Текст книги "Жестокое милосердие"

Автор книги: Робин Ла Фиверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

ГЛАВА 20

Я лежу в постели. В голове все еще невнятно гудят голоса царедворцев – вечер в замке был долог. Вроде бы много нового я узнала, но в сущности – совсем ничего.

Дюваль по-прежнему остается для меня загадкой. Если он изменник, как подозревают канцлер и аббатиса, то кому служит?

Он явно ненавидит и д'Альбрэ, и посланника Франции. Но если вдуматься, подобную ярость подделать достаточно просто. А вот таким свирепым защитником, каким он выступает по отношению к сестре, прикинуться куда как сложнее. Я вспоминаю его угрюмо сжатые губы и бешенство в глазах. Да из них чуть искры не летели! Он очень неплохой актер, но это даже для него слишком.

А значит…

А значит, все мои умозаключения рассыпаются в прах.

Остается предположить, что Дюваль на самом деле таков, каким хочет казаться. Верный брат и заступник, готовый костьми лечь, но короновать сестру на герцогство и благополучно выдать ее за сильного человека, способного встать рядом с ней против наседающих французов.

Похоже, что именно таким его видит юная герцогиня.

Сказав себе, что утро вечера мудренее, я закрываю глаза и гоню заведомо бесплодные мысли. И что же? Взамен передо мной возникают два розовых червя в черноте бороды – толстые, мясистые губы графа д'Альбрэ!

Гвилло. Вот кого напоминает мне д'Альбрэ. Несколько постаревшего и разжиревшего Гвилло. Вот почему от его вида и прикосновения меня аж затрясло!

Я широко раскрываю глаза в темноте спальни. Боюсь, нынче ночью меня будут мучить кошмары. Возможно, я, как раньше, увижу перед собой Гвилло, а может, меня ждет нечто новенькое, навеянное знакомством с д'Альбрэ? Поживем – увидим.

Слышу по ту сторону двери слабейший шорох, и сердце пропускает удар, а в голове вспыхивает: Дюваль!..

Тем не менее моя рука ползет под подушку, к стилету. Береженого, как говорится, бог бережет.

– Я-то думал, мы через это уже перешагнули, – раздается в потемках низкий голос Дюваля.

Я отрываю голову от подушки, чтобы определить, где он находится.

– Ты, может, и перешагнул, а вот я – нет пока.

Он ворчит:

– Как же мне это надоело!

Он движется. Угли, не до конца рассыпавшиеся в очаге, помогают проследить его путь от двери к креслу возле окна. Это еще можно перенести. Я совсем не рада его видеть – ну ничуть не рада, ни капельки! – однако спорить с ним все же лучше, чем смотреть поганые сны про Гвилло или д'Альбрэ.

– Зачем ты пришел?

– Исполнить еженощный долг по отношению к юной возлюбленной.

При этих словах я чувствую некий трепет глубоко в недрах своего естества. Что он мог бы означать?.. Я лишь понимаю, что он пугает меня ненамного меньше, чем ночные кошмары.

– Господин мой, я слишком устала для словесных ристалищ.

– И я тоже, – доносится из потемок. – Спи. Я посижу здесь часок-другой, потом уйду.

Я зеваю:

– Так долго?

Он отвечает не без лукавства:

– Надо же поддерживать репутацию.

Я тщетно силюсь понять, что он имеет в виду. Вновь зеваю и щиплю себя: я не хочу пока засыпать.

– Почему твой отец пообещал выдать дочку за графа д'Альбрэ? Невеста, за которой дают в приданое целое герцогство, могла бы рассчитывать на жениха и получше! А он… он же омерзителен!

Дюваль долгое время молчит, но наконец отвечает:

– Отец сделал это от отчаяния, желая спасти то самое герцогство. У него недоставало войск, чтобы остановить французов. Д'Альбрэ согласился вывести в поле свои полки, но поставил условие.

– Потребовал руки герцогини!

– Вот именно. Потребовал себе на ложе мою сестру.

Я попросту не нахожу слов. Оказывается, продают не только крестьянских девчонок вроде меня, но и знатных особ, разница только в цене. Меня продали за три сребреника, Анну – за герцогство, а в остальном никакой разницы нет.

– Вероятно, отец полагал, что проживет еще долго и сможет как-нибудь предотвратить этот брак, – говорит Дюваль. – По крайней мере, мне нравится так думать.

В его голосе звучит глубоко запрятанная боль, и я понимаю: он ощущает то давнее предательство так же остро, как я.

– Я не сомневаюсь, что ты прав, господин мой, – произношу тихо.

Откуда у меня вдруг появляется это желание утешить его?

– Знаешь, – говорит он, – я однажды поклялся: пусть д'Альбрэ ревет во все горло и грозит самыми страшными карами, а сестренку он получит только через мой труп!

Я против воли восхищаюсь Дювалем. Вот бы его папаша-герцог выказал хоть половину такой заботы о дочурке!

Установившаяся между нами кратковременная идиллия кажется мне подозрительной, но, к счастью, задерживается ненадолго.

– Хватит вопросов, Исмэй, – говорит Дюваль. – Не то я придумаю верный способ заставить тебя умолкнуть!

Я сразу вспоминаю беспокоящую игру, которой мы прошлой ночью с ним занимались. В его голосе звучит веселье, и я начинаю подозревать, что он думает о том же. Проверять как-то не хочется. Я устраиваюсь под покрывалами и закрываю глаза. Уверена, что не смогу уснуть, пока Дюваль сидит в комнате, но попытаться обмануть его можно. Вдруг поскорее уйдет?

…Я заперта в погребе у Гвилло. Моя щека прижата к полу, мои ноздри обоняют земляной запах. Что-то наваливается сверху, еще глубже вдавливая меня в грязь. Я выворачиваю шею и вижу над собой Гвилло. Он мерзко улыбается и теребит завязки ширинки. Навалившаяся тяжесть все невыносимей, мне заводят за спину руки, вот-вот кости затрещат! Кто держит меня? Волосы падают на лицо, но я вижу глаза: тусклые черные глаза графа д'Альбрэ! Его толстые длинные пальцы задирают мне юбку, пока Гвилло хохочет в потемках. Я извиваюсь и бьюсь, силясь сбросить его, но он лишь сильней выкручивает мне руки и вновь прижимает к земле. «Нет!..» – кричу я. Кое-как высвобождаю одну руку и скребу пальцами землю, пока не отыскиваю рукоять припрятанного кинжала. Я тотчас хватаю его и, перекатившись, всаживаю клинок в горло д'Альбрэ.

Он отвечает жутким ругательством. По моей руке течет горячая кровь. Я ухожу из его захвата, отбрасываю волосы с лица.

…И вижу Дюваля, сидящего на кровати. Он смотрит на меня, держа руку у воротника, и между пальцев сочится кровь.

А я сжимаю в ладони рукоять кинжала.

– Боже правый, – произносит он. – Я всего лишь пытался тебя разбудить! Ты так кричала во сне.

– Еще чего, – отпираюсь я.

И смотрю то на его шею, то на свой клинок.

– Я тебя будил, а ты пырнула меня!

Дюваль вне себя, и я его не виню.

– Проклятье! – вырывается у меня.

Я стряхиваю остатки сна, и меня охватывает раскаяние. Бросаю кинжал на постель и выпутываюсь из покрывал. Вижу, что Дюваль старается не замарать их кровью. Я бросаюсь к умывальнику и смачиваю полотенце холодной водой.

– Дай посмотрю, – прошу я, возвращаясь к нему.

– Кажется, ничего серьезного, – говорит он, приподнимая подбородок и подставляя мне шею. – А вот любимую рубашку я погубил.

Я бережно вытираю его шею и ключицу:

– Нечего подкрадываться ко мне, когда я сплю.

– Ты всхлипывала и кричала. Если я правильно понимаю, тебе снилось что-то очень доброе и хорошее и ты предпочла бы досмотреть сон до конца?

Тут я вспоминаю кошмар, и мне становится жарко.

– Нет, – уступаю я. – Нет, пожалуй. – Я уже стерла с его шеи почти всю кровь: рядом с ключицей пролегла царапина в два дюйма длиной. – Ну надо же, промазала, – бормочу я. – Надо больше упражняться!

Дюваль разражается смехом:

– Ты промазала только потому, что била спросонья, да и я довольно увертлив.

Он умолкает, и я очень остро осознаю, в какой несообразно интимной позиции мы с ним оказались. Мы сидим на постели, соприкасаясь коленями. Моя ладонь лежит у него под горлом, и я слышу, как уверенно стучит его сердце. Глаза Дюваля, темные в ночи, не отрываются от моего лица.

Пытаясь справиться с неловкостью, я отнимаю полотенце от его шеи и сворачиваю его. В моей ладони еще отдается биение его сердца.

– Не хочешь рассказать, что тебе снилось? – спрашивает он. – Легче станет.

Негромкий голос полон сочувствия и приязни. Вот так у людей самое сокровенное и выпытывают.

– Я… не помню. Все уже рассеялось.

– Лгунишка, – произносит он до того тихо, что я не уверена, услышала или мне померещилось. На всякий случай я не поднимаю взгляда от окровавленного полотенца.

Какое-то время мы молчим, потом Дюваль снова подает голос.

– Дальше я сам, – говорит он.

И забирает у меня полотенце, по ходу дела коснувшись моих пальцев своими. Потом он встает, оставляя меня одну на кровати. Тепло его крепкого тела больше не спасает от ужасов, которые мне могут присниться.

Я вдруг чувствую себя очень несчастной, хотя сама толком не пойму отчего. Я обхватываю себя руками:

– Мне жаль, господин мой. На самом деле я вовсе не хотела поранить тебя.

Произнеся это, я сама удивляюсь: ведь чистую правду сказала! И это при том, сколько сил я положила, пытаясь избавиться от него!

Он вдруг улыбается в темноте.

– Тот, кто заводит интрижку с убийцей вроде тебя, должен быть готов к ласкам острого лезвия. Спокойной ночи, Исмэй!

И он выходит за дверь, а я падаю обратно в постель. Что со мной происходит? Что снедает меня, нестерпимый жар или холод?.. Ничего понять не могу!

Наутро Луиза входит ко мне, как-то по-особому улыбаясь. В руках у нее кувшин горячей воды. После ухода Дюваля я так и не заснула, и она застает меня вполне бодрствующей.

– Доброе утро, дорогая!

– Доброе утро, Луиза! – Я потягиваюсь и вылезаю из-под одеяла. Мое полотенце унес Дюваль, так что вместо обтирания я зачерпываю воду горстями и плещу на лицо. – Мои вещи не привезли? – спрашиваю я, торопливо промокая руки и лицо подолом рубашки.

– Нет, барышня, еще не привезли, – отвечает она, расправляя покрывала.

– Значит, придется сегодня надевать темно-серое платье.

Луиза молчит, и я оглядываюсь. Мортейн милосердный! Она рассматривает кровавый потек на простыне! Могу представить, что она себе вообразила.

Делая вид, будто ничего не произошло, я спешу в гардеробную. Луиза присоединяется ко мне, на лице материнская забота.

– Госпожа в самом деле уверена, что хорошо себя чувствует и готова к дневным трудам? Может, еще воды принести? Или приказать, чтобы ванну наполнили?

– Спасибо, – говорю я. – Никогда еще не чувствовала себя так отменно!

Пожилая женщина гладит меня по руке.

– Все будет хорошо, – понизив голос, обещает она. – Поверь, эта боль ненадолго.

Тут я окончательно убеждаюсь: увидев кровавое пятно на простыне, она сделала именно тот вывод, которого я страшилась больше всего. Я жарко краснею.

Докажи теперь кому, что мы с Дювалем не любовники!

ГЛАВА 21

Дюваль завтракает в зимней гостиной. Я вхожу, и слуга пододвигает мне стул. Я чопорно сажусь. Мне стыдно оттого, что Дюваль видел, как я плачу, напуганная дурным сном, словно дитя малое. А еще я никак не могу забыть его кожу, которой касалась пальцами, когда я промывала ему царапину. И очень боюсь, что вся смесь чувств ясно отражается у меня на лице.

Он вежливо осведомляется:

– Как спалось?

Я рискую бросить на него взгляд: это что, насмешка? Но в глазах у него никакого злорадства, только забота, и она кажется мне искренней.

Я могу увернуться от удара и отвести от себя нож. Я знаю двенадцать способов спастись от удушающего захвата или гарроты. Но доброта? От доброты у меня нет обороны. Я беззащитна против нее.

– Спала сном младенца.

Произнося эту наглую ложь, я подчеркнуто рассматриваю его ворот.

Дюваль разглаживает складочку на стоячем воротнике, который он предпочел в это утро:

– Чего доброго, введу при дворе новую моду!

Я вздергиваю подбородок и проглатываю извинения. Нет уж! Сам виноват! Нечего прокрадываться в мою спальню посреди ночи.

– Я еще не получала никакой весточки от настоятельницы, – говорю я ему. – А тебе канцлер Крунар не писал?

Его лицо мгновенно становится очень серьезным:

– Нет, а с чего бы ему писать?

Я пожимаю плечами и беру грушу с большого деревянного блюда:

– В Геранде уже три дня. Настоятельница отправила меня сюда в такой спешке, что я, право, удивляюсь, почему от меня до сих пор не потребовали послужить святому.

Дюваль откидывает голову и хохочет:

– Ну и кровожадна ты, как я погляжу.

Я разрезаю грушу. Золотистая шкурка легко распадается под ножом. На тарелочку капает ароматный сок.

– Кровожадность тут ни при чем. Если я чего и жажду, так только потрудиться ради Мортейна. Меня ведь именно для этого сюда и прислали.

– Тоже верно, – соглашается он.

– Что у нас на сегодня намечено?

Он слегка поднимает бровь:

– Что касается меня, то ко двору прибыл посыльный, ждет встречи со мной.

Моя рука с ножиком замирает в воздухе.

– Кто он?

– Не знаю пока. Не пожелал назваться, лишь повторяет, что будет говорить только со мной. Поэтому ты останешься здесь. Полагаю, найдешь, чем заняться.

Я крепко сжимаю маленький нож:

– Господин мой, я неплохо умею прятаться. Не помешаю тебе нисколько.

– Да, но я обещал гонцу встречу один на один. Я не могу отступить от данного слова.

Я снова режу грушу. Длинные ломтики получаются идеально ровными.

– Помнится, аббатисе ты тоже кое-что обещал.

– Но я же не говорил, что ты не узнаешь, какое послание он привез. Я всего лишь пообещал ему встречу без свидетелей. И кстати, ты сама мне о многом не… Боже милостивый!

Я встревоженно поднимаю глаза:

– Что такое?

Он указывает на мою тарелочку:

– Ты же вроде резать ее собиралась, а не потрошить!

Оказывается, я превратила грушу в тонкие ленточки.

Откладываю нож и тянусь за куском хлеба.

– Если жаждешь действия, – говорит Дюваль, – я велю кому-нибудь из конюхов устроить тебе верховую прогулку. Или можешь заняться, – он поводит рукой в воздухе, подыскивая какое-нибудь «приличное» девичье занятие, – например, вышиванием.

Я холодно смотрю на него:

– Терпеть не могу иголки. – И после паузы добавляю: – Если только не нужно их втыкать в основание черепа.

Уголки его губ ползут вверх, и я, затая дыхание, жду: опять рассмеется? Но он не смеется, и это некоторым образом разочаровывает меня.

– Тогда, – говорит он, – почитай труд по истории, их много у меня в кабинете. И вообще, в обители тебя должны были научить, чем при случае занять утро. Вот и используй свой навык!

С этими словами он поднимается и уходит, оставляя меня жевать расчлененную грушу и тихо кипеть.

Итак, мне приказано сидеть и ждать, словно я собака какая! Кто, спрашивается, отвечает за мое святое служение, я или он? Помимо прочего, матушка настоятельница наверняка захочет узнать, что там у них за тайная и срочная встреча. Раз он не желает допустить меня к ней, значит замышляет обман! Ведь, когда все произойдет, я буду вынуждена верить ему на слово!

Я решительно встаю и иду разыскивать свой уличный плащ.

Я пускаюсь в дорогу пешком. Если брать на конюшне лошадь, только зря время потрачу, да и лишнее внимание привлекать незачем. Я ведь не знаю, насколько слуги Дюваля верны своему господину и как далеко они способны зайти, претворяя в жизнь его волю.

Утренний воздух свеж и прохладен; лавочники Геранда только-только распахивают ставни. Прилежные служанки и домохозяйки идут за припасами на рынок. Никто не обращает на меня никакого внимания.

Достигнув дворца, я без особого труда проникаю вовнутрь. Придворные, вельможи и разного рода просители входят и выходят, как им заблагорассудится. Кроме того, я подозреваю, что стража запомнила меня со вчерашнего вечера, хотя полной уверенности нет.

А вот как я собираюсь выследить Дюваля и его таинственного визави, это уже вопрос посерьезнее.

Некоторое время я стою в просторной прихожей, пытаясь мысленно воссоздать план дворца. Начиная более-менее понимать, где тут что, я припоминаю слышанное о личных покоях Дюваля. Спорю на что угодно – встреча назначена именно там!

Я прошу часового указать мне направление и торопливо поднимаюсь по лестнице. Дворец много больше деревни, в которой я выросла, и несоизмеримо запутанней. Сколько тут коридоров и закоулков, а дверям и вовсе счета нет! Вскоре я оставляю попытки самостоятельно что-то найти и останавливаю пробегающего мимо мальчишку-пажа. Даю ему монетку за услугу и еще одну – за обещание крепко держать язык за зубами, и мальчик провожает меня до самой двери.

Некоторое время я стою перед ней. Прихожей здесь нет, дверь на виду у всякого, кому вздумается сюда заглянуть. Просто так ухом к ней не прижмешься. Я перехожу к другой двери, расположенной чуть правее, и устремляю за нее все свои чувства, проверяя, нет ли там кого.

Судя по всему, комната пуста. Я проникаю внутрь и на цыпочках спешу к стене, отделяющей ее от покоев Дюваля. Прикладываю к стене ухо, но каменная кладка слишком толстая, а мужчины разговаривают, предусмотрительно понизив голос. Я принимаюсь изучать комнату. Здесь полно прекрасной мебели и шпалер, но они мне без надобности. А вот окошко, выходящее во внутренний дворик, это уже кое-что! Я высовываюсь и вижу, что в комнате Дюваля тоже есть окно. Прекрасно! Стекло пропускает звук легче, чем камень!

Убедившись, что во дворике никого нет, я снимаю плащ, чтобы не запутаться, и выбираюсь на карниз. Дюйм за дюймом ползу я вперед, пока мои пальцы не касаются деревянной рамы окошка Дюваля. Я пластаюсь по стене, чтобы меня не заметили изнутри, и все мои усилия оказываются вознаграждены. Я хорошо слышу голос Дюваля, чуть приглушенный, но вполне различимый:

– Если вы не можете мне сказать, кому служите, нам больше нечего обсуждать.

Его тон холоден и тверд, точно камень у меня за спиной.

– Вы не хуже меня знаете, что при дворе герцогини слишком мало по-настоящему верных людей, – отвечает его собеседник. – Слишком многие подвергнутся опасности, если имя моего сеньора коснется посторонних ушей.

– Вы полагаете, что я прямо так и помчусь на встречу с вашим таинственным господином? А если вы меня в ловушку заманиваете?

– Вы вольны выбрать такое место и время встречи, которое даст вам все преимущества. Он хочет сделать вам предложение, – тут мне кажется, что человек улыбается, – которое, по его мнению, вы должны найти весьма интересным.

Повисает молчание. Дюваль обдумывает услышанное, вероятно, взвешивает возможный риск. Мой слух обращен в комнату за стеной, глаза же безостановочно обшаривают дворик внизу. Пальцы на руках и ногах онемели от утреннего холода, но я нипочем не слезу с карниза, пока Дюваль не примет решения!

– Почему вы обратились ко мне? – спрашивает он наконец. – Почему ваш господин не послал вас ни к канцлеру, ни к кому-нибудь из опекунов герцогини?

– Потому, – отвечает посланец, – что кровные узы держат прочней самой толстой золотой цепи. Мой сеньор полагает, что вы более всех печетесь о благополучии молодой герцогини.

А интересно он рассуждает, этот таинственный господин! Может, его слова – всего лишь пустая лесть? Или он лично знает Дюваля?

В комнате снова воцаряется тишина. Собеседники изучают и оценивают один другого, как в поединке. Я же только не приплясываю от нетерпения. Ну скажи хоть что-нибудь определенное, Дюваль! И я уберусь отсюда, покуда никто не обнаружил меня!

– Что же, – говорит он наконец. – Я согласен переговорить с вашим сеньором и выслушать его предложение. Скажите, где вы остановились, я выберу время и место встречи и дам вам знать.

Итак, они договорились. Вполне удовлетворенная, я отнимаю пальцы от оконной рамы и разминаю их, чтобы вернулась кровь. Потом очень медленно, боясь поскользнуться на занемевших ногах, крадусь туда, откуда пришла. Суставы плохо гнутся от холода. Я наполовину влезаю, наполовину валюсь назад в комнату и беззвучно притворяю ставни. Хватаю брошенный плащ и быстренько растираю ладони. Надо убираться отсюда, пока они не кончили беседу и Дюваль меня не застукал!

Поспешив к двери, я чуть приотворяю ее, осторожно выглядываю в щелочку. Вот это да! Под дверью Дюваля торчит мадам Иверн!

Знаю, что Дюваль хотел сохранить в тайне свою встречу с посланцем, но подозрения, которые я питаю в отношении этой женщины, заставляют меня выйти в коридор, предварительно напустив на себя встревоженный вид.

– Мадам Иверн? – окликаю я ее этаким дрожащим девическим голоском.

Она вздрагивает от неожиданности и оборачивается:

– Госпожа Рьенн? Что вы здесь делаете?

На ее прекрасном лице настороженность.

Я озираюсь, якобы растерянно:

– Я искала покои господина Дюваля и вот… заблудилась. Один лакей направил меня в этот коридор, но я… забыла, в которую дверь он сказал постучать.

Напряжение отпускает ее, она снисходительно улыбается:

– Идемте, милочка. – Она берет меня под локоток и увлекает по коридору прочь от обеих дверей. – Известно ли вам, кстати, что лучший способ потерять мужчину – это следить за ним? – Она похлопывает меня по руке. – Рада поделиться с вами секретами нашего ремесла!

Я была бы рада разочаровать ее в отношении «нашего ремесла», но нельзя. И не больно-то я доверяю ее неожиданному великодушию.

– Мадам, вы слишком добры.

В моем голосе не должно быть ни намека на иронию, и это удается. На самом деле мне даром не нужны наставления в том, как быть хорошей куртизанкой, да еще от мамаши Дюваля, но раз уж так вышло, почему бы не обратить этот разговор к своей выгоде и не разузнать еще хоть немножко о своем якобы возлюбленном господине?

Тут я вспоминаю, как помертвело от горя его лицо в ту ночь, когда у них случилась ссора, и становится стыдно – я как будто в открытую рану палец запустить собралась. Твердо напоминаю себе, ради чего меня сюда прислали. Матушка настоятельница вряд ли похвалит, если я пойду на поводу у столь некстати пробудившейся совести!

Между тем госпожа Иверн, не обращая никакого внимания на придворных, разгуливающих в большом зале, ведет меня в укромный уголок и усаживает. Мы здесь одни, и она окидывает меня внимательным взглядом.

– Итак. – Она изящным движением складывает на коленях холеные руки. – Откуда же ты появилась, дитя, и как вышло, что ты встретила Гавриэла?

Я опускаю глаза: сельской простушке положено нервничать, когда ее расспрашивает такая высокопоставленная особа, – и принимаюсь терзать пальцы.

– Наша семья очень скромного происхождения, мадам, вы наверняка о нас даже никогда и не слышали.

Она величественно кивает, но ее улыбка насквозь фальшива.

– Так при каких же обстоятельствах вы познакомились?

В обители нам прочно внушили, что самая убедительная ложь есть та, в которой больше всего правды.

– В таверне, – отвечаю я, – около Бреста.

Я не слишком доверяю Дювалю, но его матушке не верю ни на ломаный грош, а потому не собираюсь преподносить ей на тарелочке все секреты.

Она бледнеет и отшатывается, словно я ударила ее по лицу:

– Только не говори мне, что состояла там в услужении!

– Ни в коем случае, мадам, – отвечаю без намека на улыбку. – Я проезжала теми местами, путешествуя по семейному делу.

Я прямо-таки вижу, как она мысленно просматривает карту Брестского побережья, силясь сообразить, какая нужда могла привести туда ее сына. Еще миг, и прекрасное лицо вновь становится безмятежным.

– Прости мне эти расспросы, – произносит она. – Мой сын уже давно живет своей жизнью. Я просто терялась в догадках, не зная, как объяснить твое неожиданное появление.

Я удивленно округляю глаза – сама невинность.

– Но, мадам, я же вижу, что между вами прискорбное отчуждение. Быть может, он просто не рассказывает обо всех своих увлечениях.

Я действительно наступила на больную мозоль. Вежливая улыбка пропадает, рот готов раскрыться в отповеди, достойной рыночной торговки, но в это время к нам подходит слуга с подносом и предлагает сдобренное пряностями вино. К тому времени, когда он удаляется, Иверн успевает взять себя в руки.

Я беру бокал, она же резко меняет тему:

– Тебе следует знать, что мужчины не все одинаковы. Когда имеешь дело с таким, как Гавриэл, нужно проявлять побольше гордости и ни в коем случае не бегать за ним. Кто-нибудь другой счел бы подобный избыток внимания очаровательным, он же скорее сочтет его удушливым.

Ее голос очень ласков, но слова попросту режут: это лезвие, смазанное медом. Если Дюваль когда и сочтет меня «удушливой», то разве только в момент, когда я прижму к его лицу подушку и предам его дух в справедливые руки Мортейна. Эта мысль несколько утешает меня.

Она чуть хмурится и продолжает свои наставления:

– Ну вот скажи, откуда забрела в твою глупенькую головку мысль последовать за ним сюда, причем именно сегодня? Неужели у вас, селянок, принято так себя вести?

– Мадам, но я за его милостью вовсе даже не бегала! Я хотела всего лишь записочку ему передать! Ее принесли, когда его милость уже уехали, вот я и решила.

Она в шутливом ужасе вскидывает ладони:

– Ты его любовница, но ни в коем случае не служанка! Не пытайся следовать за ним, как собачка за любимым хозяином!

Мои пальцы стискивают ножку бокала. Как хорошо, что он сделан из серебра! Стеклянный, пожалуй, я сейчас раздавила бы. С этой женщиной с ума сойти можно!

– Мадам, уверяю вас…

– Милочка, для тебя я просто Антуанетта, договорились? Уверена, скоро мы станем добрыми подругами!

– Вы думаете, это хорошая мысль? Учитывая охлаждение между вами и вашим сыном.

Тень ярости омрачает ее лицо, но лишь на миг.

– Быть может, – говорит она, – именно ты и поможешь нам заново навести мосты.

Я ставлю бокал на столик и смотрю на мадам Иверн самыми что ни на есть невинными глазками.

– Так вот, значит, почему вы его там искали! Хотели с ним помириться?

Она не может скрыть раздражения и принимается обшаривать глазами зал, словно желая отвлечься. Я вижу, как ее лицо внезапно смягчается, а глаза в самый первый раз загораются искренним чувством.

– Дорогой мой! – с явным удовольствием окликает она кого-то. – Подойди скорее сюда, я хочу кое с кем тебя познакомить!

К нам подходит высокий, стройный мужчина. У него точеное лицо и темные глаза. Он определенно слишком юн, чтобы быть ее любовником, и все же она называет его «дорогой мой». Он смотрит на меня – опасливо, изучающе – и наклоняется поцеловать мадам Иверн в щечку.

– Исмэй, – произносит она, – я рада представить тебе моего сына, Франсуа Авогура. Франсуа, это Исмэй, новая подруга Гавриэла.

Не знаю, слышал ли он о новой подруге старшего брата, – по его лицу ничего сказать невозможно. Он галантно целует мне руку:

– Очарован вами, госпожа. Все, с кем дружит мой брат, становятся и моими друзьями.

Я бормочу какую-то подобающую чепуху. Мадам Иверн похлопывает по сиденью подле себя:

– Присядь, побудь с нами, мой милый.

– С удовольствием. – Франсуа устраивается рядом с матерью, оказываясь таким образом напротив меня. – Могу ли я противиться двум прекраснейшим дамам этого двора?

Мне бы сейчас презрительно закатить глаза, но вместо этого я этак по-девичьи поглядываю на него из-под ресниц.

– Подруга Гавриэла еще не привыкла к таким изящным манерам, Франсуа. Она слишком долго прожила в глуши. Твой брат занят важными делами, так почему бы тебе не сопроводить Исмэй? Она первый раз оказалась одна во дворце.

Я встречаю взгляд его ясных карих глаз.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, юная госпожа.

– Вы слишком добры, – тихо и смущенно произношу я.

Кажется, меня уже приняли в семью! Полагаю, они спят и видят, как бы выведать секреты Дюваля. Ну что ж, я тоже не отказалась бы узнать их подноготную.

– Мой сын родился и вырос при дворе, – говорит мадам Иверн. – Он станет вам надежным и верным лоцманом в этих непредсказуемых водах.

– Но господин Дюваль, наверное, тоже сможет, – отнекиваюсь я.

– Дюваль сможет что? – интересуется знакомый низкий голос.

– Гавриэл! – Голос мадам Иверн полон радости, столь же фальшивой, как и все ее сердце. – Какой приятный сюрприз! А мы тут с твоей подругой понемногу знакомимся. Что за прелестное существо!

На мое плечо опускается тяжелая теплая ладонь. Дюваль наклоняется и целует меня в макушку. Я теряю дар речи.

– Милая Исмэй, – говорит он, – я, конечно, очень рад тебя видеть, но что ты тут делаешь?

Проклятье! Я так увлеклась состязанием в остроумии с мадам Иверн, что не удосужилась придумать никакого достойного объяснения своему появлению при дворе!

– Она любезно приняла мое приглашение, Гавриэл, – искоса глянув на меня, отвечает мадам Иверн. – Видишь ли, я решила, что нам пора познакомиться поближе!

На миг рука Дюваля болезненно сдавливает мое плечо, потом он отпускает меня. Не знаю уж, как ему удается подпустить иронии в формальный поклон, но – удается.

– Великодушие моей достопочтенной матушки поистине не знает границ. – Тут он обращает взгляд на меня. – Идем, радость моя, я как раз покончил с делами.

Он подхватывает меня под локоть и ставит на ноги, после чего, не удостоив свое семейство лишнего взгляда, ведет прочь.

Дюваль явно рассержен. Я вижу это по глазам, да и воздух вокруг него прямо-таки потрескивает грозовыми разрядами. Однако к раздражению примешивается что-то еще, и это что-то удивительным образом похоже на страх.

– Это что, одно из наставлений, которые тебе дали в монастыре? – произносит он сдавленным от ярости голосом. – Попасться на глаза моему брату и предложить ему себя?

– Нет, господин мой, – отвечаю с холодком.

А сама думаю: лишь потому, что аббатисе подобное в голову не пришло!