Текст книги "Дыхание земли"

Автор книги: Роксана Гедеон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

3

Брике в Сент-Элуа вел жизнь человека, которого ничто из того, что происходит вокруг, никоим образом не касается. Когда он находил это нужным – он появлялся, ел, прохаживался немного по двору и снова исчезал. Часто, правда, он приносил подарки – краденых цыплят, уток, петухов. Но вообще-то деревенская жизнь была ему глубоко чужда. Парижанин до мозга костей, он считал ниже своего достоинства выполнять хоть какую-то работу. Я давно привыкла к такому его взгляду на жизнь. И уже не делала никаких попыток перевоспитывать Брике, хотя часто у меня и мелькала мысль, что лишний рот бездельника для нас явно в тягость.

Но я не прогоняла его. И время доказало, что я была права. Сейчас для Брике нашлась работа, не способная унизить его достоинства.

Он явился на мой зов неопрятный, лохматый, в штанах, сквозь бахрому которых просвечивали щиколотки, забрызганные осенней грязью. Брике стал такой долговязый, что перерос меня на две головы. Вообще он выглядел нескладно: очень длинный, тощий, костлявый, с выпирающим кадыком и худыми, почти до колен, руками.

– У меня к тебе важное дело, – кратко сказала я. Он кивнул, изъявляя согласие помочь мне.

План мой был прост. Герцог дю Шатлэ – человек мне абсолютно не знакомый; вполне возможно, что он честен, но вполне возможно также и то, что он задумал в отношении меня что-то скверное. Главным аргументом его было то, что он богат. Он рассказывал о великолепном поместье Белые Липы, об окружающих его восьмистах арпанах земли – площадь поистине головокружительная, о домах и фермах в Бретани… Кто мне поручится, что даже часть из этого существует в действительности, что герцог, сидя здесь, не рассказывал мне сказки? Весьма вероятно, он меня обманул. Но я не так глупа и не соглашусь принять предложение человека, который на поверку может оказаться бедняком, а то и мошенником…

Брике все понял с полуслова.

– Вы, видно, хотите, ваше сиятельство, чтобы я отправился в эти самые Белые Липы и разведал, как там дела обстоят?

– Да. Ты можешь это сделать?

– Еще бы, мадам. Это для меня раз плюнуть. Да и вообще, я по настоящим делам соскучился…

– Брике, до Белых Лип по меньшей мере тридцать пять лье, имей это в виду.

– Подумаешь! Всего каких-то три дня пути.

– Тебя не задержат шуаны, как ты думаешь?

– Да уж постараюсь им в руки не попасться…

Он ушел сразу же, бросив в сумку только кусок хлеба и флягу с сидром. Я только после его ухода заметила, что Маргарита наблюдала за нами и, очевидно, стояла у меня за спиной во время всего разговора.

Она никак не выразила своего отношения к моему намерению. Только обиженно поджала губы и с оскорбленным видом проплыла мимо меня: дескать, если моего мнения не спрашивают, мне и дела ни до чего нету; делайте какие угодно глупости, я уже ни за что не в ответе!

Следующая неделя прошла для меня как в тумане: я совершенно не представляла себе, что делать, на что решиться. Маргарита хранила гордое молчание, не донимая меня никакими советами, и я видела, что вновь расположить ее ко мне может лишь мой положительный ответ герцогу. В конце недели немного прихворнули близняшки: уже почти годовалые, они где-то подхватили простуду. Впрочем, это неудивительно: осень выдалась холодная и дождливая, а условия жизни в башне оставляли желать лучшего.

Лишь раз – один раз! – когда я отпаивала девочек горячим чаем, Маргарита позволила себе открыть рот.

– Вот видите! – сказала она поучительно. – Это еще пустяк, простуда, а вдруг случится что-нибудь посерьезнее? Да ни один врач не поедет сюда из-за бедняков! Тьфу! Да гордость-то у вас есть, мадам? Не стыдно ли вам быть бедной?!

Я ничего не ответила, прижимая к себе Веронику.

Брике постучался в дверь в дождливую ветреную ночь на 4 октября 1795 года, когда моим дочерям исполнился год. Парень едва волочил ноги. Бледный, промокший до нитки, он почти упал мне на руки; я была вынуждена позвать Селестэна, и с его помощью Брике был перенесен к огню.

– Глядите, мадам Сюзанна, да ведь он ранен! – тихо пробормотал Селестэн.

Я осторожно сняла с Брике куртку. Рубашка у него на спине прилипла к коже. Кровь уже запеклась. Мне стоило лишь какой-то миг посмотреть на все это, чтобы понять.

– Кто-то всадил в него целый заряд дроби, Селестэн. Его нужно спасать, иначе начнется заражение.

Я не понимала, что произошло, где этого Брике носило. Нельзя же, в самом деле, предположить, что заряд дроби явился ответом герцога дю Шатлэ на попытку парня что-то разведать.

– Франсина, свечу! – приказала я.

Когда к губам Брике поднесли стакан вина, глаза его приоткрылись. Он с жадностью выпил горячую жидкость, потом, криво улыбаясь, взглянул на меня.

– Видите, м-мадам, как меня отделали? Этот ваш герцог шутить не любит… Черт, едва хватило сил сюда добраться…

– Это он в тебя стрелял? – пораженно спросила я.

– Не он, так люди его… Станет он с дробью возиться. Его, пожалуй, и дома не было…

Я решила отложить разговоры на потом и приказала Брике молчать. Мы с Франсиной осторожно сняли с парня рубашку. Спина была синяя, окровавленная, вся в пупырышках. Селестэн раскалил на огне большую иглу. Я принялась иглой доставать дробины из спины Брике. Он только постанывал, стиснув зубы; дробины со звоном падали в оловянную миску, которую держала Франсина.

– Ничего, – прошептала я в утешение, хотя сама еле сдерживала слезы. Зрелище действительно могло вызвать ужас. – Придется немного помучиться, но ты будешь жить, мой мальчик. Мы зальем тебе спину йодом, и все будет в порядке…

Два часа я колдовала иглой, много раз готовая потерять сознание. Мне стало ясно, что все дробины достать все равно не удастся. Я оставила это дело: спина и так заживет. Мы промыли ее и залили йодом, а потом перевязали. У Брике был жар, и я уложила парня в постель.

– Нет, каков мерзавец! – пробормотала я, не в силах сдержать возмущение. – Стрелять дробью в человека, будто это волк или медведь!

– Да не герцог же это сделал, вы же слышали, – пробормотал Селестэн.

Брике спал как убитый, до самого вечера, несмотря на то что жар у него был сильный. Температура упала только к ночи. Я снова напоила его горячим разбавленным вином, поправила подушки, набитые соломой.

Все так же криво улыбаясь, Брике бормотал:

– Ничего… Я, можно считать, не в обиде… Просто удивительно, как в этом поместье дело поставлено. Ну никак мне не удалось их обжулить…

– Кого это «их»? – спросила я настороженно.

– Да всю эту охрану чертову… Там их человек тридцать наберется, почти под каждым кустом шуан сидит.

– Шуан?

– Ага. Эти Белые Липы – самое настоящее шуанское логово…

Он поудобнее устроился на подушках, явно готовясь рассказывать о своей одиссее.

– Ваше сиятельство, я почти целый день пытался вовнутрь попасть. Знали бы вы, как это трудно! Пожалуй, раньше Версаль так не охраняли, как нынче Белые Липы. Не знаю, какие там герцог тайны хранит, но там ни к воротам, ни к ограде не подступиться. Парк там ужасной величины. Я вскоре разведал, что ограда есть только с одной стороны, а с другой парк прямо с лесом сливается. С этой-то стороны я вечером и подобрался. Тут уж мне повезло, нечего сказать…

– А зачем ты хотел пробраться в дом? Разве недостаточно было взглянуть издали?

Брике возмущенно подскочил на подушках.

– Я свою работу привык делать чисто, мадам! Издали поглядеть вы могли послать любого дурака из деревни… Я люблю ясность. Так вот что… Обошел я замок с тыла да и забрался в окно… Ах, мадам, знали бы вы, что там за комната!

– Богатая? – спросила я безнадежно.

– Да что там богатая! Там просто сокровища! Я как только увидел, сразу понял, что герцог вам про богатство не байки рассказывал. Там, знаете, везде ларцы и витринки такие под стеклом, а в ларцах и витринках – все камни, камни, камни… У меня в голове помутилось. В жизни я столько камней не видел.

– Что еще за камни?

– Драгоценные! Огромные! Во, глядите!

Он извлек откуда-то из-за пазухи прозрачный, чистой воды алмаз – не отделанный, не отполированный, но яркий, сверкающий, большой… И так удивительно было видеть столь дорогой камень на ладони нищего Брике, что я невольно подалась назад.

– Это я там ухватил, ваше сиятельство. А стал спускаться из окна, тут-то в меня и пальнули дробью. Еле ноги унес. Как услышал, что кто-то собирается собак спустить, так у меня словно крылья выросли… Будто за одну минуту сюда добежал…

Я молча взяла из рук Брике алмаз. Глаз у меня был опытный, я разбиралась в драгоценностях и сразу оценила этот камень: не меньше семи тысяч ливров. На миг у меня появилась бесстыдная мысль: что помешало Брике взять больше? Еще бы два или три таких камешка, и я разделалась бы с налогами, Сент-Элуа больше ничего не грозило бы… Я тяжело вздохнула. Этого камня, как ни прискорбно, нам не хватит.

Брике, не обращая внимания на мою задумчивость, продолжал:

– У них огромный дом на три этажа, мадам, настоящий замок, впору самому королю, если б король был… Парк громадный, на шесть арпанов, и все сосны да дубы… Отличное, я вам скажу, место. Хозяев, скорее всего, там не было. Заправляет всем сейчас старуха…

– Старуха? – переспросила я удивленно.

Брике сделал страшные глаза.

– Старуха – чистый ад! Ей лет, наверное, под сто. Сварливая и злая. Я видел ее на крыльце. И ведь какая старая, а еще при своем уме!

– А почему ты говоришь о хозяевах? Разве там не один хозяин?

– Ну, вообще-то, хозяин один – герцог. Но у него еще брат есть, младше его, и, как я выяснил, они никогда не разлучаются.

– Как зовут брата? – спросила я задумчиво.

– Кажется, Поль Алэн.

«Ага, – подумала я, – так это о нем говорил кучер, когда просил герцога не пускать Поля Алэна на такое опасное дело!»

Рассказ Брике дал мне пищу для тягостных размышлений. Итак, надежда исчезла: герцог не обманывает меня, он действительно богат, и первый его аргумент остается в силе. Даже приобретает все большую и большую убедительность.

Я вышла во двор, присела рядом с Селестэном.

– Ну а что ты мне посоветуешь? – спросила я мрачно. – Тебе же все известно, правда?

– Да, мадам, я, пожалуй, понял, зачем сюда приезжал тот человек.

– И что ты об этом думаешь?

– Могу ли я давать вам советы, мадам Сюзанна? Это только вам решать.

– Нет, ты скажи! – вскричала я, не выдержав. – Что ты думаешь?

Он вынул трубку изо рта и взглянул на меня.

– Я скажу так, мадам Сюзанна, – произнес Селестэн. – Дела ваши плохи. Бельвинь процветает, а мы все больше тонем. Да ведь вы и сами это отлично видите. Надо спасать Сент-Элуа, мадам. Да и самих себя тоже спасать надо…

Я поднялась. Мне стало ясно, что, вероятно, все взрослые обитатели Сент-Элуа придерживаются мнения, что я должна пожертвовать собой и выйти замуж за герцога.

– Скажи, Селестэн, – спросила я быстро, – если я уеду отсюда навсегда, стану хозяйкой в другом месте, согласишься ли ты быть здесь управляющим, отстраивать Сент-Элуа, приводить дела в порядок, не обкрадывать меня и сохранить поместье для моего сына в целости?

От удивления он выронил трубку.

– Да я бы со всей душой, мадам Сюзанна… Я только и мечтаю, как бы здесь остаться… А что – вы разве уже решились?

Я упрямо качнула головой.

– Нет. Пока еще ничего не решила. Еще есть время.

Я сказала это, а сама подсознательно ощущала, что сам ход вещей, независимо от моей воли и желания, неумолимо приведет меня к браку – единственному выходу, который у меня был.

4

Я шла от моря, взбираясь по тропинке на утес. День был редкий для нынешней осени – ясный, теплый, солнечный, без единого облачка на небе, которое могло бы предвещать дождь.

Тяжелая сумка с крабами била меня по ногам, напоминая о первой встрече с незнакомцем, одетым в черное. Правда, теперь, кроме крабов, в сумке было полным-полно ракушек. Перемолотые, они очень полезны птицам – а у нас с недавних пор благодаря проворству Брике появилось несколько цыплят… Я тяжело вздохнула. За последний год мне Бог знает чем пришлось заниматься: вряд ли есть какая-нибудь крестьянская работа, к которой я не привыкла. Я могла обходиться со скотиной, готовить, полоть огород, взбивать масло, даже жать хлеб – со мной, вероятно, не сравнилась бы ни одна батрачка…

И что же получилось в итоге? Полный крах. Я ничего не достигла. В этой стране женщина и не может чего-то достигнуть. Для нее возможен только окольный путь – через замужество… Если же она пытается чего-то добиться сама, ее мигом ставят на место.

И все-таки я была не согласна с этим… Как бы обстоятельства ни ломали меня, я не могла согласиться. Ну почему я должна продаться? И не просто продаться, а продаться навсегда, обречь себя на долгие годы жизни рядом с человеком, к которому испытываю только неприязнь? Что за унылая это будет жизнь! Мало того, что я пережила пять лет революции, мне предстоят еще целые десятилетия замужества!

Мысли были одинаковые, все одни и те же… Я остановилась, поправила волосы, выбившиеся из-под чепчика. Ветер был свежий, но не холодный; вдалеке цепью синели холмы, подернутые утренней розовато-фарфоровой дымкой, а внизу вдоль дороги желтели полуоблетевшие тополя… Я любила этот край. И у меня не было никакого желания переезжать в другую часть Бретани, в Белые Липы, что между Сен-Бриё и Динаном…

– Доброе утро, ваше сиятельство!

Я обернулась. Чуть ниже, на тропе, стоял мельник Бельвинь. Он прижимал к груди шляпу и кланялся, но в глубине его глаз я ясно подметила лукавство.

В ответ на его приветствие я молчала. Он подошел ближе и заговорил неожиданно деловым тоном:

– Послушайте, ваше сиятельство, пора нам с вами договориться. До первого ноября уже не так много осталось, а я вам могу очень хорошее предложение сделать.

– Что? – переспросила я, пораженная уже тем, что он набрался наглости говорить со мной.

– Уезжайте отсюда, ваше сиятельство. Что ж поделаешь, если так случилось. Ежели вы уедете, я вас обещаю в Лориане устроить, у моей сестры там лавка. Я вам даже денег дам. Будете жить не хуже, чем здесь. Да и зачем вам эта напрасная тяжба? Налога вам все равно не уплатить. А мне ваши земли ой как кстати придутся… В башне можно будет таверну открыть…

Я шагнула к нему, глаза у меня сузились от ярости. Я знала, что когда на меня накатывает такой гнев, мое лицо приобретает поистине устрашающее выражение, а глаза мечут молнии. Так случилось и сейчас: Бельвинь, при всей его наглости и бахвальстве, невольно попятился.

– Да я убью тебя, прежде чем ты там таверну откроешь! Такие грязные ублюдки, как ты, никогда не будут владеть башней. Я разрушу ее до самого основания, разберу по камешку, а всю землю вокруг, пядь за пядью, засыплю солью, но ты ничего не получишь!

Я чувствовала такую ненависть к этому крестьянину, что, пожалуй, убив его, не испытывала бы угрызений совести. Я указала рукой на север.

– Прочь отсюда, убирайся! Проваливай, ты, ублюдок, чтоб я больше тебя не видела.

На миг я заставила струсить этого сильного, упрямого мужика. Он попятился шагов на пять по тропинке, потом остановился, опомнился, понял, что имеет дело только с женщиной, и в сердцах плюнул.

– Посмотрим, что вы сделаете со своей спесью, когда будете бродить по Бретани, протягивая руку за милостыней!

Я по-прежнему смотрела на него горящим, ненавидящим взглядом. Он неловко повернулся и зашагал прочь, на ходу надевая шляпу, Я провожала глазами его плотную фигуру, прихрамывающую походку, толстую дебелую шею. Внутренне я вся была напряжена – как струна, готовая лопнуть. Все фибры моей души, каждая клетка тела были преисполнены почти животной ненависти к этому человеку.

Но когда он скрылся из глаз, что-то во мне оборвалось. Почти в обмороке я упала в сырую траву, спрятала лицо в ладонях. И зарыдала.

Во мне словно разом исчезли все силы. Я ясно, очень ясно ощутила свою неспособность к сопротивлению. Я была крайне измучена. Хоть бы сейчас умереть! Умереть, лишь бы меня оставили все эти заботы! Это хозяйство, эти мучительные мысли о девятнадцати тысячах, которых неоткуда взять!

Захлебнувшись слезами, я подняла голову. Солнце стояло уже высоко в небе; еловый лес, спускавшийся по склону, издавал горячий и сильный аромат. Приятный запах хвои, болотистой почвы и влажной приозерной травы наполнял воздух.

Это был запах Бретани, запах моего края. Края, где находился Сент-Элуа. Края изумрудной травы, вечных туманов и безбрежного моря лесов…

Вытирая слезы, я вспомнила, как жила здесь раньше. Как великолепен был парк в Сент-Элуа – полузаросший, таинственный, почти дремучий, он напоминал мне парки из романов мадам Радклифф с их вечными ужасами… Но ужасы для меня начались позже и не здесь, не в Бретани.

Мне было лет двенадцать, когда я с жадностью любознательного ребенка вглядывалась в многочисленные портреты де ла Тремуйлей, висевшие в Сент-Элуа, читала старинные хроники… И мне было шестнадцать, когда я по-настоящему полюбила здешние леса – сырые, свежие, с вечным стрекотом пересмешников и ароматом сосновой смолы. Мне было шестнадцать, да, только шестнадцать, и для меня все начиналось здесь! В этом краю! В Сент-Элуа!

Стиснув зубы, я подумала: «Лучше умереть, чем отдать это Бельвиню. Я не предам ни одного камня Сент-Элуа. Я люблю эту землю и то, что осталось от замка… К тому же уступить – это значило бы не просто разориться. Это была бы будто окончательная победа революции над де ла Тремуйлями. Такого нельзя допустить».

Конечно, появилась у меня мысль, если уж выбирать, то лучше отдать предпочтение герцогу, а не Бельвиню. Возможно, Маргарита права. Возможно, в подобном самоотречении и состоит гордость. Я поднялась, вытерла слезы, отряхнула юбку. Нужно возвращаться в Сент-Элуа. И объявить всем о своем решении.

Я застала Маргариту за плитой; она варила гороховую похлебку на обед.

– Послушай, – сказала я, – где-то у нас был кусок хорошего беленого сукна.

– Да он и есть, – ответила она настороженно. – Что вы хотите делать?

– Ну-ка дай мне его сюда.

Сукно было грубовато для дамского изящного платья, да еще для такого случая, как венчание. Я провела по ткани рукой. Нет, платье все же выйдет вполне сносное. Герцог к тому же должен знать, что у меня ничего нет.

– Придется поторопиться, – сказала я вслух. – Он приедет уже послезавтра…

– Вы… вы выходите замуж за господина герцога? – вырвалось у Маргариты.

Я не ответила, но все и так было ясно. У Маргариты хватило такта не проявлять радости и не поздравлять меня.

– Так что же вы меня не попросите помочь, моя милочка! – воскликнула она деловито. – Вы за кружева беритесь, а уж платье я сама скрою!

Я была слегка сердита на нее, но от помощи не отказалась. У меня был моток хороших шелковых ниток, из которых можно связать отличные кружева «шантильи». Я села вязать, обдумывая фасон платья. У меня было достаточно ума, чтобы понять, что при всех ухищрениях ткань будет выглядеть бедно. Следовательно, лучше обойтись без ухищрений. Лучше намеренно сделать платье строгим, простым, как во времена античности, – кстати, я знала, что именно это сейчас модно в Париже…

Я отвыкла от вязания, и скользкая нитка соскакивала с крючка, но я не отступала, охваченная почти исступленным упрямством. Маргарита делала свое дело, ничего не замечая.

– Ничего, – проговорила я даже с некоторым злорадством, – если господину дю Шатлэ желательно сделаться несчастным, так и быть, мы предоставим ему такую возможность!

На следующее утро платье было готово. Оно было вовсе недурно на вид и, бесспорно, лучше всех моих остальных нарядов, но я не стала даже примерять его. Сам его вид был мне противен. Я выгладила его и повесила в угол, тщательно завесив тряпками.

Меня волновала только реакция Жанно. Но, понимая, что у меня не хватает мужества поговорить с ним, я вовсе отказалась от разговора. Лучше положиться на судьбу и подождать, пока мой сын сам все поймет. В конце концов, я это делаю ради него.

Маргарита взяла эту миссию на себя. Уже за ужином я поняла, что все уже знают о предстоящем событии. Дети поглядывали на меня с робостью. Аврора почти не разговаривала. Да мне и самой кусок не шел в горло.

«Грустная это будет свадьба, – подумала я мрачно, – в этом нет никаких сомнений».

5

Воскресное утро 8 октября 1795 года выдалось туманное и сырое. Солнечный свет даже не показывался, тяжелый оттенок неба над вершинами леса сгущался в синевато-черные тучи, затягивавшие понемногу весь горизонт; короткие медно-красные зарницы вспыхивали в тучах, как в дыму пожара.

«Будет дождь и гроза», – подумала я. Потом быстро стала одеваться – в старую юбку, старую кофту, старые башмаки…

Маргарита процеживала молоко, но, услышав мои движения, подняла голову.

– Вы что это, мадам? Куда вы?

– Надо закончить кое-что в огороде, пока не начался дождь.

– Закончить? – повторила она изумленно. – Да ведь вы сегодня выходите замуж!

– Мне отлично это известно, – сказала я сухо.

– Но ведь герцог приедет с минуты на минуту!

– Он сказал, что приедет в полдень.

И, уже выйдя во двор, я вполголоса добавила:

– А может быть, он солгал и не приедет вовсе.

По крайней мере, я на это надеялась. Пусть даже это разорит меня, ввергнет в нищету, – все равно я упрямо желала того, чтобы он не приехал. Это была глупость, конечно… Потом я решила не думать об этом хотя бы последние несколько часов. Скоро меня подхватит этот вихрь, но, по крайней мере, сейчас я буду спокойна.

С непонятным наслаждением, которого не испытывала раньше, я выкапывала в конце сада землянику для весенней посадки, хотя не знала даже, что будет весной. Я работала быстро, умело – за десять месяцев всему научилась. Несмотря на сырость и приближающийся дождь, мне стало жарко; я сняла чепчик, волосы золотистым дождем упали мне на плечи…

«Ничего, – думала я, – у меня еще есть время… В девять утра пойду переодеваться, а пока закончу с земляникой». Я взглянула на небо, потом на лес. Река и луга к югу были залиты дневным светом, но за холмами уже рокотал гром. Гроза приближалась. Воздух был тяжелый и сырой.

Руки у меня были в земле. Я попыталась тыльной стороной ладони вытереть испарину, выступившую на лбу, и в этот миг увидела рядом с собой ботфорты. Я подняла голову. В ботфорты, высокие, с отворотами чуть выше колен, был обут герцог дю Шатлэ. Он стоял рядом и внимательно смотрел на меня.

Мне сразу стало ясно, в каком нелепом и невыгодном положении он меня застал. Невольная злость подкатила к горлу.

– Я не думала, что вы приедете так рано, – сказала я то, что думала. – Еще не время, не так ли?

– Я полагал, вы меня ждете.

– Я ждала вас к полудню.

Разговор прервался. Нам даже не о чем было говорить – до того мы были чужие. И подумать только, уже нынешней ночью он будет иметь на меня все права. Уж не знаю, каким образом ему удастся преодолеть это взаимное отчуждение, чтобы сделать то, что требует от мужчины самой большой чуткости. Впрочем, это его проблемы, я ничуть не намерена ломать голову. Мне все равно, каким он окажется в этом отношении.

Он первым нарушил молчание.

– Пойдемте, сударыня, я представлю вам своего брата.

– И он увидит меня в таком виде? – спросила я насмешливо.

– Вы моя будущая жена. Какой упрек можно сделать вам после того, как я вас выбрал?

Перед подобным высокомерием я не нашлась что ответить. В конце концов, мне все равно. Я пошла следом за герцогом. Он был нынче в сером сюртуке и белоснежном галстуке, накрахмаленном так, что подпирал подбородок, в серых ботфортах и серых замшевых перчатках. Серую фетровую шляпу он держал в руке, а его черные волосы были сзади связаны тоже серой лентой. Словом, только его рубашка и галстук были белы, в остальном господствовал серый цвет. Даже ради такого дня он не расставался со шпагой, и я подозревала, что в кармане его сюртука лежит пистолет.

Я не спеша вытерла руки о фартук. С огорода мы пришли во двор. На дороге стоял темный дорожный фиакр, не особенно блестящий, но добротный, как раз для бретонских дорог. И я вдруг подумала: пожалуй, им пришлось ехать всю ночь, чтобы прибыть сюда так рано.

– Имею честь представить вам, сударыня, моего брата, виконта дю Шатлэ.

Я взглянула на молодого человека и поразилась: если бы не разница в возрасте, эти братья дю Шатлэ были бы похожи, как близнецы. Абсолютно одинаковый рост, осанка, одинаковые серые костюмы и надменные лица… Пожалуй, младший брат выглядел даже надменнее герцога. По крайней мере, на меня он взглянул крайне холодно и, как мне показалось, не без разочарования. И лишь после этого взгляда мне поклонился.

– Принцесса д'Энен де Сен-Клер, моя будущая жена.

– Очень рад, – произнес виконт. – Меня зовут Поль Алэн, сударыня, я буду свидетелем на вашем венчании.

Я улыбнулась ему как можно лучезарнее, в пику его холодности, граничащей с враждебностью.

– Простите, виконт, – сказала я со всей любезностью, на какую была способна, – не могу подать сейчас вам руку – вы же видите, я вся в земле. Пришлось спешно заканчивать последние работы в огороде.

И, улыбнувшись своему будущему мужу, наверное, впервые в жизни, добавила:

– Надеюсь, господа, вы дадите мне полчаса для того, чтобы привести себя в порядок?

Я ушла в башню, расстроенная донельзя. Поль Алэн, несмотря на то что был примерно одних лет со мной, не понравился мне еще больше, чем герцог. Должно быть, он изрядно разочарован, обнаружив, что Сент-Элуа – это не более чем название, и увидев всю нашу нищету. А чем еще можно объяснить его разочарование? Не может же он осуждать старшего брата лишь за то, что тот женится. Ведь жениться ему и вправду пора – я не знала точного возраста герцога, но мне казалось, ему никак не меньше тридцати пяти.

Храня все эти мысли при себе, я с помощью Маргариты оделась. Платье ниспадало довольно живописными складками, и я в этом своеобразном подвенечном наряде, вероятно, была очень похожа на античную статую. Я даже с горечью подумала о том, что у меня нет подходящего плаща и, если начнется дождь, весь мой внешний вид будет испорчен.

У меня не было ни времени, ни возможности что-то делать с волосами. Я просто, как всегда, уложила пышные локоны на затылке, поправила золотистые завитки у висков.

Потом, набравшись решимости, вышла во двор. Братья терпеливо ожидали меня. Я отдавала себе отчет в том, что герцог, пожалуй, впервые увидит меня в одежде, которая не то что подчеркивает, но, по крайней мере, не затеняет мою красоту, и, честно говоря, ожидала его реакции, хотя бы взгляда. Но реакции, следовало признать, не было никакой. Герцог взглянул на меня так же холодно, как и прежде, и подал мне руку.

– Поедемте, сударыня. В Белых Липах нас ожидает священник и мои родственники. Там мы обвенчаемся.

Помолчав, он добавил:

– Вероятно, вам будет холодно. В фиакре найдется плащ. Ведь найдется, а, Поль Алэн?

Виконт пожал плечами.

– Если не найдется, пожертвуем своими ради удобства дамы.

Но мне было сейчас не до его иронии.

– Вы… вы сказали, что повезете меня венчаться в Белые Липы? – переспросила я настороженно.

– Да. Там есть приходская церковь, и все уже готово.

Я встревоженно переводила взгляд с одного брата на другого. С невероятной силой во мне вдруг проснулись все подозрения. Кто они такие? Приехали, и хотят увезти меня неведомо куда. Я сразу вспомнила все слышанные ранее рассказы о всяких самозванцах и брачных аферистах. Вот, например, известная Анжелика Кауфман, художница, поверила некоему графу, который оказался вовсе не графом и причинил ей массу неприятностей… А сколько еще было подобных историй?

– Господин дю Шатлэ, – сказала я решительно, – я ни шагу отсюда не сделаю, пока не стану вашей женой.

– Что это значит? – спросил герцог.

– Только то, что я не позволю вам увезти меня, пока не буду иметь на руках документа, заверяющего, что мы супруги. Поймите меня правильно, господин герцог. Я не могу уехать неизвестно куда, не имея никаких гарантий.

– Позвольте, что значит неизвестно куда? Я объяснил вам, как намереваюсь поступить!

– Вполне возможно, сударь, – проговорила я. – Но вполне возможно, что и нет.

Братья переглянулись. Герцог внешне оставался совершенно спокоен и владел собой, тогда как Поль Алэн буквально побагровел, услышав мои слова.

– Вы не смеете, мадам, – сказал он с яростью, – говорить так ясно, что не доверяете нам.

Я внимательно взглянула на человека, который вот-вот должен был стать моим деверем. Похоже, он горяч, вспыльчив и дерзок не в меру. Честно говоря, я все-таки предпочитала холодность и самообладание Александра.

– Сударь, – сказала я, обращаясь к Полю Алэну, – я не доверяю вам не больше, чем вы мне, поскольку мы видимся впервые.

Повернувшись к герцогу, я повторила:

– Я желаю венчаться здесь, сударь, или венчания вообще не будет.

– Это ваше условие?

– Да.

– Хорошенькое условие, – проговорил Поль Алэн. – Остается только представить, как отнесется к этому наш отец в Белых Липах. Вы, сударыня, обладаете удивительной способностью заподозрить людей в том, о чем они даже и не думали.

Герцог сделал лишь едва заметный жест рукой, и младший брат умолк, явно не высказав всего, что думал.

– Здесь есть поблизости церковь?

– Да, – сказала я, понимая, что он согласился. – Я проведу вас.

– Кто будет свидетелем с вашей стороны, сударыня?

– Моя горничная, Маргарита Дюпон.

Такой выбор явно был не по вкусу обоим братьям.

– Как вам будет угодно, – сухо сказал герцог.

Я сделала знак Маргарите, и мы отправились в путь.