Текст книги "Рома едет в Кремль"

Автор книги: Роман Трахтенберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Слышал, Шурик, что умные люди по радио говорят? Вот выпил ты водки сиреневого цвета, все и началось… Оказался ты у дьявола на прицеле. И он постепенно тебя прижимал, направлял, а потом стал подтаскивать к себе. Кто-то ему душу продавал, а других, как тебя, например, он использовал втемную. Вроде бы и не знаешь ты о том, что на чертей трудишься, а на самом деле уже кандидат в чертенята. У каждого человека в жизни бывает свой змей-искуситель. У тебя это – директор казино, который предложил тебе разом решить все твои проблемы. И ты ведь до определенного момента не задумывался, почему он вдруг выбрал именно тебя. И вроде бы все его побуждения были позитивными – дать тебе образование, работу, сделать так, чтобы перед родителями не стыдно было. Вот только ты забыл, что перед этим именно его казино поставило тебя в такую ситуацию, что ты и отказаться-то не мог. На этом и строится весь их сатанинский расчет. Самое трудное в жизни – это отказаться от искушения. Не каждому это дано. Но бывает, что появляется просвет, знак, который становится для тебя путеводным. Главное – не пропустить его. Вот откуда у тебя, скажем, золотой рубль?

– Неделю назад на выходные поехал я к родителям в Белгород. А поскольку у меня высшее образование уже почти в кармане, папа мой и говорит: «Есть, сын мой, у нас одна ценность, которую уже можно назвать фамильной. Когда твой покойный дед в семьдесят четвертом был на переподготовке в Военной академии имени Фрунзе в Москве, ему был вручен необычный талисман – золотой рубль. Он не рассказывал подробно о том, что там у них в столице произошло, но упоминал о том, что когда эта монета достанется тому, кому она предназначена, то она и защитит его, и карьеру поможет сделать, да и золота притянет немерено. Наверное, дед не погиб бы в Афганистане, если бы взял монету с собой, а так – только она в память о нем и осталась».

Ну и вручил мне папа этот рубль. Приехал я в Москву, пошел на работу, а рубль в карман положил. А он какой-то теплый все время, так и хочется его потрогать. Ну я вытащил монету из кармана, стал из одной руки в другую перекидывать. И вдруг смотрю, рядом со мной на пол золотое кольцо падает. Перекинул еще раз – две сережки прилетели, потом зажигалка, тоже золотая, а затем вдруг ручка «Монблан». Ее-то я сразу узнал, ею мой брат обычно зарплатные ведомости подписывал. А в игровом зале уже кипеж начался, у какой-то бабы сережки, оказывается, из ушей вылетели так, что мочки порвали. Она кричит: «Ограбили!» Тут я подхожу с сережками, спрашиваю, не ее ли… Кольцо и зажигалку я, правда, заныкал, а вот ручку брату вернул, сказал, что в комнате отдыха нашел.

Ну а дальше я снова стал с рублем возиться, бросаю его, а про себя пытаюсь угадать: орел или решка. И проигрываю. Ну и решил этот трюк с лысым сам попробовать. Не играл, конечно. Играть в казино мне брат запретил. «Ты, – говорит, – шпилевой, однозначно просадишь все». Так что я поспорил с начальником охраны на «орел-решку», выиграл пять раз подряд по двадцать баксов и понял, что монета эта не просто золотая, она – бесценная. И решил, что вот окончу университет и с этой монетой зарабатывать буду. А еще именно тогда я вдруг задумался: а почему именно меня директор выбрал? Ведь каждый день казино разоряет кого-то. И почему только сейчас мне эту монету отец отдал? А тут еще ты появился…

Пришлось мне рассказать Шурику всю историю с самого начала. Про себя, про Алексеича, про Рогалика, про то, что у нас у всех одна и та же миссия и что ему в ее исполнении будет отведена своя уникальная роль. Через три часа, когда уже вторая бутылка «Фэймос Трахтенберга» подходила к концу, я решил все-таки вздремнуть. Проснулся я от яркого солнечного света. Мы неторопливо ехали по Московскому проспекту в сторону центра…

Глава 5

В тот день, казалось, весь центр Питера дышал только футболом. Нет, на улицах и во дворах не проводились матчи дворовых команд, а на стадионах не бились за переходящие кубки коллективы физкультуры. Просто десятки, а то и сотни тысяч людей, которых именуют футбольными болельщиками, прогуливались по Невскому, толпились на Дворцовой площади, болтались по прилегающим магистралям, улицам и переулкам, пили пиво и готовились к главному событию дня. А событием оным был отборочный матч чемпионата Европы Россия – Эстония. Впервые сборная России проводила отборочный матч квалификационного раунда европейского первенства не в Москве, не на юге, а в Питере. Любой нормальный болельщик «Зенита» (а других в городе на Неве практически нет) считал перенос матча в Северную столицу исключительно заслугой двух великих питерцев: Андрея Аршавина и Владимира Путина. Почему судьбоносное решение связывали именно с Путиным, а не с президентом Медведевым, непонятно, но в разговорах на футбольную тему звучали исключительно фамилии Андрея и Владимира.

Наш с Шуриком приезд пришелся как раз на утро перед матчем. Мы со вкусом пообедали, отогнали казиношный «Ситроен» на ближайшую автопомойку, взяв у моего приятеля «Мерседес» S 500, более соответствующий моему высокому статусу, и поехали смотреть город. Я включил радио. По «Маяку» всегда узнаваемый питерский футбольный комментатор Геннадий Орлов рассказывал о подготовке команд и болельщиков к игре: «Эстонские болельщики, как считает большинство, самые спокойные и неторопливые болельщики в мире. Поэтому правоохранительные органы особых волнений по поводу их прибытия в Питер не испытывают. Но, сами знаете, северные народы – потомки викингов, так что ожидать от эстонцев можно всего, чего угодно».

Шурик, как настоящий естествоиспытатель, жаждал посетить, правда, не футбол, а Кунсткамеру, Петропавловку и закрытый для широкой публики музей пыточного искусства при следственном изоляторе «Кресты».

Вообще-то говорят, что попасть в «Кресты» легко, а вот выйти оттуда – трудно. Тем не менее мне пришлось подключить довольно серьезные связи для того, чтобы мой новый соратник зашел внутрь и смог удовлетворить свой профессиональный интерес. Я оставил его на пару часиков, дабы он совершил поучительную экскурсию по камерам и спецпомещениям главной питерской тюрьмы, а сам отправился на встречу с моим другом Алексеичем на Каменный остров. Кстати, он сообщил мне о планирующемся общении весьма необычным образом. Когда мы с Шуриком обедали в ресторане «Летучий голландец» и уже готовились уходить, из-за соседнего стола поднялась симпатичная, хотя и не очень трезвая молодая особа, которая подошла ко мне со стаканом виски в одной руке и картонным прямоугольником, напоминавшим визитную карточку, в другой. Поставив виски на наш стол и даже расплескав его, она протянула мне карточку и попросила автограф. На карточке, к моему удивлению, был портрет Алексеича. Я, как правило, расписываюсь только на своих фотографиях, книгах, программках, компакт-дисках, но тут, глядя в прелестные голубые глаза, не мог отказать. Расписался, отдал карточку ей и спрашиваю: «А вы знаете, чей это портрет?» – «Конечно ваш, Рома!» Затем забрала свой стакан, снова расплескав виски, и удалилась. Я глядел на лужицу янтарного напитка, который почему-то не впитывался в скатерть. И вдруг лужица стала вести себя подобно жидкому металлу, принимая то форму кляксы, то правильного круга. А потом из нее стала вытягиваться тонкая желтая нить, которая постепенно, как будто кто-то писал невидимым пером, превращалась в надпись: «Каменный остров, резиденция К-2, через час. Алексеич».

Я толкнул Шурика в бок:

– Смотри, видишь, что на столе написано?

– Львович! Ты перегрелся, что ли? Хотя вроде и не жарко. Ну, разлила пьяная девка виски, – со всеми может случиться.

Я еще раз посмотрел на скатерть перед собой. Надпись исчезла! А лужица потихоньку впиталась в скатерть, оставив на ней чуть заметное пятно. Прошло секунд десять, и пятно тоже исчезло.

– Ну что, видел теперь-то, а, Шурик?

– Странные у них тут скатерти какие-то. Следов не остается. Надо у халдея спросить насчет этого. Эй, милый, подойди-ка сюда!

К нашему столу поспешил официант, который все это время стоял неподалеку и наблюдал весь процесс разливания-высыхания с начала и до конца.

– А что, молодой человек, – спросил его я, – какие-то у вас скатерти волшебные: следов на них не остается, да и на ощупь они сухие через минуту…

– Заметили, Роман Львович? У нас нынче они первый день, только вчера из Голландии привезли. Говорят, эти скатерти вообще стирать-гладить не надо. Все впитывается и высыхает мгновенно. Наши пробовали их и маслом, и соусом – бесполезняк! Через минуту снова белая, аж противно. И никто не знает, куда вся грязь девается. В инструкции сказано только, что их на ночь нужно на свежем воздухе вывешивать.

Ответ официанта полностью удовлетворил мое любопытство. Но именно трюк с надписью на скатерти уверил меня в том, что на встречу меня приглашает именно Алексеич, а не какой-нибудь Вася Пупкин. А в том, что надпись была, я не сомневался. Иначе откуда я знал бы адрес?

Проехав по улице с названием Березовая аллея, я остановился у закрытых ворот, рядом с которыми висела табличка с номером. Посигналил, ворота открылись, и я въехал на территорию. Подъезд к двухэтажному, но довольно массивному и высокому строению был выполнен в виде круга с клумбой в середине, чтобы водители приезжающих машин могли высадить своих явно непростых пассажиров и уехать. Поскольку я был один, то бросил «Мерседес» прямо напротив входа и поднялся по ступенькам к стеклянным дверям, которые вели в здание. Скорее всего, оно было построено в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов и служило гостевой резиденцией для приезжавших в Питер руководителей братских компартий, министров или партийных деятелей уровня секретарей ЦК. Я вошел внутрь и оказался в огромном холле. Планировка меня несколько удивила. Над центральной частью холла, метрах в десяти был потолок, а на уровне примерно метров шести его окружали внутренние балконы, на которые выходили помещения второго этажа. Наверх вели две лестницы. Внизу же, по всей видимости, были столовая, что-то типа кинозала и несколько помещений, неведомого мне назначения.

Исследовать архитектуру времен застоя мне пришлось недолго. Одна из неприметных дверец открылась, и оттуда показалась могучая фигура Алексеича. Мы поздоровались с ним, как старые друзья, и уселись в удобных креслах.

– Не желаете ли, Роман Львович, выпить чего-нибудь? – Алексеич взглянул на меня и дважды щелкнул пальцами.

Из-за стеклянных дверей столовой появился официант в черном смокинге, который как будто стоял и ждал команды. На подносе, который он нес, красовалась бутылка «Фэймос Трахтенберга», хрустальная ваза со льдом и хрустальный же стакан. В не менее хрустальной селедочнице подрагивало что-то заливное. Официант открыл бутылку, налил мне граммов семьдесят и спросил:

– Как всегда, четыре кубика льда? Так, Роман Львович?

– Нет, пять! – Мне хоть чем-то хотелось уязвить этих всезнаек, которых использовал Алексеич. Хотя на самом деле я предпочел бы, как обычно, четыре кубика…

– Да вы не волнуйтесь, Роман Львович, – сказал Алексеич, – чудес тут никаких нет, просто этот официант дважды обслуживал вас, один раз на приеме у питерского мэра Валентины Матвиенко, а другой – во время приезда Пола Маккартни, когда вы выпивали с ним после закрытого концерта в первый день визита. А привычки уважаемых людей он запоминает очень хорошо, такая вот у него профессиональная особенность. Так что можете не изменять себе и выложить пятый кубик. Вот тут около вазочки специально для этого ложечка есть и блюдечко, куда его можно положить.

Я нагло достал из стакана кубик и, взяв его в рот, в знак протеста против произвола Алексеича решил выплюнуть прямо на ковер (хотя обычно так не делаю). Но выплюнутый кубик, не долетев до пола, растворился в воздухе. Впечатленный таким фокусом, я попробовал еще раз. И опять кубик исчез в воздухе.

– А вы можете хоть всю вазу со льдом переплевать, но портить казенное имущество я вам не дам, – сказал мой друг, – и вообще не комплексуйте по этому поводу: если что необычное и делается, то лишь для вашего блага. Лучше вспомните, как и в каких антисанитарных условиях вы сегодня ночью надрались…

И действительно, мои принципы в отношении количества кубиков льда в стакане были накануне грубо нарушены. За время пути от Солнечногорска до Питера я выпил почти два литра «Фэймоса», причем равно как безо льда, так и без закуски. И что интересно, по приезде чувствовал себя изумительно!

– Вот и отлично! Главное – это согласие с самим собой, а у вас уже кое-что в этом плане начинает получаться. Например, эта идея выиграть время за счет вашего якобы больного сердца – просто гениальный ход. А как вы их с карточкой-то провели! И нового соратника на свою сторону привлечь сумели. Нашли ведь правильные слова. А они, слова-то, становятся правильными, когда от души идут…

А еще, уважаемый Роман Львович, хотел бы я вас спросить: по какому такому поводу вы третьего дня изволили в ресторации маленький банкет устраивать?

– Так праздник же был, Рош-Ха-Шана – еврейский Новый год. Между прочим, 5769-й. Я обычно в это время здесь, в Питере бываю, а вот позавчера не удалось, ну и решил, как добропорядочный еврей, отметить это дело, покушать яблок с медом и напиться…

– А известно ли вам, друг мой, что в праздники всякая нечисть активизируется и нужно быть крайне осторожным, чтобы не вступить с ней в прямой контакт? Вы вот попробуйте вспомнить, что с вами в праздники происходило…

– Ну, вот восьмого марта…

– Вы бы еще седьмое ноября вспомнили! Новый год, Рождество, Пейсах, Пурим, наконец… Вот в прошлом году во время Пурима вы подрались с актером Моховым…

– Каким еще таким Лоховым? Не знаю такого актера. Видел я по телевизору однажды программу о цирке, он там клоуном был. Этот, что ли? Ну да, дрался я с фашистом каким-то, коротко стриженным таким. Я его еще утром потом видел: в черной кожаной куртке, высоких ботинках на шнуровке, штанах таких зауженных. Какая гадость!

– Какая гадость эта ваша заливная рыба! – последние слова были обращены мной к официанту. – Немедленно уберите это!

– Так вот, дорогой мой, как вы метко выразились, клоун Мохов хоть и родился 22 июня и ровно через 22 года после нападения Германии на СССР, но, видимо, все же не настоящий фашист. Но вы припомните все обстоятельства вашего с ним невооруженного конфликта и подумайте…

– Ну и что? Отправился я в Питер, чтобы принять участие в еврейском народном празднике Пурим. Это самый веселый праздник в иудаизме, и главной его заповедью является то, что каждый еврей должен в этот день напиться. Меня по этому поводу пригласили в питерскую синагогу провести праздничное шоу. Выступил я бесплатно да еще пожертвовал десять тысяч евро, полученных мной на аукционе за проданную жилетку, на благотворительность. Понятное дело, напился я после всего этого в ноль.

В поезде на Москву моим соседом по купе оказался молодой человек, который, как выяснилось, тоже был в синагоге. Настроение у меня было прекрасное, и я предложил ему пойти через шесть вагонов в ресторан поужинать. Я был веселый, пьяный и добрый, в кипе к тому же, и меня, естественно, узнавали, приветствовали, просили рассказать анекдот, что я с удовольствием и делал. Единственное, что осталось у меня лично в памяти, – это то, что я встретил Стаса Пьеху, которому я напомнил о совместном участии в телевизионной программе «Жизнь прекрасна». Мы немного поспорили по поводу стульев, причем он, как выдающийся мастер вокала, довольно громко стал отстаивать свою правоту. Как утверждал мой попутчик, значительно более трезвый, чем я, на шум в коридоре вышел какой-то почти наголо стриженный гражданин и в достаточно грубой форме потребовал нас прекратить шуметь.

– Видите, упомянутый вами гражданин не вызвал милицию, не обратился к проводнице, а, увидев вас в добром и праздничном настроении, сделал что?

– Что он сделал? После того как трусливый Пьеха куда-то сбежал, я стал рассказывать этому типу о том, что у нас сегодня праздник. И когда я уже перешел к рассказу о героях Пурима Амане и Мордехае, блюститель тишины не выдержал и послал меня на три буквы. Понятное дело, я ответил. И немедленно получил от него резкий удар в челюсть, в результате чего лишился одного из своих самых любимых зубов. Я, конечно, не мастер боевых искусств, но тут же кинулся на обидчика и толкнул его. В результате он, не ожидавший от меня, абсолютно пьяного и еле стоящего на ногах, такой прыти, отлетел метра на три. Да, забыл сказать, что гражданином этим и оказался, как вы говорите, Лохов-Мохов. Он схватил меня и попытался провести прием из арсенала греко-римской борьбы, успех которого в условиях тесного коридора был весьма сомнительным. В результате мы оба все же упали, и он оказался сверху. Не знаю, есть ли у него нетрадиционные наклонности, но позиция мне не понравилась, поскольку в мои планы не входило быть обесчещенным. Я решил сопротивляться до последнего. На беду Мохова, одна из его рук оказалась в непосредственной близости от моего рта. Поскольку рот, хотя и без одного зуба, был моим единственным на тот момент средством самозащиты, я что было сил, по-бультерьерски вцепился ему в палец и не отпускал его до прихода сотрудников правоохранительных органов. Очнулся я в тамбуре, весь в крови, с больной головой и в наручниках. Вот так для меня и закончился этот праздник.

– И последние сутки, которые тоже начались с праздника, чуть не кончились для вас плачевно. Так что вам, Роман Львович, вооружаться надо, чтобы противостоять различной нечисти.

– А как вооружаться-то? Говорят, серебряные пули помогают, осиновые колья…

– Нет, осиновые колья – это больше от вампиров, а вам, как человеку, преследующему благородные рыцарские цели, пошел бы меч, на худой конец, шпага…

Обсудив проблемы необходимой самообороны, защиты от нечистой силы, а также последние события, происшедшие в моей жизни, мы перешли к проработке практических действий, которые необходимо было бы осуществить в ближайшее время. Для оперативной связи нужно было приобрести несколько мобильных телефонов и доработать их у специалиста по современным компьютерным технологиям. Алексеич сообщил мне, что в Москве необходимо будет добыть некоторые приборы из арсенала спецслужб, а в Питере – начать закупать кое-какое оружие. Вопрос о том, где и как я все это буду покупать, он тактично обошел стороной, заверив меня, что в данном вопросе вполне достаточно будет моих личных связей. Точно так же, без особых подробностей, он развеял мои сомнения по поводу моих недоброжелателей из казино «Мефисто». «Вам, в порядке информации, Роман Львович, нужно бы прочитать вот это», – сказал он и дал мне газету «Московский комсомолец». На первой странице в рубрике «Срочно в номер» была небольшая заметка под названием «Бандитские разборки на западе Москвы». Приведу ее полностью: «Вчера в 6 часов 30 минут утра в дежурную часть ОВД „Фили-Давыдково“ позвонил неизвестный и сообщил, что прямо напротив здания ситуационного центра МЧС РФ в кустах у дома № 4 по улице Ватутина находятся трупы двух мужчин с огнестрельными ранениями. Выехавшая для проверки сообщения группа сотрудников ОВД обнаружила два тела, в которых были опознаны находившиеся в федеральном розыске члены так называемой „Многогранной“ организованной преступной группировки, специализировавшейся на мошенничестве, рэкете и похищении людей. Оба были убиты выстрелами в затылок, а на груди у каждого лежали членские карточки казино „Мефисто“. Что удивительно, оба трупа имели одну и ту же особую примету: у них отсутствовали мизинцы на левой руке. Оперативники связывают это двойное убийство с самоубийством администратора этого же казино, которое произошло той же ночью. Попытки допросить директора или кого-либо из учредителей этого игорного заведения успеха не принесли. По словам работников казино, директор первым утренним рейсом вылетел в Швейцарию, а фамилии учредителей были известны лишь ему и главному бухгалтеру, разыскать которого также не удалось. По факту убийства возбуждено уголовное дело. Наши источники в органах внутренних дел считают, что, скорее всего, эти криминальные события являются следствием обострившейся борьбы между преступными группировками, „крышевавшими“ игорный бизнес в столице». Под этой заметкой был еще один материал, который привлек мое внимание не меньше первого. Он назывался «80 % женщин-носителей СПИДа в Москве носят фамилию Иванова». Увидев этот заголовок, я стал чувствовать себя несколько неуютно, поскольку у меня в разное время были определенные отношения с некоторыми дамами, носившими упомянутую фамилию. Дошло даже до того, что я стал вспоминать все случаи незащищенного секса с этими самыми Ивановыми и подумывать о том, чтобы сдать анализ крови соответствующего профиля. Размышления мои прервал Алексеич, посоветовавший более внимательно читать «МК» и другие газеты и обративший мое внимание на то, что эти данные были получены в результате анализа анкет тех, кто проходил анонимное обследование на наличие у него вируса иммунодефицита.

– Вот вы, Роман Львович, сдавая анализ, какой фамилией предпочли бы назваться, если бы такой анализ сдавали? Уж не Трахтенберг ли? И вообще, насколько мне известно, в данный момент вы не страдаете ни одним из недугов, передающихся половым путем…

Слова моего друга несколько успокоили мое разыгравшееся воображение, и я уже было собрался отдать газету обратно, как вдруг заметил, что «Московский комсомолец» был датирован завтрашним числом. Когда я обратил на это внимание Алексеича, он коротко бросил:

– Опечатка, наверное, – забрал газету и, крепко пожав мне руку, поспешил откланяться…

А подготовка к историческому противостоянию российских и эстонских футболистов и, соответственно, футбольных болельщиков шла полным ходом. Граждан с черно-бело-синими флагами и другой эстонской символикой в городе было немного. Они почти растворились в массе «зенитчиков» и приехавших поддержать россиян болельщиков из других городов. Только одна группа молодых эстонцев из пятидесяти-шестидесяти человек, приехавших в индивидуальном порядке и собравшихся в пивном баре на Малой Охте, выглядела способной противостоять бойцам «Невского фронта» – самой радикальной питерской группировки. Эти ребята, одетые в одинаковые черные куртки и джинсы, потягивали пиво, неторопливо обменивались фразами на эстонском, изредка звонили куда-то и получали ответные звонки. Конечно, у всех были какие-то предметы болельщицкого обихода: шарфы национальных цветов, бейсболки, флажки, значки и пр. Но серьезность молодых людей наводила пытливого наблюдателя на размышления об истинном характере этого необычного собрания. И не зря: с каждой минутой пополнявшаяся группа была боевым отрядом «Память „Эрны“» имени Альфонса Ребене – штандартенфюрера СС, в годы Второй мировой войны командовавшего дивизией, состоявшей из эстонских легионеров. Кандидатов на поездку в Питер отбирали тщательно. Каждый из них должен был владеть тем или иным видом боевого искусства либо быть спортсменом – боксером, борцом или просто физически крепким и решительным гражданином эстонской национальности. Финансовая сторона путешествия обеспечивалась фондом «Эсти легион», учрежденным для «сохранения боевых традиций эстонских легионеров» рядом бизнесменов, близких к правому крылу местного парламента. Но формально «Память „Эрны“» не была связана ни с упомянутым фондом, ни с какой-либо правительственной либо неправительственной организацией. Название отряда происходило от разгромленного в 1941 году Красной армией и загнанного в болото десантно-диверсионного отряда «Эрна». Тем не менее, как оставшихся в живых членов «Эрны», так и упомянутого выше Альфонса в Эстонии считают национальными героями, ставят им памятники и ежегодно проводят вместе с войсками НАТО в их честь военную игру «Память „Эрны“», совершая марш-бросок и купаясь в болоте.

Планом, подробности которого как раз обсуждались в баре на Малой Охте, было предусмотрено создание во время футбольного матча мощного «кулака», способного не только прорвать милицейский кордон между «эстонским» сектором и местом дислокации «Невского фронта», но и нанести не ожидающим от «горячих эстонских парней» профессиональной драки «невским» как можно больший урон. Сигналом к началу «битвы» должен был стать первый забитый мяч. При этом неважно, в чьи ворота он влетит.

К этому времени вернулся и Шурик, которого Алексеич посоветовал мне держать при себе в качестве охранника-водителя. Он был очень впечатлен посещением музея пыточного искусства в «Крестах».

– Надо же, – говорил он, – какая изобретательность при минимуме доступных сил и средств! Современная криминальная молодежь, как выяснилось, может использовать для пыток любой бытовой прибор: от пылесоса до парогенератора. Тут тебе и кофемолки, и измельчители, и кофеварки капельного типа, и мясорубки. Единственное, что смущает, это отсутствие собственного ноу-хау. Я вот упоминал, Роман Львович, что во время инквизиции было огромное разнообразие пыток и различных орудий, специально разработанных для их исполнения. А вот наши специалисты почему-то ленятся и предпочитают, хотя с выдумкой, но использовать уже готовые аппараты. Все-таки это вторичность – минимум настоящего творчества!

К семи часам вечера Питер как будто вымер. Тридцать тысяч самых преданных и удачливых болельщиков заполнили стадион «Петровский», а остальные либо смотрели игру против эстонской сборной в спортивных барах, либо просто сидели дома у телевизоров. А на футбольном поле пока было все спокойно. Ушедшие в глухую защиту эстонцы неторопливо катали мяч на своей половине поля, пытаясь как можно позже пропустить мяч от россиян. Лишь полузащитники сборной Эстонии Александр Дмитриев и Сергей Терехов передвигались по полю значительно быстрее своих товарищей по команде, но мяча почему-то не получали. Более того, при каждом удобном случае игроки в сине-черно-белой форме предпочитали выбить мяч подальше, желательно за пределы поля. Так продолжалось почти до конца первого тайма. А потом, когда часы на табло стадиона показывали семь часов сорок минут, Владимир Быстров отобрал мяч у замешкавшегося эстонского стоппера, набрал скорость, проскочил в штрафную площадку и сделал великолепную передачу на набегавшего слева Аршавина. Тот легким движением протолкнул мяч вперед, сделал шаг и резко ударил. Мяч затрепыхался в сетке эстонских ворот, и Андрей начал свой знаменитый победный забег с пальцем, приложенным к губам…

Трибуны как будто обвалились. В фанатских секторах загорелись тайком пронесенные на стадион файеры, заревели дудки, барабанный бой и звуки трещоток дополняли крики болельщиков российской сборной. И в этот момент торжества россиян полторы сотни бойцов отряда «Память „Эрны“», сидевшие кучками в 16-м секторе, встали, построились в боевой порядок и плотной группой пошли на не ожидавшую ничего подобного жиденькую цепь милиционеров. В одну минуту она была смята, и эстонцы стали перелезать через барьеры, отделявшие их от 15-го сектора «Невского фронта». Увлеченные отмечанием забитого гола, питерцы заметили опасность слишком поздно, когда первые болельщики, сидевшие ближе всего к противнику, стали один за другим падать под нокаутирующими ударами боксеров, которые составляли авангард «Эрны». Отряд северных соседей шел почти классической «свиньей»: самые сильные и крепкие бойцы были на острие и по краям клина, врезавшегося в «невских», а те, кто был послабее, толпились в середине. У эстонской «свиньи», в отличие от практиковавшейся псами-рыцарями, даже были своего рода «уши»: справа и слева от «рыла» шли по паре почти двухметровых блондинов, – они били кулаками, как молотами.

Лишь в центре сектора свинячье движение, которое, казалось, невозможно остановить, несколько замедлилось. Перегруппировавшиеся «невские», чувствуя, что проигрывают профессионалам в драке голыми руками, стали отрывать пластиковые сиденья и использовать их одновременно как щиты и как ударное оружие. Через их головы в толпу эстонцев полетели сиденья и сверху. Опомнившиеся сотрудники милиции, постепенно приходившие в себя после нокаутов и нокдаунов, тоже сгруппировались и взялись за дубинки с явным намерением напасть на «свинью» с тыла. А из-под трибун уже выбегали омоновцы в камуфляже, бронежилетах и с металлическими щитами. Не разобравшиеся в сути происходящего радикальные болельщики из соседнего 14-го сектора стали забрасывать сиденьями и их. Сдвинув щиты, бойцы спецподразделений медленно пошли к центру драки.

В это время прозвучала короткая команда по-эстонски, и парни в черных куртках стали организованно отходить к выходу в подтрибунные помещения. Сначала там скрылась средняя часть «свиньи», а потом постепенно стали отходить преследуемые «невскими» основные бойцы. Казалось бы, их вот-вот сметут и затопчут (численно аборигены превосходили «Эрну» раз в десять). Но тут случилось непредвиденное: ОМОН наконец добрался до дерущихся и врезался в толпу россиян, рассеяв ее буквально за несколько минут. Воспользовавшись этим, эстонцы «всосались» в подтрибунное пространство и побежали к выходу. За ними ринулась часть «невских», но преимущество во времени, имевшееся у эстонцев, не позволяло им войти в непосредственный боевой контакт.

План, разработанный руководством отряда имени Альфонса Ребене, был почти безупречен, но почему-то не учитывал того, что стадион «Петровский» расположен на одноименном острове. При первом же сообщении о массовых беспорядках милиция перекрыла мосты через Ждановку и Малую Неву, равно как и другие возможные пути отхода. Атаковать стражей порядка в полной боевой экипировке бойцы «Эрны» не решились и стали рассредоточиваться по территории стадиона. Но тут со стороны 12–15-го секторов повалила пробившая милицейский заслон толпа «невских» и примкнувших к ним фанатов из других групп. Эстонцев отлавливали и, несмотря на отчаянное сопротивление, избивали. Наконец их оттеснили к реке Ждановке, и парни в черных куртках и джинсах стали прыгать в воду, чтобы переплыть на другой берег. Но там их уже встречала милиция и прорвавшиеся через кордоны фанаты из «Невского фронта». Кого-то из гостей Северной столицы грузили в милицейские автобусы, других увозила «скорая».

Мы с Шуриком ехали на арендованном «мерседесе» по Большому проспекту Петроградской стороны, направляясь ужинать, и слушали по «Маяку» рассказ Геннадия Орлова о происходящем на стадионе. Вдруг глазам нашим предстала следующая картина: молодой белобрысый парень в эстонском шарфе и с окровавленным лицом, чуть припадая на левую ногу, но еще довольно быстро несся вдоль проезжей части. За ним бежала толпа молодых ребят, человек пятнадцать-двадцать. Шурик вопросительно взглянул на меня: «Возьмем гада? Убьют ведь…» Я согласно кивнул. Мы притормозили, я опустил стекло и крикнул: «Садись!» Шурик в это время разблокировал двери, и побитый боец «Эрны» буквально упал на заднее сиденье. Тут же в багажник машины угодил здоровенный булыжник, так что мы не стали испытывать судьбу и рванули с места, доказав в очередной раз превосходство автомобильного транспорта перед гужевым, не говоря уж о пешеходах.