Текст книги "Город клинков"
Автор книги: Роберт Беннетт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Как всегда.
– Как всегда. А как насчет тебя, повоевала еще где-нибудь?
– Куда там… Они засадили меня за письменный стол. А когда я вышла в отставку, то пристрастилась к бутылке. Так что нет – никаких больше шрамов и ампутированных конечностей. По крайней мере, сейчас. А ты, я смотрю, никаких увечий не получил – если, конечно, они не скрываются под твоей королевской мантией.
– Э-э-э, нет. Не совсем. – И он оттягивает нижнюю губу, под которой обнаруживается полное отсутствие жевательных зубов с левой стороны. А вокруг губы – шрам, какой остается от сломанной челюсти.
– Ничего себе! Тебе что, из пушки в лицо пальнули?
– Да нет, засадили плотницким молотком. Так что суп есть, да и выпивать у меня особо не получается. Три года назад мы взяли на абордаж корабль пирата Линдибьера… Ты слышала о нем? О Линдибьере?
– Не-а.
– Ну и ладно, – и он задумывается. – Говнюк был редкостный.
– Понятно.
– Ну так вот. Берем мы его на абордаж, убиваем вроде почти всех и тут обнаруживаем юнгу – прятался на корме. Я к нему подхожу, смотрю, ему еще и четырнадцати, похоже, нет. Ну я его и пожалел. Спрашиваю: «Ты голодный? Воды дать тебе?» И он на меня смотрит, а потом как прыгнет…
И Сигруд постукивает по левой щеке.
– С молотком этот мальчишка хорошо умел обращаться, да.
Сигруд мрачно отворачивается.
– В общем, задушил я его и в море скинул. Пусть его рыбы сожрут и на говно переведут, да поскорее. Долго я после этого поправлялся. Вот тогда они и сделали меня канцлером. В смысле, моя жена сделала. Сказала, чтобы жизнь мне спасти.
– Твоя жена?
– Да. Хильд. Она… – Тут он надолго замолкает. – Она как Шара. Или как Сигню. Очень, м-м-м, хитрая. Она тоже канцлер, кстати. Но более важная персона, чем я, – что-то типа канцлера, который других канцлеров назначает. Она меня и назначила, да. Но я же знаю, что гожусь ровно две вещи делать: охотиться и за пиратами гоняться. А они меня засадили за стол. Запихнули в красивый большой кабинет, где я никого не вижу и меня никто не видит. Хотя я настоял, чтобы меня отправили за Кварнстремом, когда он на деревню напал. Ты слыхала о таком? Пират Кварнстрем?
Мулагеш качает головой.
– А. Ну ладно. Тот еще говнюк.
– Я смотрю, все пираты друг на друга похожи.
– Да. Мы так увлеклись работами в гавани, а наши сраные шишки так замечтались о прибылях, что мы забыли, каковы они, эти пираты. Сколько мы лет потратили на то, чтобы их извести? Два? Три? Прошло три года, и мы все позабыли, одна печаль была – порт построить. Так что я – мигом на корабль, и пошли мы их преследовать. И почти догнали, милях в шестидесяти отсюда. Но они повредили нам мачту, ядром на цепях. Трусы, что с них возьмешь.
– Что-то такое я слышала, да.
А ведь жену Сигруда можно понять: не стоит выпускать на публику мужика, который вот так – «сраные шишки» – отзывается о кабинете министров.
– Так ты здесь, потому что у тебя мачта повреждена.
– Отчасти да. Несколько месяцев тому назад Сигню отправила в ЮДК запрос на одобрение своего плана. Я хотел сам посмотреть, как оно и что, а ремонт корабля – хороший предлог. Кстати, а ты что здесь делаешь? Не ожидал тебя увидеть в таком месте.
– Шара, – говорит она, словно это все объясняет.
– Вот оно что. Твоя отставка – часть ее хитрого плана?
– Нет. Это было мое решение. А она меня втянула в игру.
– Плохо, когда старого вояку вытаскивают снова на поле боя. И что это за игра?
К счастью, Сигруд не расспрашивает об обстоятельствах ее ухода, потому что сил уже нет отвечать всем на эти вопросы.
– Они обнаружили рядом с фортом что-то вроде рудной жилы, металла. Шара беспокоится, что он может быть божественного происхождения.
Они садятся на постамент статуи святого Жургута, и Мулагеш вкратце рассказывает о том, что приключилось с Сумитрой Чудри, и о ее исчезновении. Сигруд внимательно слушает, попыхивая трубочкой – старой своей трубкой, не милой вещицей из слоновой кости, а грязной, поцарапанной, дубовой трубкой, которую он всегда носил с собой. И вдруг Мулагеш чувствует себя расслабленной и открытой – давно с ней такого не случалось, несколько недель уж точно. В какой-то момент ее посещает беспокойная мысль: а не слишком ли она откровенна? Все-таки секретное задание… А плевать. Пусть будет как будет. Они с Сигрудом прошли через огонь и смерть рука об руку, а потом долгие недели лежали в госпитале на окраине Мирграда, прикованные к постели. Впрочем, Мулагеш так и не сумела простить Сигруду, что тот быстро пошел на поправку и выздоровел – это, кстати, привело в крайнее изумление докторов, которые уже списали его в утиль и в крайнем случае пророчили грустное будущее калеки. Мулагеш выздоравливала дольше и мучилась сильнее, сражаясь с инфекциями, чтобы спасти то, что осталось от ее руки.
Выслушав ее рассказ, Сигруд долго молчит.
– Так что, ты говоришь, там за руда?
– Это связано с проводимостью. Такая штука, которой запитывают лампы. И они полагают, что смогут… ну, не знаю, запитать больше ламп. Сделать это быстрее и легче.
Сигруд непонимающе взглядывает на нее:
– В смысле. Быстрее? Как можно сделать свет быстрее?
– Да демон его знает. Хрень какая-то инженерная. Я пыталась сказать, что в этом не секу, но они меня, мгм, взяли за это самое и заставили.
Он качает головой, оглядывая статуи и возвышающуюся над цехом штаб-квартиру ЮДК.
– Смотри, куда они нас запихнули.
Он поднимает глаза на белоснежную, как выбеленная кость, арку.
– Может, им следует оставить нас здесь, среди обломков прошлого величия.
– Подожди, это еще не все. Я вчера ночью видела… В общем, увидела я такое, что только ты, Шара и…
Однако ее прерывает скрежет открываемой железной двери. Они оба поднимают глаза – к ним идет Сигню.
Сигню замечает их и останавливается как вкопанная. Затем резко и зло кивает: мол, именно этого я и ожидала. И шагает к ним.
– Ах, – говорит она. – Волшебно, волшебно…
Ну вот почему, почему она, Мулагеш, на несколько десятков лет ее старше, чувствует себя как пойманная за шалостью школьница? Она поднимается и говорит:
– Добрый вечер, главный инженер Харквальдссон. Прекрасная ночь, не находите?
– Я так понимаю, это вы взломали ящик с ключами в заправочном цехе, угнали грузовик и перелезли через стену?
– Почему это сразу – угнала? Я не выезжала с парковки.
– Знаете, а вас могли подстрелить.
Сигруд встает:
– Так, не…
– А вы попробуйте, – говорит Мулагеш. – А потом попробуйте объяснить, где меня подстрелили. Вот смотрю я вокруг и думаю: вы по уши в дерьме, главный инженер Харквальдссон.
– Вы же сайпурка. Я так и думала, что вас встревожит такое количество божественных артефактов – пусть даже их хорошо охраняют.
– Именно так. И да, как сайпурка я думаю, что вы поступили очень хреново, не рассказав нам об этом. Хотя… Я так понимаю, что это ваш козырь в рукаве. Отдадите его – и как вам продолжать дальше переговоры с племенами?
Сигню морщит лоб, пытаясь понять, как Мулагеш удалось разгадать ее план.
– Я тут пряталась, – говорит Мулагеш, обводя сигариллой цех. – И все слышала.
Сигню заливается ярко-розовой краской.
– Да как вы посмели! Это… это… – И она оглядывается на отца. – Ты что, так и будешь молчать?
Сигруд пожимает плечами с удивленным видом:
– А что, по-твоему, я должен сказать?
– Что-нибудь авторитетное! И полезное! Для начала, да! Ты еще спрашиваешь, что ты должен сказать, поди-ка! Эта женщина подслушала приватный разговор!
– Не то чтобы это был ваш семейный секрет, – говорит Мулагеш. – Или конфиденциальные корпоративные сведения. Это, главный инженер Харквальдссон, угроза национальной безопасности. Все это демоново кладбище.
– Но это же просто статуи! – с негодованием восклицает Сигню. – Мы протестировали их на божественность, все результаты вышли отрицательными! Если бы мы нашли хоть след божественного присутствия, я бы немедленно поставила в известность крепость!
– Да, и эти тесты вам подогнал кто-то из крепости, – говорит Мулагеш. – Вы же, наверное, не захотите, чтобы я разоблачила человека, который был с вами в контакте?
Сигню слегка бледнеет:
– Это не имеет никакого отношения к Сумитре Чудри.
– Вы так в этом уверены? А может, у вас есть еще какие-нибудь секреты от меня, Сигню? Или это был единственный? Потому что, если я шепну на ушко Бисвалу о том, что здесь происходит, он вашу стройку по камушку разнесет. Просто на всякий пожарный случай.
Сигню так и стоит с открытым ртом, не зная, как быть дальше.
– Эта… эта женщина подвергает риску нашу страну! Все провалится в тартарары, если мы оплошаем с работами в гавани! И ты и дальше будешь стоять и смотреть?
– Ты умная девочка, Сигню, – говорит Сигруд. – Поэтому должна понять: тебя загнали в угол. Если у тебя есть что сказать – скажи ей.
Сигню в отчаянии вздыхает:
– Я рассказала все, что знала, о Сумитре Чудри. Я никогда ничего не скрывала!
– Посмотри мне в глаза, – говорит Мулагеш, подступая ближе. – И повтори мне это.
Ледяные глаза Сигню ярко вспыхивают:
– Я клянусь, генерал. Я клянусь.
Мулагеш некоторое время пристально смотрит ей в глаза, затем кивает:
– Ну хорошо. Я тебе верю. Пока.
– А… а статуи… вы ведь…
– Не буду о них шептать на ушко? Не знаю, я еще не решила. У меня и так забот полон рот, так что я не хочу дополнительных осложнений.
– Я так понимаю, нам придется довольствоваться этим. Пока, во всяком случае. А теперь, если мы уже закончили угрожать друг другу, можно я отведу отца на встречу с Бисвалом? И где твоя шапка?
Сигруд пожимает плечами:
– Ветром унесло.
– Ну ладно. Мы подыщем тебе другую. Идем. Нам пора.
Все трое направляются к выходу из цеха. Сигруд кашляет и что-то бормочет про то, как он бы с удовольствием побыстрее оказался в штаб-квартире и лег спать.
– Твои комнаты уже готовы, – сердито отвечает Сигню. – Мы разместим тебя в сьюте под маяком.
– О, – говорит Сигруд.
– Это лучшие комнаты в здании, – сообщает она.
Вот как у нее так получается – вроде бы пару слов всего сказала, а как злобно.
– Мне это вовсе не нужно, – возражает Сигруд. – Приходилось мне спать в местах…
– Я знаю, – отрезает Сигню. – Но это не имеет никакого отношения к делу. К делу имеет отношение то, что ты довкинд и все ждут, что мы примем тебя как положено. Если бы я тебя отправила в стандартную комнату в рабочем общежитии, они бы подумали, что я не выказываю тебе должного уважения.
– Тогда… тогда я скажу им, чтобы не смели так думать! – резко возражает Сигруд. – Я скажу им – пусть своим делом занимаются!
– Так тоже нельзя делать! Они подумают, что ты меня выгораживаешь! Это раньше ты был никто, а сейчас… сейчас люди ждут от тебя великих дел!
– Ты прямо как твоя мать, – бормочет Сигруд.
– Если это значит, что я умная, то да, я как мама и считаю это компли…
Мулагеш перестает вслушиваться в их разговор. Она еще не была в этой части цеха, потому не видела массивную, футов пятнадцать высотой статую у железной стены. Самый вид ее заставляет Мулагеш встать как вкопанная. И сердце словно пронзает острой льдинкой.
Она тут же ее признала. Еще бы нет! Ведь именно ее, точнее, ту, с которой статуя была изваяна, Мулагеш видела той ночью: как она вставала из моря и клала огромную ладонь на утесы. И даже жуткие сцены на нагрудной броне врезались ей в память – она видела их, эти ужасы, вздымающиеся стеной перед ее ошеломленным взглядом.
– Вуртья, – шепчет Мулагеш.
Она застывает перед статуей. Изваяние такое бледное, что кажется – лунный свет пронизывает его насквозь, будто статую слепили из белейшего и чистого снега. Она стоит на постаменте, а у ее ног – купель, такая большая, что кажется ванной на львиных лапах. А на постаменте выгравированы все титулы:
«Императрица Могил
Стальная Дева
Пожирательница Детей
Королева Горя
Та, что расколола землю пополам».
Интересно, кто мог поклоняться такому чудищу. Даже не верится. А потом Мулагеш понимает: она так считает потому, что они, сайпурцы, победили. Как однажды в один из пасмурных жестоких дней Желтого похода сказал Бисвал: «Война – это ад, такой, что ни божествам Континента, ни их поклонникам даже и не снился. Ад требует от нас вести себя сообразно себе. И те, кто принимает его таким, какой он есть, – тот и победит».
Вуртьястанцы, похоже, с удовольствием принимали его таким, какой он есть. Они поклонялись ей, сделали из этого национальную идею, создали целую культуру, опирающуюся на всегдашнюю готовность вступить в бой и вести жесточайшую войну. И они сделали это и потому раз за разом побеждали. Они пережили Войну Божеств и захватили практически всю обитаемую землю.
Конечно, они любили ее. Да, она была жестока и не знала жалости, однако помогла им победить.
Мулагеш делает шаг вперед, разглядывая холодное спокойное лицо. Она припоминает, что где-то слышала: Вуртья никогда не разговаривала – ни с другими Божествами, ни со своими верными. Но ей и не надо было говорить – достаточно посмотреть в это лицо, и ты сразу поймешь, что тебе нужно…
И тут она замечает, что перед статуей что-то движется. Какое-то дуновение воздуха, похожее на горячий бриз, словно на земле разложен невидимый костер. Она прищуривается, чтобы лучше разглядеть источник движения.
Неужели кто-то разложил здесь костер? В грязи, над которой колышется воздух, до сих пор видны обгоревшие ветки и серый пепел. Будто кто-то здесь остался на ночлег.
И тут голова у Мулагеш идет кругом. А ведь это очень похоже на то, что они видела в тинадескитовом руднике. А что, если Сумитра Чудри пришла сюда, чтобы совершить нужное ей чудо?
Она подходит совсем близко: нет ли в золе чего-то похожего на жженый розмарин или сушеные лягушачьи яйца.
Но как только Турин подступает к кострищу, что-то… меняется.
Мулагеш останавливается и смотрит вверх, Вуртье в лицо.
Мир вокруг замирает.
В статуе кто-то есть. Это очень странное ощущение, но Турин очевидно: у статуи есть разум. Кто-то там находится, какая-то мыслящая субстанция. И она смотрит на Мулагеш.
– Тут кто-то есть, – шепчет она.
– Что? – издалека окликает ее Сигню.
Мулагеш всматривается в пустые, слепые глаза.
– Кто-то смотрит на меня через эти глаза. Кто-то, кто отвечает взглядом на мой взгляд.
Статуя Вуртьи словно бы наклоняется к Турин. И тут она видит море.
* * *
Темные воды волнуются в лунном желтом свете. Она бросается в море и ныряет – глубоко, еще глубже, и вот она опускается ниже взбаламученных вод и блестящих копий лунного света, вихрей пузырьков и взблескивающих вдалеке рыб.
Свет вокруг нее меняется. Словно на дне моря есть вторая луна и второе небо, только луна эта не желтая, а белая, белоснежно-белая…
Она выныривает из темной воды, поднимается ко второму небу и видит…
Остров. На горизонте вырисовывается окутанный туманом остров. Из туч поднимаются странные горные пики, похожие на кораллы.
И в ночи она слышит голоса: «Матерь наша, матерь наша, зачем ты оставила нас…»
Остров надвигается на нее. Она видит белые берега, белые, как кость, перламутровые, а из этих странных песков выступают огромные здания, гигантские башни, созданные словно из когтей и хитина. Впрочем, нет, некоторые сооружения – это не здания. Это статуи, статуи выше самого высокого небоскреба в Галадеше, такие огромные, что даже вершин не разглядишь…
«Матерь наша. Мы любили тебя. Мы любим тебя. Пожалуйста, дай нам обещанное».
Мулагеш плывет через белый город. На черном небе сияет холодная белая луна. Где она? Это сон или явь? А может, сюда ее кто-то привел? Она не знает, ничего не знает, она просто плывет через этот странный, бескровный город между нависающими над ней бастионами, над которыми поднимаются спиральные хрупкие башни. Город массивных, молчащих гигантов, окутанный облаками.
И тут Мулагеш понимает, что она здесь не одна.
Улицы и пляжи заполнены людьми… Вот только какими-то не похожими на обычных людей. Одного взгляда на сотни торчащих из плеч и спин игл достаточно, чтобы понять, кто они.
Тысячи и тысячи адептов Вуртьи неподвижно стоят в лунном свете, плечом к плечу на улицах и на площадях и на дальних пляжах. Мулагеш с трудом подавляет возглас ужаса: эти монстры увидят ее и растерзают! Но они не смотрят на нее, их взгляды обращены к горизонту, шипастые длани отдыхают на рукоятях тяжелых мечей. И они смотрят на что-то вверху, над ними.
«Пожалуйста, матерь наша, пожалуйста, – шепчут они. – Пожалуйста, поговори с нами».
Мулагеш просачивается между этими уродливыми фигурами, глядит на их похожие на черепа маски и на их отвратительные доспехи, усаженные наполовину рогами, а наполовину морскими раковинами. А потом она поворачивается к тому, на что они смотрят.
Их взгляды прикованы к высокой белой башне в центре города. На самой вершине есть балкон, и хотя Мулагеш понимает, что в яви она бы ничего там не разглядела, сейчас она видит – там кто-то есть, и этот кто-то ходит туда и сюда.
«Матерь наша, – говорят они. – Приди к нам».
И вдруг одна из гигантских статуй… шевелится. Движение едва заметное, буквально чуть-чуть сдвигается изваяние, но Мулагеш уже поняла – она видела ее. Лицо статуи обращено не к ней, но Мулагеш узнает фигуру, поблескивающую в лунном свете, – уж не в нее ли она всадила всю обойму своей «карусели» две ночи назад?
Вуртья.
Прекрасная и ужасная, великолепная, воплощенная жестокость, Вуртья расправляет плечи в густом тумане. Чудовищных размеров фигура движется совершенно бесшумно, и это наполняет сердце Мулагеш паническим ужасом.
И тут богиня медленно оборачивается, поворачивает голову, словно кто-то окликнул ее по имени.
«Нет, нет… Пожалуйста, только не это…»
Темные пустые глаза обращаются к ней.
«Матерь наша, – шепчут адепты, – Матерь наша…»
И тут она слышит, как за ее плечом спрашивают:
– А ты разве должна быть здесь?
Она оборачивается и видит, что над ней нависает кто-то очень высокий в доспехе из хрома и металла. Мулагеш хочет закричать, закричать во весь голос, но вдруг снова падает в темную воду океана.
Вверх, вверх, вверх. Она поднимается через кружащиеся темные волны, летит навстречу желтой луне.
А потом с брызгами выныривает на поверхность, и мир кружится вокруг нее.
* * *
— Турин! – слышит она голос Сигруда. – Турин!
Она чувствует холодную грязь на шее и понимает, что затылку больно. Она втягивает в грудь побольше воздуха и вдруг разражается кашлем.
– Генерал Мулагеш? – Это Сигню. – С вами… с вами все в порядке?
Она открывает глаза и, к ужасу своему, видит бледные белые статуи, что стоят и смотрят на нее… но нет, это обычные изваяния из гавани, а не гигантские жуткие статуи, которые она видела в том нездешнем месте.
И кстати, что за место такое?..
И тут она понимает: а ведь она знает, что это. И мысль наполняет ее сердце страхом. Она знает, куда только что попала.
Над ней появляется лицо Сигруда. Он встает на колени, чтобы помочь ей подняться.
– Турин? Скажи что-нибудь.
– Оно все еще здесь, – задыхаясь, произносит она. – Оно реально…
– Что? Что это?
Силы покидают ее, словно она ударилась самым своим мозгом. И прежде чем провалиться в обморок, она пытается выкрикнуть: «Город Клинков! Он все еще там! Город Клинков – там!»
Но крикнуть не получается, и она погружается во тьму.
9. Оглушающая тишина
Жизнь – лишь прелюдия к смерти. Другие миры ждут нас.
Живи и избирай свой путь, зная эту тайну. Мы все встретимся, когда падет темное покрывало этого мира. Мы обнимемся на далеких белых берегах и отпразднуем нашу окончательную победу.
Писания святого Жургута, 721 г.
Она резко приходит в себя и понимает, что кричит во весь голос. Она садится, рука тут же тянется за «каруселью» – но ее нет у бедра. И тут она осознает, что лежит на постели в своей комнате в ЮДК.
– Во имя… – слышит она голос Сигню. – Что с вами случилось?
Голова Мулагеш сама поворачивается, и Турин видит Сигню. Та сидит в кресле в уголке. Рядом с креслом стоит пепельница, и она полна черных окурков. Похоже, дрейлингка давно здесь сидит.
– Какого демона вы тут делаете? – удивляется Мулагеш, шмыгает носом и трет глаза. – Сторожите меня?
– Присматриваю за вами. Вы упали в обморок. У вас приступ какой-то случился? Я решила посидеть с вами, пока мой отец занимается своими делами.
– Проклятье. – Мулагеш наклоняется и трет лоб.
Такое впечатление, что у нее полна голова каких-то насекомых и те пытаются прогрызть череп.
– Голова болит? – интересуется Сигню.
– Заткнись на время, ладно?
– Ах-ах. Вы всегда по утрам так любезны? Впрочем, время уже к полудню.
Мулагеш пытается проиграть в голове последнее, что видела. Точнее, то, что она, по ее мнению, видела. Тот момент, то видение, оно не воспринималось глазами, словно у нее пробились дополнительные чувства, помимо пяти обычных.
Тут у нее начинает колотиться сердце. Город Клинков – он где-то есть, он никуда не делся. Но… как, как это могло случиться?
Идея сама по себе абсурдна, однако она не сомневается в его подлинности. Это как прогуляться под ливнем, а потом отрицать, что ты промок насквозь.
Этот другой мир, он существует. Под нашим миром есть другой мир, он плавает в океане под слоем этой реальности.
Она думает об адептах, вспоминает изуродованные тела и то, как Гожа прошептала: «…человек из шипов». Все это, похоже, говорит о… Какой ужас.
Да, граница между нашим и тем миром начинает размываться.
– С вами все в порядке? – обеспокоенно спрашивает Сигню. – Это… как сказать… у вас травматические воспоминания?
– Чего? – рявкает Мулагеш.
– Травматические воспоминания. Вы же солдат. Я знаю… они еще называют это… эхо войны? Эхо сражений?
– А где ваш папа? Общается с Бисвалом?
– Нет, – качает головой Сигню. – Встречу отменили. И есть еще одна причина тому, что я сижу здесь. Тут случилось… В общем, история получила… продолжение.
– То есть?
– Они нашли… нашли еще одно тело. Или части тела. Похожие на те, что вы видели на ферме, во всяком случае, по описанию. Только их обнаружили на утесах к западу от форта.
Сигню затягивается сигаретой с такой силой, что Мулагеш слышит, как та потрескивает с другой стороны комнаты.
– Это сайпурка. В смысле, была сайпурка.
Только что она слышала в ушах стук сердца, и тут все смолкло.
– Чудри? – тихо спрашивает она.
– Увы, точно не могу сказать. Голову так и не нашли. Все обнаружил патруль к западу от крепости, на утесах, где она часто бродила. Похоже, это… она.
– Где лежит тело?
– Оно… – Сигню пытается подобрать слово. – Части тела у Рады. Я посоветовала это Бисвалу – она же медицинский эксперт, а я думаю, что вы бы захотели произвести… препарацию.
– Вскрытие.
– Да. Что-то вроде этого. Он согласился. В крепости сейчас все заняты раскапыванием завала в шахте. Или мне так кажется. Но он сказал, что с удовольствием отдаст это дело вам. И что у него и так хватает трупов, с которыми нужно разобраться.
Мулагеш пытается спрыгнуть с кровати, но ноги не держат ее, и она грохается на пол.
– Во имя всех морей… – Сигню помогает ей подняться на ноги. Какая она сильная, а по ней и не скажешь… – Вам явно плохо.
– Естественно, мне плохо! Где мое оружие?
Сигню вынимает из ящика стола «карусель» и передает пистолет ей.
– Собираетесь вызвать кого-нибудь на дуэль, генерал?
– Увидите отца, сообщите ему, что я хочу с ним поговорить, – просит Мулагеш, засовывая «карусель» в кобуру.
– А о чем, можно поинтересоваться?
Как бы это ловчее выразить, чтобы за психическую не приняли…
– Скажите ему, что это дело по линии министерства. Вот так и скажите.
* * *
Два часа спустя Мулагеш стучит в дверь дома Рады Смолиск. Дождь льет как из ведра – с материка налетела гроза. К счастью, на Турин шапка с козырьком. Дом Рады угнездился в небольшом лесу прямо под скалами в северо-западной части города. Отсюда одинаково недалеко до Галерей и до крепости – прекрасная метафора для той позиции, в которой оказалась Рада. Из дома так же хорошо видна стройка – она протянулась вдоль берега в пятистах футах ниже скал. Мулагеш видит цех со статуями и даже проделанную в брезенте дырку различает.
Рада открывает дверь, одетая в какое-то смешное и уродливое меховое платье, из которого она чуть не выпрыгивает, увидев, кто перед ней.
– Г-генерал! Вы на ногах! А мне с-сказали, вы…
– Еще одно тело? – резко спрашивает Мулагеш. – Еще одно?
Рада мрачно кивает.
– Боюсь, что да. На этот раз женщина. С-сайпурка. Бисвал и Надар д-д-дали мне разрешение на вскрытие, но с-сказали, чтобы я подождала…
– Показывайте.
– Конечно. З-заходите.
Мулагеш стряхивает капли дождя с рукавов и переступает через порог. Внутри темно, и, похоже, здесь не собирались принимать гостей – все свободные поверхности в комнате занимают не слишком устойчивые стопки книг и чашки чая. Внутри царит страшный холод – так всегда бывает с одинокими домами. Но что любопытно, все стены жилища Рады увешаны чучелами животных: воробьи, застывшие в прыжке рыбы, головы оленей, кабанов и нескольких диких котов. Выглядит это так, будто вся фауна с окрестных холмов забралась в дом и застыла в ледяной неподвижности.
– Ух ты. Вы охотитесь?
– Н-нет. А почему вы с-спрашиваете? А, животные… Н-нет. Я их сама делаю.
– В смысле? Сами изготавливаете из них чучела?
– О да. Это мое х-хобби. У н-нас многие охотятся, причем в-выбрасывают части тушек за н-ненадобностью. А я нашла им п-применение. Я з-занимаюсь этим там, п-прошу за мной, – говорит она, ведя Мулагеш через комнату.
А вот это помещение уже похоже на обычное – белый голый, медицинского вида кабинет. В таких часто принимают доктора.
– Н-никто обычно не входит через эту д-дверь.
– Ох. Извините. – Мулагеш покашливает. – Я не знала.
– Н-ничего страшного.
Результаты Радиных упражнений висят и здесь, только в меньшем количестве: вот оскаленная голова кабана и летящая утка. Рада просит Мулагеш подождать, пока она сменит одежду на рабочую.
– Тело… оно куквуххит, в смысле не в слишком хорошем состоянии.
– Понятно.
Мулагеш снимает свой скользкий от дождя плащ и вешает его в углу.
Рада выходит, а Мулагеш садится и задумывается. Новости ее обескуражили – а она этого от себя не очень-то ожидала. Мулагеш, конечно, предполагала, что Чудри мертва, а потом еще думала, что она имела какое-то отношение к убийствам. Но она совершенно не ожидала, что над телом Чудри так мерзко надругаются.
Рада возвращается, переодевшись в темное. На ней резиновый фартук.
– Он-на в з-задней комнате. Если вы г-готовы…
– Я готова.
Рада кивает и ведет ее к двери. За ней обнаруживается комнатка, в которой явно делают операции – или вскрытия. В середине – большой плоский камень с дырочками для слива. А на камне…
…лежит что-то. Разум Мулагеш отказывается воспринимать их как тело. Это предметы. Вещи. Фрагменты чего-то. Не человек, потому что поступать так с человеком немыслимо. Разделать человека на части – это оно. Расчеловечивание.
Мулагеш пытается взять себя в руки. И сфокусироваться на том, что лежит перед ней.
На столе разложены две половинки туловища. Кожа темная, груди усохли и провалились. В паху остатки лобковых волос. Женщину разрезали аккуратно и чисто, отделив от туловища руки и ноги. Осталось только левое бедро, но его тоже тщательно отрезали. Оно лежит рядом с туловищем, словно кто-то пытался сложить все части так, чтобы они напоминали единое целое. Выглядит это чудовищно.
– П-похоже на то, что вы в-видели, да? – спрашивает Рада.
– Да, – тихо отвечает Мулагеш. – Похоже. Но они оставляли головы и руки с ногами на месте преступления.
– Мы не ошибаемся? Это с-сайпурка?
Мулагеш качает головой:
– Нет. Не ошибаетесь. Тело обескровлено, но кожа все равно смуглая. Ее нашли на утесах?
– Да. Там, где п-пропавшая без вести с-служащая министерства обычно гуляла. Так мне с-сказали.
Мулагеш, тяжело дыша, поднимает глаза на Раду.
– И вы можете провести вскрытие?
– Ч-частично. Да. Т-тело, как видите, не свежее, так сказать, но… я м-могу попытаться. А что вы хотели бы об-бнаружить?
– Что-нибудь. Я хочу найти хоть какую-то зацепку, чтобы вычислить этих ублюдков.
Рада покорно кивает:
– Тогда начнем.
Мулагеш садится у дальней стены и пододвигает второе кресло, чтобы положить на него ногу. Она откидывается на спинку, кладет руки на живот и наблюдает, словно зритель на спортивных соревнованиях, как Рада Смолиск бережно и тщательно рассекает некогда бывшие человеческими части тела. Процесс этот вовсе не похож на чудовищное надругательство, нет. Напротив, Рада время от времени комментирует его совершенно спокойно, будто они плывут на лодке среди мирного пасторального пейзажа.
– Какие чистые срезы, – тихо говорит она. – Словно хирург работал. Но даже хирургическое вмешательство такого объема оставило бы… как сказать… следы распиливания. Потому что это сложно – вот так вот рассечь столько тканей. А следов нет. Ее как будто пилой разделали.
И она тянется за каким-то жутким инструментом.
За работой она не заикается, кстати. Словно в процессе вскрытия она превращается в совершенно другого человека – более уверенного в себе, более собранного.
А вот Мулагеш трудно сосредоточиться. В течение тех часов, что длится вскрытие – а процесс затягивается, она не ожидала, что это такое долгое дело, – в голове у нее теснятся жуткие образы из ее видений. Перед ней лежит еще один труп, изуродованный так, как поступали с телами жертв вуртьястанские адепты, и она себя чувствует так, будто мир вокруг обрушится и все они упадут в темные чернильные воды моря, через столпы мерцающего лунного света, на странный белый остров с другой стороны реальности…
Неужели они приходят оттуда? Просачиваются понемногу и убивают всех подряд? Но как это возможно, если Вуртья мертва?
– Когда я этим занимаюсь, у меня редко бывают зрители, – безразличным голосом говорит Рада.
У нее весь лоб в испарине. А ведь да, наверняка тяжело прорубаться через все кости и мускулы…
Мулагеш трет газа, пытаясь сосредоточиться.
– Ну и как вам, приятнее со зрителями?
– Наверное, да. Я бы хотела, да, сделать это в присутствии свидетеля. Это потрясающе, правда?
– Что именно? Труп?
– Нет. То есть да. Потрясающе, что у нас есть возможность увидеть, что мы есть, рассмотреть столько разнородных и любопытных элементов, составляющих наше тело. – Тут раздается треск ломаемой кости. – Столько систем, столько частей… Весь этот сложноустроенный механизм, до которого далеко самым хитро изготовленным часам. Иногда я задумываюсь: а если мы не единое целое, а несколько разных существ и нам просто снится, что мы целостны?
– Интересное мнение, – говорит Мулагеш.
Вот тебе и раз. Не ожидала она такого от Рады… К удивлению примешивается что-то вроде смущения или страха: интересно, Рада всегда произносит пафосные речи при вскрытии? Кто тогда ее аудитория – трупы? Белые стены?
– Что вы думаете, глядя на нее? – спрашивает Рада.
– Она могла быть одним из моих людей.
