Текст книги "Канал имени Москвы"

Автор книги: Роман Канушкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Идите, обретите покой, – прошептал Хардов.

И скорбь пришла в это место. Фёдору показалось, что он услышал погребальные песни, плач множества женщин и детей над телами возлюбленных и отцов, обещания друзей отомстить и тихий шелест ветра, который уносил память о мёртвых и развеивал её над землёй, спокойной и равнодушной к череде трагедий, к череде смертей и рождений.

– Идите, вы свободны, – повторил Хардов.

А потом он начал шептать их имена, говоря, что они свободны, и каждому, кто проходил мимо него и ложился в лодку Перевозчика, Хардов клал под язык по одной серебряной монете.

И они устраивались на длинных скамьях, и каждая оказывалась впору каждому, и будто засыпали. В основном мужчины, но и женщины тоже. Две или три. Фёдор не знал. Он бы никогда не хотел видеть этого, но смотрел не отрывая глаз. А они будто засыпали и больше не походили на призраков. Люди говорят о таких: «как живые». Как будто они умерли совсем недавно, и глаза их теперь были закрыты.

А рука Хардова снова опускалась в кошель и снова отыскивала там очередную серебряную монету. Он не просилу них прощения, он лишь продолжал шептать их имена и клал монеты. Ты свободен, свободен, свободен… И глаза его больше не блестели от влаги, потому что – Фёдор увидел то, что никогда не ожидал увидеть, – гид плакал. Ты свободен, свободен, свободен… Теперь и навсегда. Ты свободен…

А потом серебряные монеты в большом кожаном кошеле Хардова закончились. Перевозчик махнул широким рукавом своего одеяния, похожего на рубище, и короткий мучительный стон пронёсся над ступенями. Те, кто стоял рядом с Хардовым и кому не хватило серебряных монет, стали развеиваться, лёгкой стелющейся дымкой пронеслись над поверхностью воды и растаяли, исчезли…

– Вот и всё, – сказал Перевозчик. – Сделка завершена.

И скорбь покинула это место. Только Хардов что-то ещё продолжал шептать тихо-тихо. Но Ваня-Подарок уже открыл дверцу каюты и выпустил ворона. И как только, хлопая крыльями, Мунир оказался на руках у гида, Хардов начал успокаиваться.

Команда подавленно молчала. Альбинос подошёл к Хардову, мягко коснулся его плеча. Несильно похлопал.

– Всё, друг мой. Всё закончилось.

– Не хватило, понимаешь? – Хардов вскинул голову и посмотрел в лицо альбиносу. – На всех не хватило… монет.

Вот как.

Ваня-Подарок приобнял его, увлекая к лодке, где находились живые.

– Идём, я возьму скремлинов.

Альбинос поднял обе корзины, разглядывая их.

– Белая зайчиха, кролик и крысы, – бесстрастно сообщил Перевозчик.

– Мог бы ещё кого-нибудь взять, Харон, – с укором пробубнил альбинос.

– Когда-нибудь возьму тебя, – без вызова пообещал Паромщик.

Только тут до Фёдора дошло, что канал вновь приобрёл свои привычные очертания. Сбегающие к воде лестницы, беседки, парапет, каменные плиты, укрепляющие противоположный «свой» берег, до которого теперь рукой подать, и там тоже спуск к воде.

Фёдор оглянулся: мальчик, играющий с тритоном, был теперь неподвижен, просто гипсовая статуя, никакого фарфорового свечения. Никаких огромных пространств, никакой наползающей черноты. Канал спал, и берега его были укутаны туманом.

Только с возвращением привычных очертаний вернулось ещё кое-что. Звук был тихим, монотонным, но разносился над водой достаточно отчётливо, и определить расстояние до него было сложно. Однако становилось совершенно очевидно – этот звук приближался со стороны шлюза № 2.

– Хардов, Хардов, – позвал Ваня-Подарок. – Мы больше не одни на канале.

– Т-с-с, тихо, – устало попросил Хардов, обращаясь к источнику звука: монотонный, явно искусственный гул.

– Не может быть, – пробормотал Матвей Кальян, тревожно вглядываясь в темноту. – После заката? Это… то, о чём я думаю? Ночью?!

– Да, капитан, – подтвердил Хардов всё ещё охрипшим голосом. – Это полицейская лодка. И движется она очень быстро.

6

Раз-Два-Сникерс казалось, что она видела какое-то смутное движение теней возле Ступеней. Но различить что-либо более отчётливо в размазанном лунном свете не представлялось возможным.

«Неужели они всё ещё торчат там, у Ступеней? – думала Раз-Два-Сникерс. – Даже после заката? Наверное, всё же Хардов не был настолько отмороженным, – она невесело усмехнулась, – если у него только не имелись какие-то специальные основания. Наверное, даже Тихон не стал бы там сейчас задерживаться, а о том, чтобы спуститься на берег и войти в туман, не могло быть и речи. Следовательно, никуда они теперь не денутся, и вот эти тени…»

– Готовьте прожектор, – потребовала Раз-Два-Сникерс. – Мне понадобится свет.

Она помолчала: от этого места впереди исходило что-то гнетущее, какой-то очень неприятный, нехороший холод. И команда это чувствовала. Они были напуганы, и это приходилось учитывать.

– Давай, шкипер, правь к Ступеням, – велела она полицейскому-мотористу и тут же для остальных добавила: – Не беспокойтесь, близко не подходим. И Волнорез, вставай, братка, на пулемёт.

Колюня-Волнорез приподнял ствол оружия, проверил закладку пулемётной ленты, потянулся к затвору и обнаружил, что у него дрожит правая рука.

«Ладно, спокойно, – подумал он. – Сказала же, близко не подходим. А на воде да ещё с мощным светом и пулемётом нам ничего не страшно». Мысль о мощном свете и пулемёте должна была бы показаться приятной. Но Волнорез всматривался в тёмные очертания Ступеней, и на душе у него скребли кошки.

7

Только Ева видела, как Хардов извлёк что-то из кармана своего плаща, поднёс к губам, вроде бы поцеловав, а затем швырнул Паромщику:

– Лови!

В лунном свете сверкнуло серебром, и Паромщик с какой-то проворной жадностью поймал то, что ему бросили.

– Хардов, – растянуто произнёс он. – Это же последняя монета.

– Да, но я всё равно не смогу ею воспользоваться, – печально отозвался тот.

– Я слышал, ты дал слово. – Голос Паромщика бесстрастен, ни злорадства, ни участия.

– Быстро же разносятся дурные вести.

– Никто не знает, какие вести дурные, – заключил Паромщик, и Фёдору показалось, что в его голосе мелькнули наконец какие-то шальные нотки. – Что ж, плата внесена. – Теперь он действительно усмехнулся. – Ты оплатил моё время. Интересная у нас вышла коммерция.

Перевозчик стал править свою плоскодонку вдоль Ступеней, нос в нос к лодке Хардова.

– Живым не пристало видеть мёртвых. Они вас не увидят, пока я и моя ноша с вами. – С ним что-то происходило, Перевозчик больше не выглядел таким зловещим. Его облик, всё ещё мрачный, постепенно менялся. – Но слышать смогут. Как вы слышите голоса мёртвых в завываниях ночного ветра. Да, слышать они вас смогут, и очень хорошо. Поэтому молчите.

Паромщик поставил свою плоскодонку вплотную, следя за тем, чтобы внешние борта обеих лодок оказались на одной линии, а затем, подкинув в ладони последнюю серебряную монету, спрятал её в складках своего одеяния. И как только это случилось, те, кто лежал в его лодке и кого он назвал своей ношей, открыли глаза. Все разом.

И снова резким холодом дунуло в лица людей. Фёдор от страха резко отшатнулся и чуть не вывалился за борт, в последний момент успев ухватиться за край лодки, да так и завис над водой. А потом испуг в нём вытеснило крайнее изумление. Лодки, в которой он находился, больше не было. Перед его глазами стояла лишь почти прозрачная пелена, всё более проясняющиеся переливы тёмного воздуха, а за ней Ступени, залитые мрачным бледным лунным светом. Юноша сглотнул: той части его тела, что находилась в лодке, а не свисала над водой, тоже не было. Он держался руками за невидимые борта, но кулаков и нижней части его тела больше не существовало.

Всё ещё пытаясь справиться с изумлением, Фёдор наклонился вперёд, и… лодка вернулась. Недостающая часть его тела тоже. Юноша обвёл поражённым взглядом команду, но на него никто не смотрел и, казалось, ни о чём не догадывался, всё ждали распоряжений Хардова. Фёдор откинулся назад – всё исчезло. Вот только было, а теперь нет. Встревоженное лицо капитана Кальяна, каюта, где укрылась Ева, Хардов, лодка Перевозчика. Осталась лишь тёмная лестница, сбегающая к каналу, зловещие Ступени. И верхняя часть его тела, парящая в паре метров от берега над неприветливой водой. Фёдор вернулся в лодку, и снова всё появилось. Отодвинулся от борта ближе к центру и обернулся: с этой стороны, из их лодки, канал был виден прекрасно, но с той…

– Это невероятно, – прошептал Фёдор.

И опять чуть отклонился за борт, постарался поймать, проследить эту грань видимого и невидимого. Но не было никакого перехода, никаких граней: просто вот они, обе лодки, стоят целёхоньки, но стоит оказаться за линией, условно проведенной по их внешним бортам, и лодки исчезали. Вот они есть, а вот их уже нет.

– Следи за своим пацаном, Хардов, – резко произнёс Перевозчик, однако не глядя на Фёдора. – А то он что-то разыгрался.

Хардов бросил на юношу усталый взгляд, и тот немедленно вернулся в лодку.

– Простите, – смущённо прошептал Фёдор.

Но гид уже обратился к Паромщику:

– Сколько у нас времени? Как долго нас будет незаметно с канала?

– Если они пройдут мимо, считай, повезло. Если же вы чем-то выдадите себя и они задержатся… – Перевозчик развёл руками, и Фёдор подумал, что вид его всё ещё внушает трепет, но в нём странным образом проступают и черты того похмельного старикашки, что они встретили с месяц назад, на первой паромной переправе, едва войдя в канал.

Перевозчик посмотрел на тех, кто лежал в его лодке:

– Хардов, тебе известно не хуже меня: никакие серебряные монеты не заставят их глаза быть бесконечно открытыми. А там уж не обессудь.

* * *

Хардов подумал, что, как это порой бывает, угроза может прийти с самой неожиданной стороны. И это очень плохо. Его форма оставляет желать лучшего после этого долгого непростого дня. На полицейской лодке, конечно же, пулемёт и, скорее всего, мощный свет, прожектор. И, бесспорно, численный перевес в вооружённых людях. Плохо дело. Потому что он никакой. Ему нужен отдых, хотя бы несколько часов отдыха.

Конечно, они с Баней-Подарком могли бы воспользоваться фактором внезапности и как минимум, пока их обнаружат по выстрелам, убрать пулемёт и свет. И тогда шансы равны, невзирая на его форму. Но Хардов подумал, что это в нём говорит усталость. Нападение на полицейскую лодку сразу же ставит его вне закона. И тогда даже Тихон не сможет им помочь. Напротив, в подобных случаях орден гидов сам был обязан разобраться со своим нарушителем и предать его общественному суду.

«Это неверное решение, ошибка, – подумал Хардов. – В их действиях нет ничего противозаконного, мы играем в кошки-мышки, а я чертовски устал».

– К нам приближается полицейская лодка, – вполголоса обратился Хардов к команде, но все его прекрасно слышали. – В том, что ищут нас, я не сомневаюсь. И я знаю только двух человек, которые способны на такое после заката. Одного мужчину и одну женщину. Они нас не смогут видеть, но у обоих прекрасный слух и пугающее, звериное чутьё. Оба очень опасны. Поэтому – ни звука. Сидеть и не дышать, если хотим пережить эту ночь.

И словно в подтверждение его слов в следующее мгновение по ним ударил мощный столб ослепляющего света. Прожектор на полицейской лодке был теперь включён.

8

И опять Раз-Два-Сникерс показалось, что она что-то увидела. Луч от прожектора бегал по ступеням и словно наталкивался на исходящую от них тьму. Поглощался ими, тускнел.

«Дрянное место», – подумала Раз-Два-Сникерс.

Когда луч бежал по берегу, он снова сиял ярче, но даже в небольших нишах до и за Ступенями капитан Кальян вряд ли смог укрыть свою громоздкую лодку.

– Там всё чисто. Никого нет, – с надеждой в голосе произнёс Колюня-Волнорез.

Раз-Два-Сникерс кивнула. Может, оно и так, да только что-то внутри неё противилось, сигнализировало, будто она должна увидеть что-то, да только… где? Каким образом?

Луч вернулся к Ступеням, превращая это место в мрачную декорацию ночного кошмара, и…

– Свети-ка в самый низ, – хрипло выговорила Раз-Два-Сникерс, чувствуя, что по её спине пробежали мурашки. Она не боялась, нет, не боялась темноты, но мурашки были. Потому что там, у самой нижней ступени… Повинуясь то ли интуиции, то ли тому, что видели, да не понимали её глаза, она дослала патрон в патронник своего «калашникова», укороченной, облегчённой версии. Клацающий щелчок слышали все. Колюня-Волнорез сглотнул. И снова заставил правую руку перестать дрожать.

Там, у самых Ступеней, что-то неправильное творилось с течением воды. Это успел выхватить луч прожектора. Словно медленное течение канала огибало какое-то невидимое препятствие.

– Да-да, именно туда свети, – попросила Раз-Два-Сникерс.

Луч замер на границе воды и нижней ступеньки. Но там ничего не было. Лишь незначительное завихрение потока, почти незаметный парок поднимался, как будто воздух над поверхностью воды был холодней воздуха канала. И она вспомнила рассказы об отравленном ручейке с гиблых болот, вроде бы впадающем в канал в этом самом месте.

«Чего я не вижу, а должна? – подумала Раз-Два-Сникерс. – Чего?!»

Только бег мурашек по спине не прекращался. И какая-то тоскливая тяжесть подобралась к самому сердцу.

«Может быть, стоит подойти к Ступеням вплотную?» Но она кое-что смыслила в ситуации, называемой «бунт на корабле». Это стало бы перебором. Она обязана уважать чужие страхи, пусть даже суеверия. Быть как они. Твои приказы будут выполнять беспрекословно, пойдут за тобой куда угодно, пока твои действия понятны и приемлемы большинству команды. Пока ты как они, только лучше, храбрее и способен принимать решения. Но заигрываться с этим нельзя. Всякая легитимность имеет пределы. Тебе простят ошибки, даже самую лютую жестокость, но не… инаковость. Стоит переступить некоторую черту, их коллективная интуиция сразу же обнаружит в твоих действиях неправильность, какую-то порчу, чуждость. И тогда пиши пропало.

Сосунки не сосунки, пусть даже трусливые сучьи щенки, но это место и у неё вызывало глухую иррациональную дрожь. Оживающие внутри тебя призраки ночи, стерегущие у древних границ, о которых ты ведал ребёнком, могут свести с ума. Нельзя с этим заигрываться.

И Раз-Два-Сникерс приняла решение:

– Полный ход, а потом отключаем двигатели. Всем приготовиться! Ступени проходим на инерции. В трёх-четырёх метрах от берега. И мне нужна полная тишина!

9

Большая полицейская лодка выплывала из ночи, разрезая темноту лучом своего прожектора. Фёдор сидел и, как было велено, боялся шелохнугься. Вот луч упал прямо на них, нестерпимо ослепляя. Фёдор зажмурился, на глазах выступили слёзы, но не посмел поднять руку, чтобы стереть их.

– …и мне нужна полная тишина! – только что скомандовал женский голос. Голос был низким, волевым и с какой-то странной пьянящей хрипотцой.

«Их ведёт за собой женщина? – удивился Фёдор. И тут же вспомнил: – Ну да, Хардов же сказал: „одного мужчину и одну женщину“».

А потом двигатели на полицейском судне выключили. И стало очень тихо, как она и требовала. Лишь плеск медленно приближающейся лодки. Луч заскользил дальше. Чёрные круги переставали плыть перед глазами, когда Фёдор открыл их. Луч выхватил верх Ступеней, парапет, беседку.

– Свети туда, вперёд, – сказала женщина. Она сделала шаг, чуть отклонилась и сама попала в освещённое поле. – Нет, давай обратно, нижнюю ступеньку.

Фёдор бросил быстрый взгляд на каюту. Луч краем касался носа их лодки, и Фёдор смог увидеть Еву. Казалось бы, он должен подумать: «Кто ты такая, Ева Щедрина, если из-за тебя такой переполох?» – но мысли его были совсем другие. Он вдруг остро пожалел, что он не такой, как Хардов, не такой сильный. Он хотел бы защитить Еву, он должен, и от этой надвигающейся угрозы, и от всех неведомых тягот её, скорее всего, несчастной жизни. Ведь вряд ли счастливый человек променяет спокойную жизнь в родном доме в чудесной безопасной Дубне, доме одного из самых уважаемых людей на канале, на участь беглеца. Ева сидела неподвижно, он видел лишь силуэт и проследить за её взглядом не смог. Луч ушёл дальше, и тут же женский голос потребовал:

– Нет-нет, ты что, не слышишь меня? Вернись к Ступеням.

А потом нос медленно скользящей по воде полицейской лодки поравнялся с их кормой. И Фёдор почувствовал ужасную вещь: то ли от страха, то ли от напряжения у него начало сводить живот, и живот этот мог сейчас заурчать.

«Ну как же так? – в отчаянии подумал он. – Как не вовремя».

Ему пришлось медленно поднять руку и положить на живот ладонь. Хоть как-то погреть… От этого осторожного робкого жеста, казалось, даже воздух пришёл в движение, вызвав целую бурю. Горло юноши немедленно высохло, но даже сглотнуть сейчас он не осмелился. Лишь чуть приподнял голову.

Женщина в полицейской лодке смотрела прямо на него. Он физически ощутил её пристальный буравящий взгляд и с трудом подавил желание отшатнуться. Она не могла не видеть его. Но… скорее всего, не видела. Её глаза оказались синими и холодными. Свои длинные волосы она не убрала под камуфлированный шлем. Она медленно проплывала мимо, и при желании можно было услышать её дыхание: до неё было не больше двух метров. Но смотрела она прямо на него, чуть поворачивая голову и чуть ведя дулом «калашникова», пристально всматривалась и словно пыталась что-то уловить, услышать то подтверждение тёмной догадки, что скользнула в её холодных глазах. Потом она подняла левую руку, оторвав её от висевшего на плечевом ремне оружия, и провела ею перед собой в воздухе.

– Тут есть кто? – прошептала она.

Фёдор замер, чувствуя, что к лицевым мышцам подступает судорога. Странно, но он уловил запах её духов. Не «Цветочного масла», что пользовали девицы попроще, а самых настоящих и, как Фёдор слышал, баснословно дорогих духов, которые привозили купцы из Дмитрова. И подумав про духи, он понял кое-что: крылья её носа подрагивали, она не только смотрела и слушала, она принюхивалась, словно учуяла, уловила перед собой запах людей, запах пота или страха. Снова провела перед собой рукой, ловя пустоту, и Фёдор успел увидеть, какие у неё длинные пальцы и аккуратный, но совершенно ненормальный, пугающе-тёмный маникюр.

«Слишком много на сегодня ухоженных ногтей» – эта мысль чуть не вызвала истерически-шальной смешок. И одновременно Фёдор почувствовал какое-то странное подступающее к нему желание заснуть.

– Ну, есть кто? – Её шёпот стал тише, сделался как-то беззащитней и доверчивей.

Фёдор сглотнул. В её взгляде скользнула ледяная искра. Хардов бесшумно поднял ствол своего оружия…

И тогда все они услышали голос, в котором сквозил даже не страх, а всё затопляющая неконтролируемая паника.

– Господи, что это? – простонал человек, стоящий у пулемёта. – Что?!

Она вздрогнула и отвернулась от Фёдора. И губы её крепко сжались. Прожектор выхватил не только нарядную белую беседку, не только парапет и лестницу, сбегающую к воде. А ещё и весьма милого мальчика, который забавлялся с тритоном. И сейчас статуя этого мальчугана повернула голову, словно пожелала узнать – а что это у нас там за оживление на канале, и несколько изменила позу.

– Господи… Да я сейчас!..

– Не вздумай! – резко осадила она паникёра. – Не вздумай стрелять, Колюня, если хочешь жить. – Она выпрямилась: – Всё. Уходим. Здесь их нет.

Расстегнула тесёмку каски и быстро, будто демонстративно сняла её:

– Запускай двигатели.

Потом её голос зазвучал спокойней, ровней:

– Они ушли, и, думаю, давно. Ничего, никуда не денутся, до утра догоним. Даже если Хардов проскочит Дмитров, третий шлюз находится в самом центре Яхромы, и там людно, как на базаре в ярмарочный день.

Моторист запустил оба двигателя, и лодка начала набирать ход. Колюня-Волнорез прокашлялся и, стараясь не глядеть на статую мальчика, спросил:

– Почему ты сказала про Хардова? Думаешь, он с ними?

Раз-Два-Сникерс отвернулась, хотя в темноте и так никто не увидел бы, что её губы растянулись в еле уловимой холодной улыбке.

– Я это знаю, – сказала она. И бросила на Ступени беглый взгляд.

10

– Я их видел, пока мы вас ждали, видел эту лодку, – первым нарушил молчание Ваня-Подарок, когда полицейское судно отошло на приличное расстояние и над ровной гладью канала разносился лишь монотонный удаляющийся гул. – Они прошли мимо нас в сторону второго шлюза. И очень спешили.

Матвей Кальян, вспоминая, потёр подбородок и согласился:

– Похоже, так и есть. Только тогда в ней находились два водника. А теперь к полицаям добавилось ещё семь человек. И надо же, всем рулит баба! Это люди Шатуна?

Альбинос ему кивнул и усмехнулся:

– Знал бы ты эту бабу… – Затем он посмотрел на Хардова. – Но как она догадалась? По каналу ходит множество лодок. В том числе с гидами. В том числе и с документами, подписанными Тихоном.

– Тебе лучше знать свою бывшую. – Хардов отстранённо пожал плечами.

– И чего столько тянула? Они могли вернуться значительно раньше. – Он снова усмехнулся. – Догадалась. Она всегда была умной.

– Даже слишком умной, – неопределённо откликнулся Хардов. Затем он спрыгнул на нижнюю ступеньку и принялся отвязывать лодку.

– Что теперь? – спросил Кальян. Наступило его время отвечать за лодку, и он видел, что команде не терпится побыстрее покинуть это место.

– Снимаемся. И идём за ними. Теперь они будут у нас как на ладони. Их слишком хорошо слышно, капитан.

Хардов бросил канат Фёдору, и юноша легко поймал его. Он вдруг почувствовал прилив благодарности: значит, Хардов больше не злится на него за всё то множество проколов в этот самый… неудачный его день.

– Они закрыли глаза, – растянуто промолвил Паромщик и посмотрел на гида, но тот даже не обернулся. – Пора. Неплохая у нас вышла коммерция. С тобой было приятно иметь дело, Хардов. – И с некоторой задумчивостью он добавил: – Зря ты меня не послушал на первой переправе: купил бы тогда скремлинов – глядишь, не пришлось бы давать зарок. Ведь он ненарушаем, так ведь? Кто теперь будет отдавать за тебя долги?!

Хардов легко взошёл на борт своей лодки. Затем всё же обернулся и улыбнулся Паромщику. Что-то было в этой улыбке, Фёдор не сразу понял, что именно, – не угроза, нет, но что-то ещё, помимо достоинства.

– Тебе напомнить его имя? – спросил Хардов.

Лицо Паромщика застыло. Старческие пальцы крепче ухватились за древко весла. К задумчивости в его взгляде добавилась угрюмость, когда он обиженно отмахнулся:

– Зачем ты так?.. Ещё неизвестно, как оно ляжет.

А потом Фёдор передёрнул плечами. И хоть Паромщик по-прежнему смотрел на Хардова, юноша был уверен, что этот угрюмый взгляд очень быстро и словно украдкой прошёлся по нему.