Текст книги "Антанта и русская революция, 1917-1918"

Автор книги: Роберт Уорт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Если Рут не понимал действительного состояния общественного мнения в России, то, следовательно, проявил политическую проницательность, еще 17 июня предложив Государственному департаменту единственное средство, которым можно было бы изменить это мнение, – широкомасштабную пропагандистскую кампанию. Он потребовал немедленно выделить 100 тысяч долларов и предположил, что на проведение кампании потребуется минимум 5 миллионов. В том же послании он охарактеризовал русских как «школьный класс, состоящий из ста семидесяти миллионов человек, которые только начинают учиться, как быть свободными». «Им нужно поставлять обучающие материалы, которые применяются в детском саду», «они простодушные, добрые, хорошие люди, но с помраченным и ослепленным рассудком», добавлял он. Это высокомерное, хотя и беззлобное, отношение к русским выражало типичное мнение некоторых членов делегации – мнение, которое один русский явно антибольшевистской ориентации назвал «во многом похожим на отношение миссионеров, снисходивших до племени погрязших в невежестве дикарей на каком-нибудь острове в Тихом океане, которые стремились принести им благословение цивилизации белых людей и с огромным удовлетворением делали лестное для себя наблюдение, что Господь создал их из другой глины, чем эти бедные создания, которых они обращали в свою веру».

Только 27 июня Лэнсинг прислал ответ на депешу Рута, лишь в конце телеграммы осторожно заметив, что «вопрос подвергается тщательному изучению». Тем временем Мак-Кормик, Бертрон и Рут вложили больше 30 тысяч долларов собственных средств в расходы поначалу пропагандистской кампании. Речь Рута от 15 июня была отпечатана тиражом миллион экземпляров за счет Британии и Франции, а на дополнительные средства были напечатаны полмиллиона экземпляров речей Вильсона. Германия тратит «по меньшей мере миллион долларов ежемесячно для того, чтобы овладеть сознанием русских», предупреждал Рут в одном из своих призывов о поддержке. Бертрон послал от себя телеграмму Мак-Эдоу. В ответ на эти телеграммы было сообщено, что уже потраченные ими на пропаганду средства будут признаны, но что вопрос о дальнейшем выделении средств все еще «внимательно изучается».

9 июля, не получив еще ответа, делегация покинула Петроград, отправляясь в обратное путешествие. Рут был раздражен задержкой ответа на свои послания и считал, что, находясь в Вашингтоне, сможет подтолкнуть правительство к действиям. В телеграмме Лэнсингу от 10 июля он выразил удовлетворение достигнутыми миссией результатами. Стабильность правительства вскоре, в июле же, была подвергнута серьезному испытанию, и все же Рут заключал, что «ситуация определенно более обнадеживающая и стабильная, чем в момент нашего прибытия». За время обратного пути делегаты составили предварительный вариант официального отчета о виденном, который отражал их общее заключение, что миссии «удалось до определенной степени повлиять на положение в России нравственным авторитетом ста миллионов населения Соединенных Штатов… и придать силу и уверенность тем элементам российского населения, которые борются за порядок и результативное ведение войны».

Прибыв в Вашингтон, делегаты думали, что их сразу примет президент. Но он явно не торопился, и, когда наконец делегацию пригласили в Белый дом, он казался слегка нездоровым и избегал говорить о предполагаемой пропагандистской кампании. Позднее Рут признался в своем подозрении, что Вильсон даже не читал их депеш. Вместе с тем президент проявил хорошую осведомленность о положении в России и пригласил Рута посетить его позднее. В последних числах августа Вильсону был представлен еще один доклад с тщательно разработанным планом пропагандистской кампании. Во время окончательного разговора с Рутом, Мак-Кормиком и Моттом в Белом доме, состоявшегося 30 августа, стало очевидным недоверчивое отношение президента к идее кампании. Эта идея, хотя и без подробностей, была вновь поднята через несколько месяцев, и снова была предпринята попытка провести видоизмененную пропагандистскую кампанию в России – уже под юрисдикцией Комитета общественной информации. Однако момент, когда еще можно было рассчитывать с помощью устного и печатного слова предотвратить захват власти большевиками и заключение сепаратного мира, оказался уже упущен.

В то время, когда в России находилась американская миссия, в Соединенные Штаты прибыла российская делегация во главе с профессором Борисом Бахметьевым, помощником министра торговли и промышленности, который должен был занять пост посла до назначения постоянного дипломатического представителя. Этот пост оставался вакантным с апреля, когда из-за сочувствия царскому режиму посол Георгий Бахметьев (однофамилец Бориса Бахметьева) ушел в отставку. Набоков, который занимал в Лондоне аналогичное положение, отказался покинуть свой пост, но, по-видимому, настолько отдалился от своих монархических взглядов, что даже критиковал Временное правительство за то, что оно не использовало все возможности для достижения идеологической близости между двумя странами. Они ничего не сделали, жаловался он, лишь заменили в Вашингтоне одного Бахметьева на другого.

Это суждение чрезмерно резко, поскольку в состав русской миссии входил не только новый посол, но и большое число правительственных и военных должностных лиц, которые, если и не были затронуты демократической горячкой, по меньшей мере старались произвести такое впечатление. Фактически этот визит имел целью выразить «признательность Временного правительства за инициативу, предпринятую могущественным союзником в официальном признании демократического режима, установившегося в России». На деле столь представительная делегация преследовала более важные цели, чем просто обмен любезностями. Соединенные Штаты уже предоставили крупный кредит на закупку военной техники, и приблизительно сорок пять человек из составлявших делегацию были торговые посредники, технические и финансовые специалисты, представители армии и флота, которые должны были эффективно распределить полученные средства и те, на которые втайне рассчитывали в будущем.

15 июня делегация прибыла в Сиэтл и отправилась в Вашингтон. Ее встречали Лэнсинг и другие правительственные чиновники, которые повезли русских по городу, где на улицах миссию горячо приветствовало население. На следующий день Бахметьев был принят президентом и сделал для прессы большое заявление, в котором подчеркнул общие цели двух стран, выразил уверенность в прочности Временного правительства и пообещал, что Россия будет сражаться плечом к плечу со своими союзниками до тех пор, пока «не будут уничтожены германские автократические принципы». 23 июня делегаты были приняты палатой представителей конгресса, где выступление Бахметьева часто прерывалось алодисментами. Палата была особенно удовлетворена его горячими заверениями, что Россия не рассматривает возможность заключения сепаратного мира. Подобный же прием был устроен делегации 26 июня на заседании сената. Бахметьев не повторил буквально свою речь, произнесенную в палате представителей, но смысл ее был тот же, он еще раз заверил, что «Россия с негодованием отвергает даже мысль о сепаратном мире». Обе палаты конгресса единодушно приняли резолюцию с пожеланиями успехов новой республике и выражающую «серьезную надежду конгресса, что демократия и самоуправление принесут народу России то огромное процветание, прогресс и свободу, которые они принесли американскому народу». 5 июля Бахметьев нанес президенту официальный визит и в соответствии с дипломатическим протоколом вручил ему свои верительные грамоты. Он произнес короткую речь в духе своих прежних, и Вильсон отвечал в своем обычном стиле, воздавая дань институтам свободы, высоко оценив Временное правительство за его усилия добиться того, чтобы Россия «заняла принадлежащее ей по праву место среди великих свободных наций земного шара».

Российская делегация направилась в Нью-Йорк, где ее с энтузиазмом встречал народ, забрасывая серпантином. Новый посол много выступал с речами, излучая патриотизм и оптимизм. Триумфальный тон взаимных поздравлений был подпорчен только раз, когда недружелюбно настроенные демонстранты прервали массовый митинг на Медисон-сквер-гарден, где выступал Бахметьев. Были силой удалены несколько особо ретивых господ, и спустя десятиминутный перерыв митинг продолжился. После напряженного раунда торжеств члены делегации приступили к более серьезной работе. Посол возглавил переговоры относительно военных займов и наблюдал за заключением членами делегации сделок по закупкам. К моменту ноябрьской (Октябрьской) революции из выделенного полумиллиарда долларов кредита было израсходовано чуть меньше половины.

Делегации Рута и Бахметьева более ясно, чем миссия союзнических социалистов, показали властные притязания лидеров либеральной буржуазии и их непреклонную веру в добрую волю, патриотизм и демократический идеализм как средства удержать русский народ в войне, которую он уже ненавидел. Например, когда Бахметьев заверял своих слушателей, что только небольшая группа прогермански настроенных экстремистов выступает против политики Временного правительства, он вовсе не намеренно искажал ситуацию, а только совершенно добросовестно выражал «здоровое» мнение каждого честного патриота из числа союзников, будь то радикал, как Керенский, или консерватор, подобный Руту. Каждый, кто решался выразить противоположное мнение – а были и такие предсказатели грядущего мрака, – немедленно подпадали под подозрение в пораженческих настроениях, если не в более предосудительных взглядах.

Несколько иной по характеру миссией, потому что она прошла практически без публичных фанфар, стала поездка в Соединенные Штаты делегации морских офицеров во главе с адмиралом Александром Колчаком, командующим Черноморским флотом, который позднее, во время Гражданской войны, стал вождем Белого движения. Во время визита миссии Рута адмирал Гленнон и его коллеги совершили поездку в Севастополь, где располагалась Черноморская морская база, и встретились с Колчаком, который только что оставил свой пост под давлением взбунтовавшихся матросов. Будучи убедительным оратором, Гленнон сумел успокоить матросов, но ему не удалось устранить их протесты против Колчака. Русский адмирал вместе с американцами вернулся в Петроград и, очевидно, произвел очень благоприятное впечатление, поскольку Гленнон пригласил его навестить Соединенные Штаты. Предложение главным образом было жестом доброй воли с неопределенной мыслью использовать знания и опыт Колчака в американской морской экспедиции за овладение турецкими проливами. Сначала Временное правительство отнеслось к этой идее весьма прохладно, но когда сам Рут обратился по этому вопросу к Керенскому, неохотно было дано разрешение. Ходили слухи, что Колчака назначат командовать флотом Соединенных Штатов, и американского военно-морского атташе в Петрограде забросали прошениями русские морские офицеры, которые стремились сменить внушающую им отвращение революционную обстановку на службу за границей. Фрэнсису и Колчаку с целью замять скандал пришлось публично опровергнуть эти слухи как неверные.

Адмирал с группой из четырех офицеров покинул Россию ближе к концу июля, и некоторое время они провели в Англии, инспектируя там средства морской авиации. Делегация отплыла на британском крейсере в Канаду и уже оттуда направилась в Нью-Йорк и Вашингтон в качестве гостей американского правительства. Колчак встречался с Бахметьевым, Лэнсингом и другими официальными лицами и выяснил, что предполагаемая морская экспедиция отменена – если о ней вообще когда-либо серьезно помышляли. Он провел несколько недель, работая и осматривая коллекции в военно-морском колледже в Ньюпорте, а затем наблюдал за маневрами в Атлантическом океане на борту военного корабля «Пенсильвания». Разочарованный отсутствием полезной деятельности, Колчак решил вернуться в Россию. Он нанес прощальные визиты и был представлен президенту. Один из офицеров его группы остался в Соединенных Штатах, трое остальных вместе с Колчаком отплыли из Сан-Франциско на японском пароходе вскоре после ноябрьского захвата власти большевиками. Адмирал оставался на Дальнем Востоке до тех пор, пока осенью 1918 года ему не представилась возможность принять активное участие в антибольшевистском движении в Сибири.

Появление и отъезд различных миссий не вносили никаких изменений во внутреннее положение России. Под эффектными лозунгами «Мира, земли и хлеба!» и «Вся власть Советам!» программа большевиков стала проникать в сознание масс, несмотря на то что, за исключением наиболее политизированных элементов рабочего класса, население по-прежнему относилось с недоверием к самой партии. Керенский и Терещенко вяло продолжали свою кампанию за пересмотр союзниками военных целей.

В середине июня во Францию возвратился Тома с посланием к Рибо, в котором выражалась просьба о созыве конференции союзников с целью «представить на пересмотр соглашения, касающиеся окончательных целей войны» – конференции, «которая должна была собраться сразу же, как только для этого сложатся благоприятные условия». Такая же нота была передана британскому правительству. Поскольку нота точно не определяла дату конференции и обещала твердую преданность делу союзников, Англия и Франция спокойно проигнорировали этот призыв выступить в роли кающихся грешников.

В то же самое время Керенский пытался окольными путями связаться с президентом Вильсоном и просить его вступиться за Россию в споре с союзниками относительно целей войны. Линкольн Стеффенс, известный американский журналист, наиболее известный своими «разоблачениями» темных дел крупного бизнеса, в то время находился в Петрограде и был убежден Фрэнсисом и Крейном (членом миссии Рута) по возвращении в Америку передать президенту послание Керенского. Вместе с миссией Бахметьева Стеффенс вернулся в Сиэтл. Там посол, которого предупредили о радикальной репутации журналиста, отвел его в сторону и предложил ему добираться до Вашингтона другим путем. Стеффенс с готовностью согласился не компрометировать респектабельность миссии и уехал. 26 июня его принял в Белом доме Вильсон и задумчиво выслушал изложенную Стеффенсом просьбу Керенского аннулировать тайные договоры. «Керенский просит вас рассеять подозрения относительно захвата и завоевания столь ярко и громко, чтобы вид и звук этого достиг самых отдаленных деревень России и стал известным любому крестьянину, солдату, матросу и рабочему России и всей Азии», – приводил позже Стеффенс слова из своего доклада. Вильсон ответил, что ему ничего не известно о тайных договорах. Это означало, как пояснял Стеффенс, что ему ничего не известно о них официально, и поэтому от него нельзя было ожидать, чтобы он попросил Британию и Францию отказаться от договоров, в которых не участвуют Соединенные Штаты. Либо искусно отделяя Вильсона – частное лицо от Вильсона – публичного деятеля, либо другими приемами, но президент США благополучно отмел всякие попытки просветить его на этот счет и, видимо, с чистой совестью утверждал перед комитетом сената в 1919 году, что впервые узнал о зловещих тайных договорах на мирной конференции в Париже.

Тем временем приготовления Керенского к наступлению близились к завершению. В тот самый день, когда состоялся разговор между Вильсоном и Стеффенсом, он отбыл на тот участок Юго-Западного фронта, где планировалось наступление русских. Там состоялось его совещание с военными атташе союзников, и британские представители обещали поддержку боевыми действиями со стороны британской армии, находившейся во Франции, – помощь, которая не подоспела, когда наступил момент выполнить обещание. В основном военная техника и боеприпасы, которые предполагалось использовать во время наступления, были поставлены Англией и Францией, хотя большая их часть оказалась очень плохого качества. В наступлении принимали участие британский вооруженный мотоэскадрон под командованием Оливера Локер-Лэмпсона и другие небольшие соединения британских войск.

Наступлению предшествовали несколько дней артиллерийской бомбардировки. Продвижение вперед началось 1 июля при столь неблагоприятных для успеха условиях, что офицеры сомневались, будут ли войска слушаться приказов. Только на несколько войсковых подразделений можно было полностью положиться, остальные же открыто бунтовали. Преимущество неожиданного наступления и довольно низкое моральное состояние австрийских войск позволили достигнуть некоторых небольших успехов, которые официальные коммюнике раздули до уровня крупных побед. «Сегодня – великий триумф революции», – провозгласил Керенский и далее подчеркнул, что 1 июля «русская революционная армия с колоссальным энтузиазмом предприняла наступление». Пресса союзников с такой же напыщенностью преувеличивала масштаб российского продвижения. Когда через неделю стало ясно, что именно Россия, а вовсе не Центральные государства, оказалась в серьезном положении, цензура союзников пропустила лишь косвенные намеки на реальный размер катастрофы. Американская пресса была менее связана в этом смысле и имела возможность печатать отчеты германцев о сражении, но французская пресса, крепко связанная различного рода запретами и ограничениями, без дальнейших комментариев тихо оставила тему «победоносного наступления».

Главный штаб Германии, военные действия которого против революционной России до сих пор сдерживались из политических соображений, с готовностью перебросил подкрепление для контрнаступления. Результатом стало катастрофическое поражение русских. Лишь горстка войск осталась сражаться, остальные в беспорядке бежали, по пути грабя и мародерствуя и проявляя насилие всех видов, демонстрируя полное отсутствие дисциплины. Уже 4 июля возмущенный генерал Нокс возвратился в Петроград и в телеграмме в Лондон выразил мнение, что российская армия была «непоправимо уничтожена как сражающийся организм».

Позднее в том же месяце германцами были предприняты атаки на Северном и на Западном фронтах меньшего масштаба. Русские были легко отброшены назад, не сумев удержать даже сомнительного преимущества первоначального успеха. Генерал Корнилов, чьи войска добились самых впечатляющих успехов до начала катастрофы, телеграфировал Керенскому: «Я заявляю, что отечеству угрожает опасность, а потому, без чьей-либо просьбы, требую немедленной остановки наступления по всем фронтам с целью сохранения армии и реорганизации ее на основе строжайшей дисциплины, чтобы не приносить в жертву небольшое количество отважных героев, которые заслуживают права дожить до лучших дней». Настроенный пессимистически главнокомандующий генерал Брусилов настойчиво твердил о чистке, считая, что это поможет восстановить боеспособность армии. Он сообщал Керенскому: «Я считаю, что чистка армии может быть произведена только после чистки тылов и после того, как пропаганда большевиков и ленинистов будет объявлена преступной и подлежащей наказанию как высшее предательство». Брусилов разделял заблуждение, преобладающее среди гораздо более политизированных людей, чем он, что большевистские агитаторы были причиной, а не следствием социального потрясения. Однако идеи большевиков приобрели популярность среди армии не потому, что их сторонники отравляли ничего не подозревающих жертв опьяняющим вином марксизма, а потому, что только одна большевистская партия бескопромиссно выступала против продолжения войны.

Окончательный распад фронта совпал с сильнейшими беспорядками в Петрограде, известными под названием «июльские дни», которые представляли серьезную угрозу дальнейшему существованию Временного правительства. Революционные настроения огромной части рабочих и солдат в столице настолько превалировали над настроениями остального населения, что большевикам становилось все труднее удерживать своих самых рьяных сторонников от открытого выступления, которое могло направить партию на путь революционного авантюризма, тогда как она еще не была уверена в успехе. В первые же дни наступления на фронте появились зловещие признаки волнения в тылу. Отчасти разгар кризиса объяснялся уходом из правительства четырех министров-кадетов, который последовал 15 июля. Неспособность кадетов влиять на решения кабинета уже некоторое время вызывала у них недовольство и раздражение, и вопрос об автономии Украины стал лишь кульминационной точкой в длинной серии обид на их менее консервативных коллег по кабинету, что и стало основным поводом для их решения выйти из состава правительства.

Утром 16 июля объявил об открытом неповиновении один из пулеметных полков. С целью утихомирить солдат были посланы большевистские агитаторы, и казалось, им это удалось. Но взбунтовавшиеся пулеметчики, которые не прекращали митинговать, успокоились лишь на время. Поддержанные другими воинскими частями и тысячами рабочих, неорганизованные массы вооруженных демонстрантов заполонили улицы. Захваченные врасплох большевистские вожди, понимая, что уже опоздали сдержать стихию, могли только неуверенно одобрить открытое выступление своих разгоряченных сторонников. По городу на бешеной скорости носились автомобили, полные солдат; Таврический дворец окружили толпы народа, требуя, чтобы Петроградской Совет взял власть в свои руки, хотят этого или нет его робкие лидеры; повсюду начались грабежи, количество убитых и раненых, в основном за счет беспорядочной пальбы, дошло до нескольких сотен. Та часть гарнизона, которая отказалась присоединиться к демонстрации, держалась в стороне и от правительства. Если бы действия бунтовщиков были согласованными, вскоре они могли бы захватить ключевые министерства и государственные здания. Но лишь один Чернов попал в опаснейшее положение, и от вероятной гибели его спасло только немедленное вмешательство Троцкого, который успокоил толпу матросов, собиравшихся увезти министра в автомобиле.

К 18 июля произошло брагоприятное для правительства изменение ситуации, и далеко не последней причиной этого стала своевременная публикация Министерством юстиции весьма сомнительных доказательств того, что Ленин и его последователи являются германскими агентами. Это произвело желаемое действие на народное мнение, и некоторые из нейтральных до сих пор подразделений гарнизона заявили о своей поддержке правительства. Силы восставших были ослаблены переводом наиболее агрессивных большевиков-матросов с ближайшей морской базы в Кронштадт. Был занят дворец Кшесинской, где большевики устроили свою штаб-квартиру; помещение редакции «Правды» было опечатано, газета закрыта, а оборудование уничтожено. Были арестованы Троцкий, Каменев и другие партийные вожди, тогда как Ленин и Зиновьев скрылись, чтобы избежать подобной участи.

При всей решительности действий консервативная реакция была непродолжительной и не сопровождалась серьезными репрессиями и казнями. Правые, многие из которых были не против жестокой расправы с большевиками, были недовольны подобной снисходительностью. Такие же сожаления выражали и представители союзников. «Если бы в этот момент Временное правительство обвинило Ленина, Троцкого и других вождей большевиков, предало суду и казнило их, – говорит Фрэнсис, – возможно, России не пришлось бы пройти через другую революцию, и она была бы избавлена от террора и голода, погубивших миллионы ее сынов и дочерей». Нокс предложил правительству программу жестких и решительных мер, которая предусматривала восстановление смертной казни в армии и на флоте, наказание «агитаторов» за подстрекательство к восстанию и бунту, введение военной цензуры, создание в Петрограде и в других крупных городах милиции из патриотически настроенных солдат и образование рабочих батальонов из солдат местных гарнизонов. Терещенко сказал Бьюкенену, что согласен на все, кроме первого условия. Как стало ясно позднее, именно это условие и было единственным из предложенной программы, которое приняло правительство.

Даже если бы самые суровые меры были осуществимы с политической точки зрения, то Керенский все равно был не тем человеком, который мог жестоко расправиться со своими противниками. Хотя Троцкий называл его «математическим центром русского бонапартизма», Керенский не обладал достаточным темпераментом, чтобы стать диктатором, и имущие классы, всегда стремящиеся найти «всадника», который мог бы защитить их интересы, в конце концов были вынуждены искать кандидата в другом месте.