Текст книги "Сереброликая Берегиня (СИ)"

Автор книги: Рита Галис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

  Об этом Трувар как-то не подумал.

  – И то верно, – нехотя сказал он, заглянул в лицо незнакомки, – Ты и впрямь лесная?

  Молчит, как воды в рот набрала. Что за девка, краше не видел.

  – Ну, видимо не здешняя, заплутала, онемела от страха. С нами не пойдет, волки пожрут.

  Кнуд небрежно фыркнул, толи от досады, толи от радости. Вот она, желанная добыча, будет маячит, глаза мозолить, а трогать нельзя, дурость, но поперек наказа не попрешь. Хитро сощурился, хотя, наказ наказом, а в пути мало ли что стрястись может, кругом лес, кусты, деревья, темные места.

  Трувар подался вперед, крупная рука, ладонью вверх, потянулась к девушке.

  – Пойдешь? Никто не тронет, у костра согреешься, а там решим, что делать.

  Берегиня даже привстала. Хрупкая, тонкая ручка мгновенно скользнула в массивную шершавую, мозолистую длань, глаза распахнутые, доверчивые. Трувар вздрогнул, озноб крохотными иголочками метнулся от макушки до пят, сердце сейчас разорвет грудь, выскочит вольной птахой. Так дело не пойдет! Даже будучи неопытным юнцом, поддавшись соблазнам с пышногрудой Сассой, не было такого жара, трепета, а тут девчонка, к тому же незнакомая, и трясет от нее, как голого на морозе.

  Усилием воли поборол желание встряхнуться. Дурные мысли жужжат злыми осами, роятся, топчутся в голове, напряженная плоть каждой клеточкой отзывается на близость сереброволосой.

  – Как твое имя?

  Берегиня открыла рот, тут же захлопнула, пышные ресницы бабочками запорхали вверх-вниз, быстро-быстро.

  – У нее, видимо, нет имени, – саркастически хмыкнул Кнуд.

  – Она прекрасна как цветок, распустившийся под луной, – в задумчивости проговорил Ярек, тихо добавил, – Квета!

  Берегиня уцепилась, можно и так назваться, чуток подправить и ладно будет.

  – А-а-а, – протянула она, – А-в-е-т-т-а.

  – Что ж, – Трувар помог ей встать, – значит Аветта.

  – Да уж, – бурчал Ярек, бредший замыкающим, – цветок, прекрасный цветок в такой глуши. Цветок... милованный богами... Только догадываться как тебя звери не пожрали...

  – Ты чего там бурчишь?

  – В слух думаю.

  Трувар хмыкнул. Странный народ, частью которого он неотъемлемо становится сам, медленно, но упрямо.

  На полянку, к костру вернулись впотьмах. Вездесущий мрак черным покрывалом укутал притихший лес, выпустив в мир ночную прохладу. Блеклое пятно, будто кто пыльным перстом в небо ткнул, тускло желтело сквозь наползшую невеликую тучку. Серебряные нити сквозь облачную ткань сочились скудно, падали на землю, выхватывая из темноты нечеткие образы путников.

  Костер по прежнему горел яро. За кольцом света всхрапывало, шуршало, порыкивало, хищники сторонятся, близко не подходят.

  Мужчины вошли в круг огня, пламя обласкало их теплым светом, обрисовав четкие крепкие фигуры, выхватило из мрака женский стан.

  Послышались шепотки, вздохи, кто-то возбужденно хмыкнул. Пивший из кожаного бурдюка воду Викар, поперхнулся при взгляде на незнакомку, кулаком ударил несколько раз в грудь. Удушающий кашель перекрыл дыхание, воевода взревел, надрывно выталкивая жидкость из легких, а взгляд от девки не отвел. Синевус пару раз участливо хлопнул приятеля по спине, поднялся.

  – Вот это находка, – озадаченно проговорил он, приблизился к брату, – кто это?

  – Если б я знал, в лесу была, одна, к прочему... нагая.

  – Ты отдал ей свою одежду?

  – Сам видишь. Чего ржешь, говорю же, на ней ни клочка не было, – в пол тона, с явным раздражением проговорил Трувар, и уже громче приказал, – Хакон, найди одеяла, отведи... эм... Аветту ближе к костру и дай чего-нибудь съестного.

  Воин кивнул, сделал шаг в сторону Берегини, замер, остановленный мощной хваткой Трувара за предплечье, тот наклонился и произнес так, чтоб услышал один Хакон:

  – Не подпускай к ней Кнуда! Понял?

  – Понял, – ответ прозвучал также тихо, как и вопрос.

  – Ступай.

  Краем глаза Трувар наблюдал за тем, как Хакон подошел к сереброволосой, принялся жестикулировать в попытке объяснить, что от нее хотят, тыкал пальцем в направлении костра, повторял: «К огню пойдем, погреешься, поешь. Ну чего глядишь? Пойдем, говорю, к огню пойдем, погреешься, поешь...».

  Берегиня водила глазами, слишком много людей, притихли, пялятся, зато этот дурень пляшет, как тетерев на токовище, чуфыкает чего-то, крыльями машет. Хакон потыкал пальцем еще немного, тяжко выдохнул:

  – Ты вроде б не глухая.

  Его рука потянулась к тонкому предплечью девушки, хрустнуло, взвыл. Берегиня схватила толстый палец Хакона, вывернула, тут же отпрыгнула. Гибкое тело напряглось, если человек атакует, даст отпор, ощетинилась, пригнулась, скрючившиеся пальцы, готовые вонзить ногти, расцарапать до крови кожу, подрагивали. Прыгнула неожиданно, резко, Хакон повалился на спину, заорал так, что проснулось воронье, взмыло с веток, растаяв в ночи.

  Выпучив глаза воин ухватился за плечи дикарки, отталкивая. Та вцепилась мертвой хваткой, зубки остренькие, белые, оскалилась, сейчас головой дернет, и прощай глотка, вырвет, еще и сожрет не поперхнется.

  Помощь явилась неожиданно. Трувар подскочил сзади, сильные мощные руки обвили тонкий гибкий стан, рванул Берегиню на себя, стальные объятия притормозили неистовое сопротивление. Брыкаться, лягаться девушка перестала лишь почувствовав, как хрустят кости, сжимаемые тисками мужского охвата.

  Северянин повернул Аветту, притихшую в кольце его сильных рук, заглянул в лицо, во взгляде плещется зеленый шквал, грозит пролиться яростным полымем. Встряхнул дикарку, пыл вроде немного угас, сердечко так стучит, что ему слышно, глаза переменились, недоверчивые, распахнутые, в глубинах... страх, а по началу не распознал.

  – Тише, – шепот легким ветерком слетел с уст Трувара, в глаза смотрел по прежнему, не отрываясь.

  Внезапно напрягся, тело отреагировало самовольно, бурно, девушка то нагая опять, куртка в прыжке слетела с ее плеч, бесформенной грудой в стороне валяется. Налитые крутые груди вызывающе прижались, его тонкая льняная рубаха не спасает от жара, трепета разгоряченной девичьей плоти.

  Трувар судорожно сглотнул, ком в горле рухнул в желудок пудовым булыжником. Хватку слегка ослабил, но Аветта не шелохнулась, тесно прижатая, она неотрывно вглядывалась в бесконечную синеву строго смотрящих глаз, притихшая, словно покорившаяся могучей силе, несгибаемой воле мужчины.

  – Хакон, – крикнул северянин, борясь с неистовой тягой, – неси одеяла!

  Не сопротивлялась, ни обволакивающей стан плотной ткани, ни легкому напору, подталкивающему к костру. Берегиня ощущала трепет от касаний Хранящего Тень, от его неистовой мужской власти, стиснувшей ее человечью плоть. Она все еще пребывала в оцепенении неиспытанных ранее чувств, гипнотических, будоражащих, необузданных. Странный озноб колотил хрупкое тело, ни огонь, к которому она подсела, ни укутывающее одеяло, не унимали чувственной дрожи.

  – Попей, – предложил подошедший Ярек.

  Усевшись рядом он протянул бурдюк с родниковой водой.

  – По-пей, – отрешенно выдавила Берегиня, потянулась к предлагаемой вещи, покрутила в руках, рассматривая.

  – Чистая, не отравлена. Пей, не бойся.

  – Чистая?

  – Вода.

  Аветта припала к горлышку, несколько сделанных глотков освежающей струйкой потекли в горло, затянувшееся напряжение ослабло, улыбнувшись, чинно приподняла бурдюк.

  – Вода!

  – Чудная, – хохотнул Ярек, протянул, заблаговременно взятый из походного мешка, ломоть черствого хлеба, – пожуй, – и едва слышно, задумчиво, почти одними губами, добавил, – Берегиня.

  Смысл обращения сереброволосая поняла инстинктивно, напряглась, во взгляде, настороженном, предупреждающем мелькнули зеленые искры, охотник поспешно залепетал:

  – Не бойся, я ж никому...– Ярек перешел на шепот, девушка кивнула. – Я сразу заприметил, не сразу поверилось. Ты зачем к людям вышла? Не в жисть не думал, что вот так воочию Сереброликую зреть буду.

  Аветта прищурилась, рука взметнулась к правому уху, затем накрыла рот, пару раз мотнула из стороны в сторону головой.

  – Что? Толкуемое разумеешь, а говорить не выучилась? Выучить тебя, что ли?

  Берегиня интенсивно закивала, серебряные локоны заходили волнами, рассыпались по спине, плечам.

  – Дело не сложное, – Ярек от удовольствия даже раскраснелся, багровые пятна расползлись по щекам, шее.

  Аветта крутанулась, тонкий пальчик потыкал, указав на остальных, приложила к губам, шикнула.

  – Обижаешь, Берегиня! С чего бы мне болтать, да и кто мне поверит, разве что Станевук... Да и то сам догадается, но никому...

  – Не го-ворить, – прошипела сереброволосая.

  Ладонь ее легла на левую грудь, пальцы скрючила, впила в тело в области сердца, рванула пустоту, выбросив руку вперед, сжатую в кулак. По упавшей на лицо тени, потемневшему взгляду, Ярек понял, что тайна, хранимая Берегиней, будет стоить жизни любому, кто посмеет осквернить ее. Кивнул согласно, шумно сглотнул, на лбу выступили бусинки пота.

  – Вот тебе мое слово, помирать буду, а смолчу, только ежель сама прикажешь.

  Расположившись неподалеку, Трувар наблюдал за странной жестикуляцией, переговорами пары у костра. Серебряные волосы незнакомки, разметавшиеся по спине, при каждом движении вздрагивают, как пенящийся водопад, сверкают. Близко к огню уселись лишь они, Викар, с трудом откашлявшись, укрылся под дубом, опершись о толстый ствол, неотрывно изучал девушку, скользя по гибкому стану хитрым недоверчивым взглядом.

  – Не видал еще таких, – задумчиво выговорил Синевус, отрывая внимание брата от чаровницы у пляшущего в темноте пламени.

  – Да, я тоже, – признался тот, о ком шла речь гадать не приходилось.

  – И что будем с ней делать?

  – Ты, брат, о чем? – Трувар насторожился, брови от негодования сошлись на переносице, родственнику будет сложнее противостоять, если он предложит, то же, что и Кнуд, подначиваемый похотью.

  – Мы ее с собой потащим, что ли?

  – Не в лесу же бросать!

  – Это неразумно.

  – Что предлагаешь?

  Молчание красноречивее отвечало за Синевуса, девица в походе могла сулить раздор между мужчинами, потрясая перед их носами прелестями, словно куском свежего мяса перед изголодавшимися волками, неумышленно подначивая их к непристойным действиям. По-хорошему, ее следовало оставить там, где нашли, но зная крутой норов Трувара, решительность, твердость его характера, средний брат покачал головой, отдавая право на решение тому, кто «заварил кашу». Ежель случится непредвиденная беда, он не причем, поскольку с самого начала предпочел умыть руки и остаться в стороне.

  – Возьмем ее с собой до Изборска, – озвучил вердикт северянин, – как с Кудеяром разберемся, там решим, как поступать дальше.

  – Воля твоя, брат, – хмыкнул Синевус, иного он не ожидал, – да только гляди, много глаз на девку засматривается, как бы она нам все дело не попортила.

  – Никто ее не тронет без моего на то дозволения.

  – Оно то верно... хотя... ну да ладно, тебе забот мало, взвали на плечи еще одну, мне до нее дела нет. Не забывай только истинную причину похода, именно из-за тебя мы сейчас в лесу на земле бока проминаем.

  Не дав брату возразить, Синевус быстро отошел, улегся на давно присмотренное для ночевки место, круто повернувшись на бок, закрыл глаза. Окликать, останавливать его Трувар не стал, понять выказанное братом недовольство можно, тот всегда был падок на веселье, да удовольствия, в набеги ходил нехотя, пусть никогда не отказывался, да радости мало получал. Помявшись на месте, он направился к костру.

  Ночь прошла тяжело. Томление, навязчивые мысли и сознание близости лесной девки долго не давали Трувару уснуть. По странному случаю никто из воинов не предпринимал попыток узнать о странном найденыше, подойти, заговорить, все, кроме Ярека, сторонились незнакомки. Ее появление трудная загадка, молода, красива нечеловечьей красотой, гибкая, стройная, кожа бела как первый выпавший снег, тяжелые густые локоны налиты блеском серебра, а грудь упругая, и в то же время мягкая, соблазнительная.

  От досады северянин скрипнул зубами, в очередной раз гоня изматывающие мысли, резко повернулся на другой бок, едва не застонал от тянущей боли в паху, образ налитых женственных холмиков, прижавшихся к его могучей груди отчетливо вспыхнул в воспоминаниях, гнетущее возбуждение усилилось.

  Тяжело вдохнув, Трувар поднялся. Кусочки неба, видневшиеся сквозь лохмы пучковатой листвы, мало-помалу приобретали светлые рассветные тона, тускнеющие звезды угасали, прощаясь с блеклой луной до следующей встречи в мрачном дозоре. Скоро проснутся остальные, а он так и не сомкнул глаз за всю ночь. Будь неладна эта треклятая девица! Свалилась ему на голову, как разоренное птичье гнездо!

  Выдержка кончилась, рассвет лишь намекал на приближение, будить соплеменников рано. Молча покинув место сна, северянин прихватил лук, колчан со стрелами и зашагал в глубь леса, кинув быстрый взгляд на завернувшуюся в одеяло, скрутившуюся у погасшего костра девушку.

  Едва он скрылся за ближайшими деревьями, Аветта открыла глаза, недобрый холодок пробежал вдоль позвоночника, плохое предчувствие. Тропа, Тень потянулась к месту Неяновых Врат, бежать, спасти, если надо – убить, но не допустить гибели всея живого!

  Бесшумно, с кошачьей грацией, сереброволосая вскочила на ноги, мятое одеяло осталось на земле. Инстинкты чертили линии, нити запахов, таявшего человечьего тепла, рисовали направление. Поспешила за мужчиной в чащу. Настигла его почти сразу, далеко тот не ушел. Укрылась за кустом орешника, свежие листочки привычно щекотали кожу, рука непроизвольно потянулась к плечу, наотмашь отодвинула назойливую веточку. Взгляд не покидал цели. С несвойственной жадностью она впитывала открывшийся человеческий образ, сильный, могучий, пробуждающий глубокие, дурманящие чувства.

  Стоя на небольшой полянке, с расступившимися, словно в замершем плясовом хороводе, деревьями, Трувар застыл в боевой готовности, одна рука крепко сжимала массивный лук, другая до предела натянула тетиву. Стрела, направленная в густую крону раскидистой сосны, ловила цель – притаившегося на суку глухаря. Птица, вероятно, об опасности не подозревала. Черная башка вертелась из стороны в сторону, глазки-пуговки, окаймленные ярко-красной голой кожей, блестели в разгоравшихся утренних лучах. В последний момент, когда северянин решил пустить смерть на железном наконечнике, Аветта прыгнула из укрытия и, пригнувшись, выбросила руки вперед.

  Трувар замер, тетива ослабла, изумленно вперился на возникшую из неоткуда девушку. Упущенная добыча моментально среагировала на резкое движение. С громким звуком «по-по-по», перепуганный вусмерть глухарь, взметнулся с ветки, коричневые массивные крылья интенсивно замесили влажный воздух. Хлопнуло, сверху посыпались мелкие веточки, листики. Птица шустро сменила укрытие, забравшись повыше, а затем и вовсе перелетела на соседнее дерево.

  – Ты как здесь...

  Слова застряли во внезапно пересохшем горле, жадный взгляд скользнул по нагому телу Аветты: каскад серебряных волос, расплескался по хрупким плечикам, стекает вдоль спины, почти касается земли, почти не скрывает манящие очертания стройной фигуры, пышность упругой груди, округлость бедер, треугольник курчавых завитков промеж ног.

  Трувар сжал челюсти, желваки заиграли на скулах. Мотнул головой, лук, стрела и колчан полетели на землю. Сняв на ходу рубаху, он приблизился к девушке, та не шелохнулась, гордо вздернув подбородок, изучающе, бесстыдно она смотрела на него, в изумрудных глазах плясал огонь.

  – Да что ж с тобой не так то, – хрипло выдавил северянин, быстрым движением натянул рубаху на Аветту.

  Берегиня утонула в широком одеянии. Свиснув до колен, ткань прикрыла ее наготу, но кипучее желание успело опалить Трувара, стена выдержки рухнула, как прогоревшая потолочная балка. С диким рыком, поддавшись искушению, он потянулся к прелестнице, властно обхватил ее затылок одной рукой, принудил запрокинуть голову, другая легла на спину, притянул, прижал девушку к твердой, будто из камня, груди, губы приблизились, жадно завладели нежным розовым ртом.

  Сладкая дрожь сотрясла девичье тело. То людская слабость, неиспытанная, сладко-щемящая. Человечья плоть откликнулась на древнейший зов, пробудилось потаенное, жар проник в кровь. Возбуждение, как бурный поток в горах после дождя, рванул, разлился рекой огня. Текучее полымя заструилось под кожей, стекаясь к низу живота, превратилось в болезненную пульсацию, ослабевшие ноги подогнулись. Устояла не сама, подхватили сильные руку, прижали теснее. Ладошками уперлась в твердое, горячее, широкое. Светлые завитки защекотали кожу, пальчики согнулись, запутались в густой поросли на мужской груди. Из недр бухает, задыхаясь прильнула теснее.

  – Трувар!

  Северянин замер, внезапный оклик обрушился на его голову ведром родниковой воды. Отпрянул, взгляд затуманенный вожделением блудил, как впотьмах, пока не наткнулся на вопившего.

  Ярек стоял в пяти шагах от незадачливой пары, светлые глаза потемнели от едва сдерживаемого негодования, поза напряженная, кудри взъерошены, сейчас пойдет с кулаками.

  – Для вас, пришлые, совсем ничего святого нет? – выпалил он прежде, чем обдумать.

  Гневные слова, брошенные в лицо, как плевок, моментально отрезвили Трувара, поспешно отодвинулся. Берегиня пошатнулась, ноги ватные, без опоры чуть не плюхнулась на мягкое место. Буря эмоций распирала грудь, чувства смешались, непонимание перешло в смущение, быстро сменилось раздражением, переросшим в неописуемую ярость.

  – А тебе, что за дело? – рявкнул северянин, кулаки сжались до белизны костяшек пальцев, будь в ладонях камни – раздавил бы в мелкую гальку. – Ты кто таков, чтоб мне разрешения испрашивать, чего делать, а чего нет?

  – Да ты ослеп, что ли? Не видишь кто перед тобой? На чью непорочность посягаешь?

  Нелепость вопросов осадила пыл Трувара, хмурясь, он оглянулся на девушку, окинул быстрым взглядом с головы до ног, желваки сильнее заиграли на крутых стиснутых скулах. Синие глаза потемнели, как штормовое небо. В ней крылась загадка, нечто необъяснимое читалось в облике, и это бросилось в глаза еще при первой встрече. Видимо Ярек знал больше него, в памяти всплыл образ двух человек у костра, сидящих рядом, странные жесты, шепот. Ревность острой иглой кольнула сердце.

  – И кто же она? – оправдываться, говорить о том, что не собирался прикасаться к девушке, что внезапный порыв толкнул на опрометчивый поступок, северянин не собирался, он мужчина, воин, а значит берет, что пожелает, пусть каждый так думает, а истинные чувства нужно прятать как можно глубже.

  – Да это же...

  Закончить Ярек не успел, властный окрик Аветты, со слышимым нечеловечьим рычанием, взметнувшийся к шелестящим листвой верхушкам деревьев, оборвал начавшееся признание.

  – Молчи!

  – Молчать... о чем? – Трувар сощурился, в ушах так и звенит хриплый рык вплетенный в нежный голосок.

  Ярек замялся, глаза упер в землю, переминался с ноги на ногу, лихорадочно соображал, что придумать и, наконец, выдавил:

  – Что... она... что она девица еще... нетронутая.

  – Что за нелепость, – зашипел Трувар, подскочил к Яреку, заговорил так, чтоб было слышно только ему. – Серьезно? Взбеленился из-за целомудрия едва знакомой девицы? Почем знаешь? Сама тебе поведала? Для себя хотел? Вы, русичи, народ...

  Трувар резко умолк, заморгал часто-часто, будто пелена с глаз спала. Повисла гнетущая недоказанность.

  Невдалеке вдруг зашуршало, из кустов шмыгнуло серое, юркое. Аветта вздрогнула как от удара, вырванная из плена человечьей слабости. Русак, дернув пушистым хвостиком, проскакал мимо. Она проводила длинноухого долгим взглядом, обернулась к спорившим.

  – Дурость, – голос Трувара смягчился, растопыренной пятерней провел по спутанным волосам, тяжело выдохнул, – ничего не сталось... такого. Не за что мне оправдываться. – Покосился на Ярека, пробубнил, – Да и перед кем?

  Резко крутанулся, подхватил с земли лук, колчан, на девушку не глянул, не решился, широкими шагами поспешно бросился к стоянке.

  Дружина проснулась, Трувар застал воинов за сборами. Хмурый, молчаливый, буркнув на ходу вернувшемуся из леса Яреку: «Она на твоем попечении», резво оседлал коня, поравнялся с готовым выдвигаться дальше Синевусом.

  Кавалькада выдвинулась в дорогу едва золотые стрелы метнулись сквозь скупые щели крон, настолько, насколько это возможно, ярко озеленив лесные угодья. Двигались резво, путь, с прошедшей ночи полегчал, деревья будто и впрямь живые, расступались, поднимали ветви, тропа казалась шире, ровнее.

  Аветта, обряженная в штаны одного из запасливых воинов и рубаху Трувара, подпоясанную широким отрывком мешковины, примостилась позади Ярека. Длинные, густые локоны рассыпались по спине серебряным плащом, укутав половину лошадиного крупа, подрагивали, развивались при каждом наскоке. Молодые воины, ехавшие вблизи, с завистью поглядывали на охотника, на тонкие белые девичьи руки, обхватившие жилистый стан.

  Ярека, казалось, близость мягкого, прижавшегося, гибкого тела не волнует. Но он нарочно, старательно не подавал вида. Зубы сцепил так, что сломаются, сожми челюсть еще хоть чуток. Навязчивые мысли теснились в голове, перебивая одна другую, мужик он все таки, из плоти и крови, и ниже пояса не деревянный. На мгновение зажмурился. Прочь, прочь назойливые, она Берегиня, Сереброликая Медведица, в ней человечьего на кончик перста. И все же такая мягкая грудь, так льнет. Успел проглотить стон, едва предательски не выметнувшийся из груди.

  – Ты, это... не жмись так крепко, – попросил Ярек в полуобороте, Аветта совсем чуток отодвинулась, – Ну хоть так, – пробормотал, крепче сжал поводья.

  В лес углубились скоро, кроны деревьев почти полностью скрыли небесную синь, под перепрелой листвой расползся зеленовато-коричневый мох. По наущению охотников, двигались дальними тропами, напрямик, огибая пропащие места. На путь ложились валежины, многие рухнувшие гиганты обзавелись молодняком, теснившимся, тянувшим тонюсенькие стебельки к скудным золотым просветам. Перепрелые исполины ощетинились развернутыми сухими ветками, объезжать такие сложнее. Лисьи норы темнели под земляными бугорками все реже, иногда мелькали промеж сочной листвы рыжие пушистые беличьи хвостики, исчезали в дуплах, за соседними ветками потолще. Стук копыт сделался глухим, земля дрожала, напоенный сырой, плохо испарявшейся влагой, воздух потяжелел, тянулся как кисель.

  Трувар крепился долго, отводил взгляд, но хваленая выдержка подводила. Оглянувшись выхватил образ двух всадников на одном коне, едва сдержал клокотавшие в груди ругательства. Подбородок тут же отвердел, желваки заиграли на сжатой до боли челюсти. Тихо фыркнул, отвернулся, злясь сильнее, надо же обхватила гада, как родного, будь он неладен! И что ж эта девка покою не дает! Так и вспыхивает личико пред очами. Что за губы? М-м-м, сладкие, как спелая земляника. Волосы как шелк, так бы и зарылся, в кулаке помял... Будь и она неладна! Доверяет Яреку, прижалась. А тому хоть бы хны.

  Насупился, понукая Бруна, чуть быстрее поскакал вперед. К счастью время не тянулось, дорога споро вела к завершению. Привалы устраивали редко, на исходе пятого дня, на горизонте замаячили земляные валы Изборска, скудная защита, неблагонадежная. Лес кряхтел позади, бранился затихающей какофонией смешавшихся звуков птичьих трелей, хрустом, шипением, шелестела листва, согреваемая багровыми лучами закатного солнца. Решение перевести дух приняли единодушно, на рассвете сил прибавится, врага бить легче будет. Небольшой лагерь разбили на опушке за пригорком, выставленным изборским часовым не углядеть, набегающая тень скроет даже малое движение. Костры не жгли, остатки снеди поедали молча, готовили оружие, начищали мечи.

  – Что с девкой-то делать будем?

  Опустившись на траву, Синевус искоса глянул на младшего брата, большой палец которого пробегал по наконечнику стрелы, пробуя, проверяя остроту.

  – А что с ней делать? – Трувар не оторвался от занятия, голос тих, безучастлив, глаз не поднял, стрела отправилась в колчан, иную завертел в руках.

  – Мы и так ее зазря с собой перли. Чего доброго, убьют...

  – Да здесь останется, не в бой же ее тащить, – перебил раздраженно северянин, – а после сама к чьему-то двору приладится. В пути так и не выяснилось, из чьих краев, может со страху забыла все. Да, о чем говорить? Наше дело малое, из беды выручили, в лесу погибать не бросили, завтра к людям выйдем, глядишь, кто добрый найдется.

  Синевус хмыкнул, дивясь уверенности брата в победе. Решительный, спокойный, не зная силы противника, и мысли не допускал, что исход битвы может не в их пользу статься, даже девку уже считал прилаженной ко двору в Изборске.

  Первые звезды вспыхнули в потемневшей выси, замигали призрачными светлячками. Мертвенно бледный лунный диск обретал плотность, пыжился, раздувался, его лучам очередь по земле расплескаться.

  Трувар ворочался, сон не приходил, отдохнуть бы, выспаться перед боем, но нет. Со встречи с сереброволосой не находил места, ругался, злился, а изгнать из разума девичий образ не удавалось.

  Свернувшись калачиком, Аветта прислушивалась к шорохам, не спит, как и она, мучается, бока измял, по гневным хрипам, вздохам слышно, борется с раздражением. Тихонечко повернулась, исподтишка наблюдала.

  Тусклый лунный свет упал на хмурое лицо северянина, лег на бок, голова слегка повернута, глаза открыты, устремлены к небу, отражая мерцающие холодным блеском в вышине огоньки. Красивые, плотно сжатые губы подрагивают. Золотой локон небрежным завитком свалился на лоб, придал образу мальчишескую привлекательность.

  Сердечко невольно затрепетало пойманной пташкой в груди, Аветта на миг плотно зажмурилась, стряхивая наваждение, не вышло. Это людское, ей не положено, но как объяснить взыгравшим, распирающим грудь чувствам? Губы покалывает от желания ощутить власть жадно припавшего рта, ладони зудят, так хочется снова коснуться могучей, твердокаменной груди, уловить неистовое биение его сердца. Надо гнать срамоту, прочь, да подальше! Если б так просто было: закрыл глаза и мысли долой. Но нет же, Род ведал, что делает, когда творил все живое. Наверняка ведал...

   Продолжение следует...