Текст книги "Антипутеводитель по современной литературе. 99 книг, которые не надо читать"

Автор книги: Роман Арбитман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Тут помню, тут не помню

Владимир Маканин. Две сестры и Кандинский: Роман. М.: Эксмо

В былые времена никто не обзывал Владимира Маканина живым классиком, зато в его произведениях было много ярких сюжетов и живых характеров, памятных до сих пор. Тут и самодельный гуру старик Якушкин («Предтеча»), и деловитая спекулянтка Светик («Старые книги»), и самоубийственно упертый Толик Куренков («Антилидер») – неудачники, везунчики, люди свиты, романтики, продолжающие жить на первом дыхании, и прагматики, которые притормозили, чтобы обустроить себе уютную отдушину.

Вся эта пестрая публика счастливо уворачивалась от наиболее злостных канонов соцреализма и могла бы легко перекочевать в постсоветскую литературу. Но сам писатель почему-то рассудил иначе. Для него конец 80-х стал Рубиконом: в реку с быстрым течением соскользнул прежний Маканин, а уже из реки выбрался Маканин новый – степенный, как дядька Черномор и чеховский Ионыч, вместе взятые. Внятность фабул и прозрачность слога затерялись на том берегу; место литературы для чтения заняла Литература Со Значением, ценимая критикой. В 90-х годах премию «Букера» получила маканинская повесть «Стол, покрытый сукном и с графином посередине» – мутный алхимический марьяж сказки с Кафкой. Каждого, кто сегодня вспомнит в повести хоть что-то, кроме заглавной мебели, тоже надо премировать.

Тем не менее переход Маканина из разряда просто писателей в ранг писателей маститых состоялся, а еще одна крупная награда – «Большая книга» 2008 года за роман «Асан» – закрепила статус литературной глыбы. Триумф, правда, был чуть подпорчен скандальной перепалкой между участником чеченской кампании Аркадием Бабченко и невоевавшим романистом. Первый уличал второго в катастрофическом незнании реалий, второй с олимпийских высот снисходительно объяснял первому, что-де ветеран может быть не так хорошо осведомлен о военных событиях, как автор, изучивший мемуары генерала Трошева. Критика приняла сторону Маканина, и все же тот решил отложить очередную мысленную командировку на Кавказ. А потому в романе «Две сестры и Кандинский» остался в пределах Садового кольца.

Итак, обе героини новой книги, сестры Ольга и Инна, живут в Москве времен перестройки. Инна – экскурсовод, а Ольга обустраивает у себя в подвальчике домашний алтарь, посвященный художнику Кандинскому. Возлюбленный Ольги Артем – депутат Московской городской думы. Он спасает художников-неформалов от милицейского преследования и пылко выступает на митингах с призывом отменить цензуру, но вдруг выясняется: трибун Артем – действующий стукач КГБ. Вся его карьера накрывается медным тазом, вакантное место в Ольгином подвальчике занимает рок-музыкант Максим; потом объявляется его папаша, пропахший тайгой сибирский стукач, а под конец сестры, уже совершенно чеховские, плачут светлыми слезами. Они бы рады свалить «в Москву! в Москву!», но они, увы, и так уже в Москве, отступать некуда.

В издательской аннотации книга названа «ярким свидетельством нашего времени», а рецензенты нахваливают «абсолютную убедительность» описываемого, сулят читателю «погружение в 1990-е, время иллюзий и надежд» и, памятуя о придирках Бабченко, объявляют: «Теперь-то никто не упрекнет автора в том, что он не ориентируется в материале»…

Как бы не так! При внимательном рассмотрении заметно, что сюжет книги Маканина настолько же близок к исторической реальности, насколько и сюжет поэмы Ляписа-Трубецкого о Гавриле-почтальоне. С «материалом» творится чехарда: на самом деле Мосгордума появилась только в конце 1993-го, художников в столице не гоняли с конца 80-х, КГБ упразднили в 1991-м, а цензуру, с которой бился думский Артем, отменили еще в 1990-м. Персонажи упоминают «подскочивший рейтинг», «крутого спонсора», «офисных клерков», «корпоративные встречи» и киллера, которого нанимают «за тыщу зеленых», – но это из других, послеми-тинговых, времен, когда принадлежность человека к спецслужбам не топила политическую карьеру, а совсем даже наоборот…

Барское пренебрежение к точности детали подрывает доверие к героям, которые у позднего Маканина и так-то изъясняются с надрывом провинциальных трагиков, чьи главные знаки препинания – восклицательные. Впрочем, у художника Василия Васильевича Кандинского был однофамилец – психиатр Кандинский, Виктор Хрисанфович. В книге «О псевдогаллюцинациях» он анализировал случаи «обманов памяти» и «состояний патологического фантазирования». Присутствие в заглавии имени того, второго, Кандинского могло бы, пожалуй, снять многие претензии к автору романа.

Сбрось муму с поезда

Александр Никонов. Анна Каренина, самка. М.: АСТ

«Анна Каренина была крупная, здоровая самка. Все здоровые самки похожи друг на друга. А все нездоровые больны по-разному. Ее молочные железы имели вид упругих плотных выступов…» И т. д.

Стилистика сочинения Александра Никонова ясна с первого же абзаца. Если в глазах героини Льва Толстого «вспыхивал радостный блеск, и улыбка счастья изгибала ее румяные губы», то у Никонова «мимические мышцы ее мордочки непроизвольно сократились, показав стороннему самцу, что эмоциональное состояние самки выше среднего». Чуть позже нам в таком же глумливопознавательном» стиле расскажут о Каренине («брачный партнер Анны в последнее время совокуплялся с нею не чаще одного раза в месяц»), о Вронском («пышущий тестостероном Вронский мог осуществить до нескольких завершенных коитусов в сутки») и других персонажах и явлениях. Лет с трех все дети обычно догадываются, что «принцессы тоже какают», но лишь для немногих это открытие останется главной правдой о взрослой жизни. Никонов – такой вот трехлетка, только вооруженный томом энциклопедии. С ее помощью он объяснит, что сочувствие – одна из «острых психофизиологических реакций в ответ на внешние раздражители», а Пушкин «умел таким образом складывать слова, что получался ритмический рассказ, который воздействовал на эмоциональную сферу сильнее, чем ритмически не согласованный текст…».

Будущий автор этого «самого остроумного, самого яркого произведения последнего десятилетия» (цитируем аннотацию) объявился на литературном горизонте еще в 1994 году, выпустив «Х…евую книгу», – в оригинале название дано без отточий. Ничем, кроме обсценной лексики на каждой странице, эти скудные мемуары тридцатилетнего шалопая, правда, не блеснули. Позже автор публикует книги «Бей первым! Главная загадка Второй мировой», «Здравствуй, оружие! Презумпция здравого смысла», «Конец феминизма. Чем женщина отличается от человека» и др. После второго издания «Апгрейда обезьяны» (где предложено легализовать наркотики) Никонов радостно отбивается от Антинаркотической комиссии, заглотившей наживку. В декабре 2009 года он пишет статью «Добей, чтоб не мучился», где дети с патологиями мозга названы «бракованными дискетами», а родителям рекомендовано применять к младенцам эвтаназию… Надо ли удивляться, что в новой книге всплывет фраза героя Достоевского о слезинке ребенка, «переведенная» с гестаповским бесстрастием: «Замучен один детеныш, из органов зрения которого выделится небольшой объем жидкости»? Удивительно другое – что Никонов не дотянулся до классики раньше.

Мысль о том, что классические тексты можно приспособить к сиюминутным нуждам не нова. На Западе есть термин «мэшап» (Mashup) – жанр, использующий знаменитые произведения прошлого в новой «аранжировке». Вспомним «Гордость и предубеждение и зомби» Сета Грэма-Смита, у которого роман Джейн Остин стал основой зомби-хоррора. Вспомним эксперименты издателя Игоря Захарова, выпускавшего переделки «Идиота», «Отцов и детей» и той же «Анны Карениной». У Захарова, впрочем, то была попытка проверить живучесть классики новыми реалиями. У Никонова – иное: не «мэшап», не «апгрейд», а сознательная порча, «издевательство и провокация» (цитируем фразу с обложки).

Сам «инопланетно-научпоповский» подход к взаимоотношениям людей взят из американского фильма «Брачные игры земных обитателей» и нарочито изгажен: то ли ради удовольствия от самого процесса, то ли из предосторожности (так краденое авто перекрашивают в канареечный цвет, чтобы не опознали). В книге Никонова нет Левина, зато есть Ленин, Раскольников и булгаковский Борменталь. Рахметов оказывается агентом охранки, а Тургенев – хозяином публичного дома. В финале Анна убивает Каренина, Раскольников – Анну, Рахметов – Раскольникова…

Сразу вспоминается фантастическое эссе Станислава Лема «Сделай книгу сам» (1971), где речь шла о таком издательском конструкторе: «Берешь в руки «Войну и мир» или «Преступление и наказание» – и делай с ними, что в голову взбредет: Наташа может пуститься во все тяжкие и до и после замужества, Анна Каренина – увлечься лакеем, а не Вронским, Свидригайлов – беспрепятственно жениться на сестре Раскольникова». В лемовском эссе объяснено, почему вивисекторские опыты не принесли издателю крупных денег (и почему, кстати, Никонову не удастся раздуть большого скандала на костях Толстого): «Безразличие к ценностям культуры зашло в нашем мире гораздо дальше, чем кажется авторам конструктора. Верно, в него никто не стал играть, но не потому, что публика отказалась осквернять идеалы, а просто потому, что большинство читателей не видит разницы между Толстым и убогим графоманом. Тот и другой оставляют его одинаково равнодушным».

В нынешней России никоновские кощунства тоже пропадут втуне, и это хорошо, но причина, по которой это случится, безрадостна.

Уронили в речку мячик

Виктор Пелевин. S.N.U.F.F. М.: Эксмо

Итак, после столетий потрясений и катаклизмов мир поделен на две неравные части: на земле, в грязи и невежестве, копошится многочисленное и малограмотное население Уркаинского Уркаганата, а над ними парит шар Бизантиума – нечто вроде свифтовской Лапуты, но технологически более продвинутой. Обитатели «нижнего мира» (урки, они же орки) звероваты, пьют, выражаются сплошь матом, смотрят по ящику древние фильмы, ненавидят небожителей и мечтают влиться в их ряды. «Верхние» купаются в достижениях робототехники и интеллектроники, практикуют всевозможные виды сексуальных перверсий и относятся к тем, кто внизу, как к стаду.

Иногда небесное меньшинство, заскучав от праздности и сытости, ведет показательные войны с нижним большинством; гибнут орки, а обитатели Бизантиума, живые и невредимые, следят за битвами на трехмерных телеэкранах. Все войнушечки, разумеется, организованы и оплачены кинокомпаниями, а операторы летучих камер, оснащенных мощным высокоточным оружием, в нужное время и в нужном месте сами режиссируют casus belli. Роман написан от лица одного из таких летчиков-налетчиков, Дамилолы Карпова: тот управляет своей смертоносной камерой дистанционно, из дома, не вставая с дивана, и отвлекается лишь для того, чтобы вкусно пожрать и позабавиться с очень сексуальной куклой-андроидом. А потом снова в бой…

Уже с середины «S.N.U.F.F.» начинаешь нетерпеливо пролистывать. И не потому, что длинно, а потому, что лихорадочно ищешь хотя бы что-то новое. Но не находишь. Оставив в стороне «фантастико-лирическую» линию романа (идея об андроиде, переигравшем самодовольного представителя вида homo sapiens, – седьмая вода на азимовском киселе) и очистив от шелухи главный сюжетообразующий посыл, видишь, что он-то целиком взят у Голливуда, притом не в полемических целях, а в сугубо прикладных.

Идею о том, что трансляторам дурных новостей куда выгоднее не гоняться за мировыми катастрофами, но самим их организовывать, еще в 1997 году вынашивал антигерой «бондовского» фильма «Завтра не умрет никогда» (Tomorrow Never Dies) режиссера Роджера Споттисвуда. Про игрушечную победоносную войну – гибрид новостей с художественным кино – в том же году с блеском рассказал Барри Левинсон, постановщик картины «Хвост виляет собакой» (Wag the Dog): у киношной сцены с девочкой есть в книге Пелевина близкий аналог – эпизод с юной Хлоей, которую оставили на пути кортежа. Раньше писатель мог позаимствовать у Голливуда кое-что по мелочи, однако был самостоятелен в главном. Теперь же вместо щегольского пелевинского haute couture читатель получил pret-a-porter, скроенное по чужим лекалам и кое-как, на живую нитку пригнанное к нашим идеологическим граблям.

Концептуальная вторичность – не единственная проблема романа. Пелевин, когда-то почти невозмутимый, в новой книге сделался похож на самоподзаводя-щегося Проханова с его взлелеянным, конвейерным и оттого уже почти карикатурным антизападничеством.

Если нижний мир вызывает у писателя горькую усмешку пополам с сочувствием к малым сим, то уж лощеная «либеральная демократура» небожителей для автора – беспримесное зло, подлая клоака, совокупность уродств. Здесь господствуют цинизм и чистоган, здесь правят бал убийцы, скупщики детей и сексуальные перверты из организации ГУЛАГ – от геев с лесбиянками до совсем экзотических, не поддающихся классификации существ. А здешние имена! Давид-Голиаф Арафат Цукербергер. Николя-Оливье Лоуренс фон Триер. Андрей-Андре Жид Тарковский. Мадонна де Аушвиц. (Чувство юмора, увы, окончательно изменяет автору, превращаясь в злобно-ерническую пляску на костях.) Здесь, наконец, одним и тем же словом «маниту» называется компьютерный монитор, деньги и верховное божество. Словом, над Землей висит Карфаген, который обязан быть разрушен, – что, собственно говоря, и происходит в финале…

Долгое время нам казалось, что «Виктор Пелевин» и «банальность» – слова не просто из разных словарей, но из разных галактик. В 90-х годах писатель, еще не ставший в России культовой фигурой, фонтанировал оригинальными сумасшедшими идеями. Позже он покинул изъеденные пастбища издательства «Вагриус», материализовался на заливных лугах «Эксмо», отключил щедрый фонтан и перевел свою креативность в режим жесткой экономии: выдавал по плошке в год, по чайной ложке, по капле. Но все же это были его ложки и его капли. И даже когда порой бредовость пелевинских текстов слегка зашкаливала, а из дырки в черепе (место несостоявшегося третьего глаза) деловито выползали черные тараканы подсознания, это были его, пелевинские, эксклюзивные тараканы, какие могли завестись только в такой штучной голове, как у Виктора Олеговича.

И вот всё кончилось. Теперь его тараканы – самые обычные. Без сюрпризов.

Ты черная моль, ты летучая мышь

Виктор Пелевин. Бэтман Аполло: Роман. М.: Эксмо

Став вампиром, грузчик Рома Шторкин приобретает имя Рама и прослушивает спецкурс (гламур & дискурс), из которого узнает, что именно вампиры правят миром. Процесс воспитания вурдалака-неофита становится сюжетом пелевинской книги «Empire V» (2006). Главным героем нового романа оказывается тот же Рама – уже матерый сверхчеловек, особо приближенный к вампирской королеве. Впрочем, Рама не знает всей правды о мире. Чтобы постичь ее, герою придется совершить ряд подвигов: нанести визит Дракуле, опуститься в царство мертвых, десантироваться на авианосец Бэтмана, сходить на митинг протеста и, как следствие, попасть в автозак.

В новой книге присутствуют эзотерические культы Востока и современные рекламные слоганы, компьютерные прибамбасы и наркотический трип, американские комиксы и советские фетиши, цитаты из классики и кавээновские каламбуры («мирские свинки», «собаки лайкают, а караван идет» и т. п.). Прибавьте к этому словарный запас хипстера, натощак обчитавшегося Мейченом и Кастанедой, а потом догоняющий смесью Чомски и Жижека, – и получите набор, который настолько точно укладывается в формулу «типичный Пелевин», что выглядит навязчивым перебором: ну как если бы, например, Брюс Уиллис являлся на все светские тусовки в одной и той же грязной майке «крепкого орешка» Джона Маклейна.

Чрезмерное всегда подозрительно. Слишком хрустящую купюру хочется проверить на детекторе. Надо ли удивляться, что в среде самых отвязанных пользователей Рунета циркулируют слухи о том, что нынешний Пелевин – царь ненастоящий? Будто бы автор сборника оригинальных рассказов «Синий фонарь», подлинный Виктор Олегович 1962 года рождения, улизнув, как Колобок, от скуповатых деда с бабкой из издательства «Вагриус», сгинул на полдороге, а в маркетинговые сети лисы из «Эксмо» прикатился подменыш: не то инкуб, не то диббук, не то гомункулус, взращенный в кремлевской лаборатории политбионанотехнологами Владислава Суркова.

Несмотря на явную фантастичность последней версии (и в лучшие-то для Владислава Юрьевича времена ему удавалось создать разве что худосочного малотиражного прозаика Н. Дубовицкого – слегка модернизированную версию кумира офисного планктона С. Минаева), кое-какие основания для конспирологических догадок все же есть.

За последнее десятилетие Пелевин-прозаик, при всем его видимом нонконформизме, не раз чутко улавливал ветер с олимпа и четко резонировал в такт каждому шагу статуи Госкомандора. Вот начальство вбрасывает на информационное поле пропагандистский тренд «лихих девяностых» как времени развала и упадка – и Пелевин в романе «ДПП (нн)» с удовольствием пинает подставленный ему мячик для битья, низводя недавнюю ельцинскую эпоху до стадии клинического бандитско-чиновничьего абсурда. Едва только власть усиливает демонизацию заокеанского Госдепа, выкапывая из нафталина архетипы холодной войны с Западом, – и тотчас же, как по заказу, является на свет пелевинский «S.N.U.F.F.», где высокотехнологичная и тотально бездуховная (а какая же еще?) Америка обретает вид СВЕРХдержавы в буквальном смысле: превращается в остров, парящий над всем прочим обитаемым миром и готовый развязать войнушку в любой его точке, чтобы побаловать картинкой онлайн прилипших к телеэкранам адреналиновых нариков.

«Бэтман Аполло» – из того же ряда: здесь присутствует коллекция пропагандистских клише, призванных представить гражданский протест максимально дурацким образом. Выясняется, что московские митинги организованы вампирским лобби, и оно же, когда вышел срок, те митинги разогнало. Автор понимает, что попытка тупо сыграть на стороне власти подпортит ему репутацию, да и власти «позитив» от Пелевина скорее повредит. Для всех выгодней торговля тухлым моральным релятивизмом: дескать, плохи и те, и эти, «сила ночи, сила дня. Одинакова фигня» (эта цитата из романа «Чапаев и Пустота» годится для эпиграфа к новой книге). «Карголибе-ральное и чекистское подразделения этого механизма суть элементы одной и той же воровской схемы, ее силовой и культурные аспекты, инь и ян, которые так же немыслимы друг без друга, как Высшая школа экономики и кооператив «Озеро», – твердит автор. Нет Поклонной горы, нет Болотной площади, а есть одно «поклонное болото», где разница между условным Путиным и условным Навальным отсутствует: «Стоит посмотреть на другую сторону баррикады, и становится непонятно, почему она другая». Круг замыкается, вместо прогресса – уроборос.

Согласитесь, удобная точка зрения. Шевелишься – дурак. Не рыпаешься – умный. Помнится, в сказке о лягушке, попавшей в горшок с молоком, ей тоже советовали зря не сучить лапками: «Отправляйся-ка ты, кума, на дно». Но лягушка – земноводное простое, дискурсу не обученное, Пелевина не читавшее. Трепыхалась – и не потонула. Авось не потонем и мы с вами.

Битва за теремок

Юрий Поляков. Конец фильма, или Гипсовый трубач: Роман. М.: Астрель

Самый легкий способ вывести из себя прозаика, драматурга и публициста Юрия Полякова – обозвать его «писательским проектом». То есть можно обидеть его и по-иному: например, коварно причислить к стану либералов или не включить в официальную делегацию, посланную в Париж. Но уж если вы хотите уязвить героя в самое сердце, распустите слушок, что на Юрия Михайловича работает бригада «литературных негров», которая базируется в Переделкине. И потому, дескать, за всеми многолетними распрями (отягощенными судами и даже членовредительством) вокруг дачной собственности скрывается тайная борьба за контроль над переделкинской шабашкой…

Разумеется, это шутка. Поляков пишет сам и искренне недоумевает, отчего «серьезная проза» не приглашает его к себе в песочницу, а критика игнорирует. И в ответ сердито объявляет, что литпремии – фикция, а большинство толстых журналов – «междусобойчик». Не только растиражированный роман «Козленок в молоке», но едва ли не весь поздний Поляков – это бесконечное внутрицеховое выяснение отношений, где и рядовому читателю, и посвященному писателю не под силу понять смысла всех намеков.

Нечто подобное есть и в трилогии «Гипсовый трубач», которую завершает роман «Конец фильма». Отравленные желчью мелкие дротики посланы в сторону «братьев Рубацких», «Радмилы Улиткиной», «Михаила Пшишкина», «Ольги Свальниковой», «Алекса Хлаповского» и других коллег. Мимоходом достается Гребенщикову – за «суггестивные блеянья на корпоративных вечеринках», – и Окуджаве, который назван «поющим дураком». Попутно мелькают ритуальные жертвы поляковского темперамента – «предатель Горбачев», «скотина Ельцин», «свинья Гайдар», диссиденты «с платным чувством справедливости» и зловещие «бейтаровцы», которые штурмуют парламент в октябре 1993-го…

И все же не судьба погорелого Верховного Совета и не печальная участь Советского Союза более всего волнует автора «Гипсового трубача», но близкий к телу писателя вечнозеленый конфликт из-за собственности на земельный участок. Хотя сухая кадастровая цифирь не обещает катарсиса, тема «ссоры хозяйствующих субъектов» достигает нешуточного накала, завершаясь поножовщиной с перестрелкой. В третьем томе окончена эпопея захвата дома ветеранов культуры «Ипокренино»: с одной стороны – рейдеры во главе с таинственным Ибрагимбыковым (тайна раскроется в финале), с другой стороны – вороватый директор, а между ними – старики-ветераны и встающие на их защиту энергичный режиссер Жарынин и мятущийся писатель Кокотов, которые приехали сюда поработать над сценарием фильма.

Авторский замысел, похоже, предполагал, что именно история покорения «Ипокренина» и станет тем стержнем, который выдержит десятки побочных историй. На самом же деле сюжет о земельной баталии утонул среди множества отвлечений, вставных новелл и флэшбэков. Кроме главных и неглавных персонажей здесь также присутствуют персонажи из прошлого этих персонажей, и персонажи, рожденные воображением других персонажей, и персонажи-фантомы, выпускающие на свет собственных фантомов.

Вся эта пестрая толпа обеспечивает роману объем (три тома – полторы тысячи страниц), но читатель теряет логику повествования, успевая заблудиться в толпе бездействующих лиц. То, что автор гордо именует «синтезом реализма и постмодернизма», представляет собой ворох разрозненных баек, даже не нанизанных на фабульный шампур, а кое-как к нему подвязанных – в духе Шахерезады («Вот я вам сейчас случай расскажу», «О, это удивительная история!», «О, это отдельная история!» и пр.). Текст пестрит фельетонными фамилиями («народная артистка Саблезубова, композитор Глухонян, народный художник Чернов-Квадратов» и др.), несмешными метафорами («долька бледного помидора, явно страдающего овощным малокровием», «селедка, посыпанная одряхлевшими кольцами фиолетового лука» и пр.) и неловкими сравнениями («играют словом, как дурак соплей», «народ уже приучен к несправедливости, как испорченный пионер к содомии», «Розенблюменко позеленел, как хлорофилл» и т. п.). «Социальная чувствительность, точная образность, тонкий психологизм, богатая ироническая палитра, умелое и уместное использование такого приема, как гротеск, композиционная свобода и изысканность – вот что характеризует сразу узнаваемый творческий почерк Юрия Полякова», – пишет о трилогии безымянный рецензент «Литературной газеты», которую, по совпадению, возглавляет ныне сам Юрий Поляков.

Продираясь сквозь «изысканный» текст, отмечаешь его редкостную неряшливость. Критик Сэм Лобасов через страницу превращается в Дэна, алкоголик Пургач становится Пургачевым, чай «Мудрая обезьяна» оказывается вдруг «Зеленой обезьяной», а один и тот же эпизод прилета в Лондон повторен дважды (второй раз, видимо, на бис). И тому подобное.

Сразу после выхода книги автор объяснил журналистам, отчего давно обещанный третий том появился только сейчас: «Я ведь не графоман с букеровским дипломом, я профессионал и не привык выпускать текст, требующий доработки». Либо это писатель так своеобразно понимает профессионализм, либо это издатель решился на преступление: подкараулил автора в ночи, вырвал недоделанную рукопись и побежал в сторону типографии. А Поляков его не догнал.