, чтоб записывать свои наблюдения: какая машина куда и во сколько проследовала, какой и когда направился по «системе» наряд, что подозрительного делается на финской вышке. Невооруженным взглядом ее не видать, а в мощный бинокль в ясную погоду можно различить сидящего в такой же на вид кабинке финского погранца.
Ставлю к стене автомат, отстегиваю и кидаю на пол ремень с нацепленными на него подсумком, кобурой с ракетницей. Стряхиваю с ушанки не успевшие впитаться в шерсть капли, прохожусь шапкой по заполярке. По всей кабине с меня рассыпаются брызги; за какие-то две минуты на улице чуть не промок до костей. А что б со мной было, если бы пришлось пробыть под открытым небом все четыре часа…
– Гурьян, это Сэн, – говорю в трубку тапика. – Связь в порядке?
– В порядке, – отвечает дежурный.
– Если что – звони. Я тут… ну, понимаешь…
– Лады.
Кладу трубку на рычажок, вынимаю из тайника под обшивкой стены кипу измятых журналов «Советский воин» и «Крокодил» черт знает какой давности. Сажусь на стул, листаю. Все прочитано, все фотографии и рисунки детально изучены, все надписи к ним помню наизусть. Надо бы Чейза прихватить из разряжалки… А, хрен с ним, лучше пощемлю, пока есть возможность.
Только удобно устроился, начал вроде входить в теплое царство дремы, только приготовился что-то увидеть мягко-светлое, хорошее, желанное, как заверещал тапик.
– Ё-о-о! – выдыхаю я, морщась, вытолкнутый с порога этого царства обратно в холодную, сырую реальность. – Да! – раздраженно и грубо ору в трубку.
– Сенчин, – голос прапора, – спускайся вниз.
– Что такое? – пытаюсь сопротивляться. – Мне приказ здесь…
– Дров нет, обещают резкое похолодание. Давай-давай, спускайся.
– Сейча-ас.
Медленно нацепляю обратно ремень, бросаю за спину автомат. Прячу журналы в тайник. Оглядываю кабинку, словно рыцарь, покидающий прекрасный дворец, где надеялся найти радость покоя, погреться у камина, выпить какого-нибудь грога. И вот нужно этот дворец оставить, снова отправляться в непогоду, совершать никому не нужные подвиги.
* * *
За баней внушительный завал деревьев. Свозили их сюда, видимо, лет десять назад, когда прорубали новые просеки, чистили старые, пробивали дороги. Теперь эту труху с отваливающейся корой мы пилим на дрова.
Под навесом, с краю, стоит циркулярка. Огромный диск, кажется, способен справиться с любым количеством и любой прочности древесиной, хотя затачивают его, мягко говоря, не часто.
Движением рычага диск то опускаешь, то поднимаешь. Для дров построен просторный и высокий навес, но он давно уже пуст – на пилку дров требуется много времени и людей, минимум трое.
В завале сейчас копаются Вовка Шаталов и Макар, выискивают посильные стволы.
– Здорово, военнопленные! – Подхожу.
Они, с кислыми рожами, кивают мне, – конечно, лучше, если б прислали кого помоложе, от меня они особой помощи не ждут. Оскользаясь, волокут к пиле столбик со сгнившим концом.
Я снимаю автомат, ремень, кладу на крепкий чурбан, на котором обычно колем дрова.
– Давайте, суйте под полотно. – Я готов к работе.
Макар с Шаталовым проталкивают столбик между землей и диском; Макар тут же идет принимать чурки. Я включаю пилу. Уши рвет визг – он то хрипловато-ровный, то (когда зубья диска соприкасаются с деревом) истерично-пронзительный, мечущийся, тонкий.
Намокшее дерево поддается туго, диск застревает, приходится то и дело поднимать его, резать рядом, чтоб распил сделать шире.
Постепенно вырастает горка чурок. Основная сложность – найти в завале подходящий ствол или бревно. По большей части остались громадные лесины, которые и вдесятером не поднимешь.
– Бензопилу бы надо. С ней в пять сек нашинкуем, – ворчит Макар, тщетно пытаясь расшевелить торчащий из завала, не особенно толстый на вид ствол ели. – У нас дома такая пила!.. Мы с батей для всего села пилили…
– Пила-то есть, – вздыхает Шаталов, – да бензина нету.
За работой время бежит незаметно. Ну, побыстрее, по крайней мере. Порой забываю, что я в наряде. Это хорошо. Нигде так оно не тянется, чертово время, как на колонке. Находишь всевозможные развлечения, лишь бы убить четыре бесконечных часа; даже читать из-за колонок пристрастился – все не просто так торчишь, увлекаешься, бывает. Если ходить, как в приказе положено, – башня после десятка нарядов поедет. Приходится спасаться всяческими занятиями или дремать.
* * *
Обед сегодня можно назвать сносным. Даже, гляди, подобие салатика – натертая вареная свекла!.. На первое – щи из почерневшей, подтухшей капусты, сдобренные комбижиром. Комбижир – это такая странная штука, больше напоминающая пластмассу. Пока блюдо горячее, то есть можно, а чуть остынет – прямо во рту этот комбижир затвердевает, окутывает рот, глотку, точно действительно залили туда пластмассу; тогда пьешь кипяток кружка за кружкой, пока комбик в желудок не смоется. Страшная вещь!.. А вот второе сегодня радует просто – рис с тушенкой. Вот это нормалек! Хомут расщедрился, выделил тушенки из сухпая.
Свежее мясо – большущая редкость. Из отряда привозят его в среднем на неделю в месяц. Иногда присылают консервы, но тоже редко. В прошлую осень Хомут завалил выросшего бычка, а в этом году наша коровенка родила телку – оставили; свиней же еще не кололи – что-то они дохлые, как пудели… Помню, один раз мой дед Кудря пришиб прикладом запутавшегося в «системе» лося. Кудре, конечно, за это влетело, тем более что приклад вдребезги, но лося мы с удовольствием съели, и офицеры отхватили себе и своим домочадцам лучшие куски… Как-то зимой штабное офицерье приехало поохотиться на территории нашего участка. Лосей приволакивали одного за другим на «Буранах», складывали за гужбаном. Кажется, больше двадцати штук набили, тут же свежевали, жарили на вертеле окорока, прям как в фильмах о Средних веках. Нам от тех лосей тоже кое-что перепало… Изредка удается порыбачить. В озерах полно подлещиков, на спиннинг можно щук натаскать.
А вообще, если честно, хреново с питанием. Сажаем картошку сами на старом заброшенном КСП, сделали два парника для огурцов; в низинке у ручейка разбили капусточную делянку. Тот совхоз, где получали овощи раньше, вконец захирел, разорился, теперь там и за живые деньги ничего купить нельзя. Земля вокруг лежит бесхозная, одичалая. Но видно, что не всегда здесь всё так было… Когда выходишь по глубоким тылам – а это километров тридцать надо протопать, – много встречается остатков разрушенных финских хуторов.
Пелёхаешь, пелёхаешь – и вдруг, среди непролазной тайги, – поляна, заросшая кустами, мелким ельником, и стоит каменная стена дома, как сломанный зуб, а рядом с ней – кривые полузасохшие яблони, на которых висят маленькие, червивые, кислющие плоды. Говорят, без ухода культурные деревья постепенно возвращаются к состоянию их диких сородичей.
Есть такое странное, жутковатое место в тылах – «Дорога на дембель» его называют. Прямая, ровная, как по линейке прочерчена, тянется дорога неизвестно сколько км; наш маршрут по ней камушков пять. Начинается черт знает где и кончается тоже… На ней, на этой дороге, растет лишь мелкая, низенькая трава, почва и в ливни твердая; по обочинам насажены густо какие-то неизвестной мне породы деревья с прямыми стволами и тонкими ветками, торчащими не в стороны, а вверх, и листья узкие и толстые, не по-северному мясистые. Если задрать голову, увидишь – кроны деревьев смыкаются, почти переплетаются меж собой, создают над дорогой подобие арки. Поэтому даже в жаркие дни дорога в тени – идти по ней приятно, легко… И вот идешь, и то справа, то слева вырастают неожиданно и пугающе руины домов, сереют сухими скелетами заброшенные сады. Под мелколесьем угадываются некогда аккуратно нарезанные поля. И понимаешь, что попал в места, где процветала жизнь, по этой дороге тянулись, наверно, обозы с зерном, летали брички. Шумно было, а теперь висит тревожная, кладбищенская тишина… Страшновато и интересно становится, представляешь себя путешественником, набредшим на остатки погибшей цивилизации. А потом вспомнишь, поморщишься, как от неприятного, давящего груза: и мой дедушка, ветеран, персональный пенсионер, участвовал в уничтожении этой цивилизации, и было это, если вдуматься, не так уж давно. И ради чего разрушили, вытравили здесь жизнь, обезлюдили эти места?..
Но, хе-хе, к тому идет, что скоро финны начнут возвращаться; вот дождутся, когда у нас тут совсем все догниет, – и придут на землю своих предков, повалят обесточенную «систему», понастроят снова хутора. И заживут.
* * *
Сон, сон. Еще два часа сна у меня есть в сегодняшних сутках. Потом – боевой расчет, ужин и новые клочки службы и сна, работы, приемов пищи.
Выхожу из столовой, тщетно пытаясь выдавить отрыжку сытости. Орель, с обмотанной полотенцем щекой (видно, вконец законал его флюс), вяло трет шваброй пол в дежурке. За пультом дремлет Гурьян. Тихонько работает радио – приподнятый голос девушки объявляет условия очередного конкурса: «…Только десять слушателей, первыми позвонившие нам!..»
Поднимаюсь на второй этаж. Из умывальника (в зимнее время это еще и курилка) гнусаво тянется плач поющего Балтона:
А ты опя-ать сегодня не пришла-а,
А я так жда-ал, надеялся и вери-ил,
Что зазвоня-ат кругом колокола, колокола,
И ты войде-ошь в распахнутые двери…
Рядом с Балтоном Терентий и Муха. Они с тупой грустью смотрят на гитару, губы их дрожат, словно они хотят подпеть, но не смеют. У Мухи дымится меж пальцев окурок.
– Оставишь.
Он напоследок глубоко затянулся, передает мне жалкий огрызочек самокрутки. С жадностью наполняю грудь едким дымом тлеющих шерстинок, хлебных крошек, пыли и табака. В несколько тяжек с окурком покончено.
– Ладно, завязывайте, спать буду, – говорю, когда Балтон допел. – Пару часов пощемлю…
– А нам на фланги сейчас, – слезливо отвечает Терентий.
Муха заглядывает под скамейку – курево ищет…
В кубрике сумрачно и душно. Духота создает иллюзию, что не так уж здесь и холодно. Не раздеваясь, сняв лишь сапоги и ремень, бухаюсь на кровать.
* * *
Сначала всписк: «У!» И – тишина. Но его, секундного, хватает, чтобы вырвать меня из дремы. Лежу, промаргиваясь, жду. Представляю, что сейчас происходит в дежурке.
На стене на табло вспыхнул номер участка, и в тот же момент порвала спокойствие сирена. Если на основной «системе» сработка, то точно – в ружье. Есть еще внутренняя «система», несколько километров, – это там, где от основной до границы слишком маленькое расстояние, и дополнительный забор – лишнее препятствие для нарушителя – «яшки»… Гурьян, как опытный дежурный, тут же отключил звук сирены, чтоб лишний раз не нервировать людей, пошел в канцелярию докладывать. Там сейчас Вадик – начальник заставы – молоденький старлей. Уж он-то точно поднимет. Ретивый, сучара, поэтому и стал в неполные тридцать лет начзаставы. Да и Пикша тоже поднимает – выслуживается. Ему, конечно, обидно, что он до сих пор лейтеха, в сорок лет почти… Размышляю, постепенно обволакиваясь дремотой. Приходят на память слова детской песенки: «А пуговка не наша!» – сказали все ребята… Туту-ту-ту-туту… Четыре дня скакали, четыре дня искали…» И вот, теперь уже уверенно, плавно и на всю мощность динамиков, воет беспощадная сирена.
Да когда ж это кончится! Бля-а! Сколько можно, в конце-то концов!
Бойцы мечутся по дежурке, собираются, пихаясь и мешая друг другу. Звякают автоматами, в подсумки набивают заряженные магазины. Арбузик вставляет в рацию свежие батареи. Мигают проверяемые ФАСы.
Восьмой участок. Значит, левый фланг. На часах без двадцати шесть. Ну, хоть часок с копейками поспать удалось, и на том спасибо.
– Живей! Живей! – Вадик стоит посреди дежурки, он уже готов к выезду. На лице хищноватое возбуждение, как у щенка перед игрой. Нетерпеливо поправляет то кобуру, то маленькую офицерскую рацию.
А вот Орелю, собаководу, обломилось таскать солдатскую рацию – килограммов десять в ней, этакий железный ящик с длинной, мотающейся антенной. Это ему вместо пса Шайтана теперь…
Со двора гудок. Балтон подогнал к плацу «череп».
– Арбузов, Беликов, пошли! – И Вадик вслед за Комтехом и Арбузом выскакивает на улицу.
Появляется мрачный, спешно дожевывающий (наверно, от ужина его сработка оторвала) Пикшеев. Своим тонким, похожим на сирену голоском подгоняет нас, подражая Вадику:
– Поживей собираемся! Поживей! Нарушитель нас ждать не будет.
Карабкаемся в кузов «шестьдесят шестого». За рулем – замотанный в тулуп, рябой от зеленки Салыч… Интересно: когда его в госпиталь заберут – кто шоферить станет? Хомут, скорее всего, больше у нас никто не умеет.
По раскисшей грунтовке, разрезая лужи, гоним на левый фланг. Левый насчет сработок – это нормально. Хоть ехать долго и тряско, зато потом в заслон бежать недалеко. А правый – ехать не надо, зато бежать – о-ё-ё-ёй! Приходится от самой заставы совершать марш-бросок, бывает, чуть ли не до стыка. Дороги для заслона – чтоб на машине кататься – на правый фланг нет.
Вцепились в скамейки, мотаемся из стороны в сторону. В торце кузова видна трепыхающаяся тьма, чуть разбавленная слабым светом прожекторов, установленных на крышах заставских построек. Нырнули с сопки, тьма сразу сгустилась. На дне машина ухнула в огромную лужу, с надрывом, злобно рыча, полезла на новую сопку.
Делая по паре тяжек, гоняем по кругу сигарету (Вовка Шаталов умудрился в суматохе стрельнуть у Пикшеева). Ее живой огонек немного веселит, не так тошно. Дым входит в горло теплой, бодрящей струйкой, хочется затягиваться еще и еще, вгонять его глубже, будто он может выручить, согреть, увести… Да нет, ничего он не может, кроме как на минуту попытаться наколоть: сейчас, браток, сейчас будет лучше, только тяпни лишний разок – и я помогу. Но он слаб, табачок. Тут надо чего посерьезней… С раскаяньем вспоминаю, как глупо раздавили мы флакончик «Флорены». Кайф, который он собирался нам с Арбузиком подарить, я, мудел, растратил на сон.
* * *
Свернули с одного проселка, тянущегося вблизи «системы», на другой, неразъезженный и поэтому немного более ровный. Теперь уже скоро выскакивать. Нащупываю дыры на протертых голенищах кирзачей. Зря не поменялся с Лысоном, он мне предлагал вчера свои более-менее сносные. Я отмахнулся: «Дотопаю в этих». Придурок. Сейчас вмиг ноги будут сырыми.
«Шестьдесят шестой» тормозит, юзит по скользкой траве. Остановился толчком – Салыч дернул ручник. Прыгаем друг за другом из кузова и – вдоль по просеке, вдоль последнего рубежа – в заслон. С правой стороны, метрах в ста, уже финская земля.
Мое место, по сроку службы, первым от машины, не считая водилы. Но все равно надо пробежаться. После нескольких шагов левой ногой попадаю в ямку, и в сапог бойко вкатилась, обжигая холодом, жижа. Вытягиваю ногу, бегу дальше, хлюпая и ругаясь. Впереди пыхтит Орель, сгибаясь под тяжестью рации, антенна болтается, цепляется за обледенелые ветки. А бедняге бежать-то дальше всех, чтоб потом нас собирать, когда отбой дадут…
Ну, вот здесь можно затариться. Подходящее место. Вхожу в кусты. Вешаю автомат на сучок. Передо мной просека, я должен стоять и наблюдать, караулить нарушителя. Правда, ни черта не видно, лишь черная стена леса впереди. Над головой – густая темень беззвездного неба.
Мимо пробегает кто-то припоздавший (я вроде последним был); метрах в пяти от меня остановился. Зашуршали ветки.
– Занято, – внятно объявляю.
Чвакая полными воды сапогами, пыхтя, неизвестный побежал дальше…
Коротаю время как могу. Для начала снял сапог, вылил воду, выскреб ногтями мусор. Тщательно отжал портянку. Намотал ее обратно на ногу, вставил ногу в сапог. Теперь, если интенсивно шевелить пальцами, она должна скоро согреться. Вытер руки о подклад заполярки, пошарил в карманах в поисках курева. Нет. Да и откуда… На дню по нескольку раз исследую все карманы, завороты ушанки; даже табачинки нигде не осталось. В темноту всматриваться и не пытаюсь – только глаза заболят. Как я давно уже понял, никаких «яшек» на самом деле-то нет. По крайней мере таких долбонов, чтоб лазали через «систему», бежали сломя голову по тайге в чужую страну. Может, когда-то были – не спорю… Самые злостные нарушители – лоси и медведи, потом идут еноты и лисы (эти любят подкапывать под «системой», но и там у нас колючка есть – растревожишь ее, и происходит сработка), листья сырые еще, снег, неполадки в самой сигнализации.
Вот и сегодня: какая-то деталька полетела в баке (это такие штуки на каждом участке стоят, контролируют напряжение в проволочках) – и сработало. Арбузик покопался, наладил. Дали отбой.
Возвращаемся вымокшие, злые, голодные. Салыч гонит машину так же бешено, мы кувыркаемся в кузове. Его можно понять – он вон еле держится, совсем хреново ему. Истыкал нарывчики зеленкой, но что толку – в госпиталь надо. А попутку обещают только завтра после обеда. Общаться с ним запрещено, лежит в пустом холодном кубрике, как в морге каком-то…
– Давайте на ужин, если готов. Расчет в восемь часов, – говорит Вадик, забирая у дежурного матюгальник.
Сейчас будут с Пикшей и Хомутом долго кумекать, как похитрей распределить наряды, растасовать десять человек на то, что рассчитано для двадцати.
– Добрый вечер, Лиди Санна! – первым просовываю голову в окно раздачи. – Что у нас нынче вкусненького?
– А, Сенчин, – устало улыбнулась повариха. – Ты все еще здесь?
– Уу, мне еще долго – наверно, с неделю…
– Это недолго, поверь, – не согласилась она, подала миску с пшенной кашей и открытую банку кильки. – Вот, держи что есть… – И предупредила строго: – Банка, учти, на двоих!
– А масло есть?
Лидия Александровна отвечает ухмылкой. Я обижаюсь:
– Ну, уже дней десять без масла! А положено же по тридцать грамм в сутки.
– Слушай, хватит, а! – Лидия Александровна морщит свою симпатичную, но измотанную мордашку. – Как привезут, сразу всё получите…
– Вот обожрусь! Это ж выйдет, – пытаюсь умножить, – черт знает сколько! Ради этого, хе, стоит еще послужить…
4
Стоим в дежурном помещении щербатой шеренгой. Сначала – первое отделение, где представители всяких хозяйственных должностей: гужбанщик, водилы, повар. Командует отделением Гурьян. Второе отделение, это чисто стрелки, по идее – самое должно быть многочисленное. Но в нем сейчас лишь два человека – младший сержант Терентьев и я. Третье отделение – техническое – командир Беликов (Комтех), и в нем Арбуз еще. Четвертое – СС (служебные собаководы) – одиноко представляет Орель; сержанта нет, пса у Ореля тоже нет. Подох он от усталости. Специально присылали ветеринара, когда Шайтан околел; ветеринар его вскрыл, обследовал. Грозились из отряда наказать за потерю служебной собаки, но ветеринар криминала не нашел. «Загоняли пса просто-напросто», – объяснил он причину смерти. Конечно, замотаешься тут: по два раза в день вдоль по «системе», это под тридцатник кэмэ выходит, да еще на сработках по болотистой тайге поносись и жри овсянку, жиденько подслащенную комбиком. (Собачьих консервов тыщу лет не привозили, да и когда привозили, мы их сами скорей хавали – посолишь мяско и ешь, хрящами хрустишь.) Да, запросто можно при такой житухе околеть. Ничего сложного.
– Р-равняйсь. Смир-рно! – командует Гурьян, когда из канцелярии появляются гуськом Хомут, Пикша и Вадик.
Начзаставы останавливается по центру дежурки, оглядывает шеренгу уныло и презрительно. Кашлянув, здоровается. Мы бодрящимся баском хором отзываемся:
– Здравия желаем, товарищ старший лейтенант!
Сначала несколько объявлений: о том, что после боевого расчета – обязательная чистка личного оружия; что ефрейтор Сальников заболел ветряной оспой и завтра будет отправлен в госпиталь и что всякий контакт с ним недопустим, даже тем, кто ветряной оспой болел ранее; что в ближайшие дни ожидается пополнение в количестве трех-пяти человек, в том числе должны прислать и водителя; что в связи с частыми перебоями подачи электроэнергии и скорым наступлением похолодания прапорщику Хомутенко поручается ускорить заготовку дров и в его распоряжение поступают все свободные от службы бойцы. Затем, помявшись, Вадик наконец зачитывает по матюгальнику расписание службы на следующие сутки.
После каждой фамилии и службы из шеренги слышится сдавленный мучительный стон. И я, конечно, услышав свою службу, тоже застонал. На завтра у меня два похода: утром – правый фланг, вечером – левый. Уж лучше бы наоборот. С утра левый отмахать со свежими силами, а потом уж как-нибудь осилить правый… Еще и Хомут в течение дня умотает со своими дровами… Но зато (чему единственно можно порадоваться) у меня восемь часов непрерывного сна. Редкий случай.
* * *
– А у нас счас моро-озы, – протяжно, мечтательно вздыхает Вовка Шаталов, наяривая шомполом ствол своего АК. – По радио слушал – за двадцать градусов. Снег…
Тянет на это сказануть что-нибудь прикольно-обидное, но Шаталов такой парень особенный, что невольно у всех появляется к нему уважение. На вид он коренастый, сильный, надежный, с грубыми, крупными чертами лица; руки широкие, твердые. Двигается не спеша, зато уверенно и расчетливо и, кажется, не торопясь все успевает. И сейчас, в отличие от остальных, сапоги его и пряжка ремня начищены, подворотничок свежий. Мы вяло трем ветошью детальки автоматов, а он уже почти закончил чистку. Соберет автомат и пойдет корову доить.
Его сразу поставили на гужбан, ухаживать за скотиной. Принимает роды у коровенки, со свиньями во зится, коней содержит в порядке. Всю эту хрень – так называемые тяготы армейской службы – переносит спокойно, хотя иногда вот грустит, пытается рассказать о деревне своей.
– Тихо у нас зимой, все снегом завалено. Из трубы дым так столбом… Мать калачей напечет… Сейчас бы на охоту пошел, рябчиков в бору – страсть…
– Хм, – я усмехнулся, не выдержав, подколол: – Хватай автомат, Вовян, и беги. Парочка лосей нам сейчас лишними не покажутся!
Кое-кто хохотнул. Шаталов гляцнул проверяемым затвором, взглянул на меня. В глазах его сожаление и тоска. И у меня от этого взгляда чувство, что я не понимаю чего-то очень важного, необходимого, а он вот – понимает.
Пикшеев придирчиво проверяет качество почищенных автоматов. Делает замечания, но никого дочищать не отправляет. Это после стрельбища, тогда – вилы просто. Десяток пуль выпустишь, и нутро АК – как топка печи. Вот тогда приходится фигачить до дури… Иногда и хочется пострелять, отвести душу, хоть почувствовать, что эта палка, которую каждый день таскаешь на плече, – действительно автомат, оружие боевое; а потом вспомнишь про чистку и только и думаешь, как бы откосить от этого стрельбища. Лучше пару раз на левый фланг прогуляться…
* * *
У свободных от службы – личное время. Оно вообще-то предполагает починку одежды, процедуры личной гигиены, сочинение писем на родину, просмотр телепрограмм, но нам теперь не до телика и тем более не до длины ногтей на ногах. У всех одно желание. И Вадик понимает (спасибо ему), разрешает желающим спать.
Я заказал Комтеху, принявшему только что дежурство по заставе, оставить мне две кружки молока. Заодно, на везение, спросил про покурить.
– Откуда? – морщится он и шумно взглатывает, будто ребенок, которому напомнили о чем-то вкусненьком, но недоступном.
Из канцелярии вышел Хомут.
– Товарищ прапорщик, закурить не будет? – обращаюсь к нему. – На сон грядущий бы штучку…
– Ну вы и саранча, братцы! За день пачку расстреляли! – Но все же лезет в карман, долго копается в нем, как видно выуживая из набитой пачки сигаретку; наконец подает.
– Спасибо! Теперь усну…
– А так бы не уснул? – подмигивает Хомут. – Не упахтался?
Повеселев, поднимаюсь в курилку. Не успел подкурить, а уже со всех сторон:
– Ромыч, оставь! На пару тяпок!
Сажусь на скамейку, щелкаю зажигалкой. Жадные, завистливые взгляды, провожающие каждую затяжку, мешают, отравляют удовольствие.
– Блин, уберите шары! – не выдерживаю. – Даже не лезет. Балтон, лучше сыграй что-нибудь.
– «Фотографию»? – Балтон с готовностью берется за гитару.
– Давай ее.
Это наша заставская песня. Рассказывали, что придумал ее задолго еще до моего сюда прибытия легендарный повар Сидор. Мои деды, тоже его не знавшие, но наслышанные от своих дедов, передавали, как этот Сидор геройствовал. Бегал по ночам с гитарой в ближайшую деревню (ныне почти необитаемую) к своей девчонке; как при этом преодолевал «систему», набрасывая на колючку одеяло. Происходила сработка, заставу поднимали в ружье, искали нарушителя, а Сидор мчался прямиком через чащобу на свидание. Вряд ли так было, но без подобных преданий, наверно, нельзя. Хочется верить, что, дескать, были герои когда-то, ничего не боящиеся сорвиголовы. Это вот мы – вялые, вечно усталые, равнодушные полутрупы. А, мол, когда-то!..
Знакомые аккорды, гнусоватый голос Балтона шершавят душу:
Твоя фотография висит на стене,
И больно, и радостно, и как-то сладостно мне.
Твоя фотография – надежда любви,
И кажется мне, где-то рядом есть ты…
В проигрышах между куплетами я сую Балтону в рот сигарету, он глубоко, всей грудью втягивает дым. Выпускает его, поет дальше. Передаю окурок Терентию, тот, торопливо схватив несколько тяжек, следующему – Макару…
У меня в руке календарик, потертый, затасканный, измусоленный. Он почти полностью истыкан иголкой. Лишь внизу, под надписью «Декабрь», – две колонки целые… Вынимаю из ушанки иглу. Каждый вечер прокалываю очередные цифры, умерщвляю прожитый день, пронзаю, как нечисть осиновым колом, чтоб не воскрес, не потянул меня обратно, не повторился.
* * *
Открыл глаза. По привычке хотел тут же подняться, натягивать свои галифе, китель… Нет, никто меня не тормошит, дежурный не стоит над кроватью. Тихо и спокойно, лишь по соседству сопят, похрапывают ребята. В кубрике тепло. Протягиваю руку к батарее – горячая. Муха старается… Как-то даже не по себе, тревожно стало, словно бы не хватает необходимого. Холода не хватает, пробуждения от назойливого: «Пора в наряд! Давай, слышь, просыпайся».
Скупо и мягко, сквозь закрашенный красной краской плафон, освещает кубрик дежурная лампочка.
Спать не хочется, нет той постоянной одури недосыпа и усталости. Лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок. Если приглядеться – по потолку скользят бледные, ленивые тени. Слежу за ними, а мысли оживают, вырываются на волю, перерастают в мечты… Вот пополнение, Вадик сказал, должны прислать. Три-пять человек… Вполне вероятно, что на днях, может, даже сегодня утром, придет телеграмма. Возьмет и придет. На Арбуза и на меня… И послезавтра ночью мы поедем отсюда. Насовсем. Навсегда.
Надену давно уже готовую, правда без прибамбасов, парадку, соберу вещички и:
Уезжают в родные края
Погранцы-молодцы дембеля…
Парни, тужась, упрутся в борта, я крикну им наконец-то: «Мочите, чуваки!» Махну фуражкой…
Да, блин, дембель неизбежен, как сказал дух, вытирая половой тряпкой скупую слезу…
Не надо. Нет, не надо мечтать. Слишком страшно… И я вызываю одну за другой картинки прошедших двух лет… Вот нас, в гражданской одежде еще, у многих и длинные волосы, вводят на территорию отряда. Сзади с жужжанием и скрипом закрываются ворота. Пятиэтажное здание казармы, в окнах – усмехающиеся, кровожадные рожи. «Душары, вешайтесь!» – озорной, обещающий крик сверху… Первая помывка в бане, дезинфекция. Казенная одежда, портянки; какой-то толстый прапор нашлепнул мне на лысую голову здоровенную ушанку – служи!.. Каждое утро начиналось с истеричного визга дневального: «Р-рота, подъем!» Вскакиваем, щуплые, запуганные, злые. С верхних ярусов прыгают на нижних. Одеваемся, путаясь в непривычных вещах, толкаясь в узком проходе между кроватями. Сонливых сержанты сбрасывают на пол. Минута, чтобы одеться, и бегом на плац, а потом – три кэмэ пробежки, зарядка, пятьдесят отжиманий, и уж после всего этого можно заскочить в сортир… Драенье полов до кристального блеска, расправленье-заправленье постелей, наряды по кухне, когда бесконечно перемываешь миски, никак не доведя их до состояния, которое удовлетворит старшего по наряду, потом выравниванье столов по нитке… Вечером два часа свободного времени, просмотр программы «Время» в полусне, слезные письма домой, нянченье стертых до мяса ног. Ночью – обязательные учебные тревоги, днем и вечером – издевательства-шутки дедов… Казалось тогда, что каждый день – последний, что вот-вот сдохну от усталости и безысходности или, в лучшем случае, сойду с ума. Нет, ничего, выжил. И крыша почти что на месте.
Можно уже сказать: дотянул до конца.
* * *
– Комтех, ключ дай от каптерки. Взять надо кое-что.
– Молоко, кстати, в столовой, в шкафу.
– А-а, можешь выпить.
