Текст книги "Сереброликая Берегиня (СИ)"

Автор книги: Рита Галис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

  – Кто ж его хоронит? Ты бы помалкивал, непутевый! Ишь, храбрец нашелся, больно вспыльчив, да заносчив! На ноги я Батура поставлю, да только не скоро это случится, рана, сам видишь, серьезная, вот и придется новгородцам его не малое время ждать!

  Ярек втянул голову в плечи, храбрость кончилась. Тряхнул слипшимися кудрями, глянул исподлобья, нашлет еще порчи старая ненароком, или выхаживать не станет, когда придется, а что придется, можно не сомневаться даже.

  – Я погляжу умельцы все ж есть, – голос скрипучий, Островица склонилась над бедром, разглядывая тряпичный жгут, резко вскинулась, не по старчески острый, колючий, выцветший взгляд выхватил оторванный край рубахи, – Твоя работа, молодчик?

  – Моя, – сухо выговорил Трувор.

  Знахарка изучающе прищурилась. Обсмотрела сперва широкие плечи, бугрящиеся мускулами руки даже под плотной тканью не скроешь, остановилась на луке, внушительный, висит, как прирос, чтоб тетиву натянуть недюжая сила нужна. Вздернула подбородок, вперилась прямо в глаза.

  Трувар поежился, стиснул челюсть. Необозримая ледяная длань накрыла затылок, неведомый холод пробрал до костей, раздражение влажными липкими жабьими лапками проляпало по коже. Вроде ничего страшного в старухе, но странная какая-то, неприятная. Худощавая, маленького роста, сморщенная, как урюк, в поношенной обвислой одежде.

  – Э-ки, смышленый какой, – Островица прищелкнула языком, – Это ты верно придумал. После с Батура должок спросишь. А теперь ступайте, нечего вам здесь боле делать. Ступайте, молодчики. Дале сама разберусь.

  Глава 5

  Ночью Трувар не мог уснуть, вернувшись к братьям во временное жилище, пока новгородские мастера выстраивали отдельные княжеские хоромы, он лежал в постели без сна, ворочался с боку на бок, перебирая в мыслях события минувшего дня. Зеленый огонь, полыхавший в глазах медведицы с серебряной шкурой стоял перед мысленным взором, неотступно преследуя сознание. Подобное чудо никогда не доводилось встречать прежде, если, конечно, не привиделось, а то чего только не взбредет с перепугу. Схватка, кровь, растерянность, вот тебе и злая шутка воображения. Но Ярек твердил, что Сереброликая Берегиня медведицей бродит по лесу, Врата какие-то стережет. Сказания из неоткуда ведь не берутся. Или берутся?

  До самого утра Трувар так и не уснул. Рассветные лучи, едва согревающие, легкие, тонкими пальцами проложили туманную дорожку в новый день.

  Снедаемый любопытством, северянин резко сел на кровати. Под глазами темные круги, лицо осунулось, но в теле странная бодрость, возбужденность, резво вскочил на ноги. Быстро натянул кожаные штаны, сапоги, запутался в льняной рубахе, выругался, заправил концы за пояс. Выскочил наружу так, будто меда у пчел наворовал и деру.

  Улица встретила его свежестью, не успевшей уйти ночной прохладой. Птицы натужно щебетали, их пора, трескотня сверчков, хоронившихся в потьмах, умолкла. Новгород неспешно высвобождался ото сна, люди, привыкшие вставать с восходом, покидали жилища, работа не ждет, до заката многое успеть надо.

  Быстрым шагом пройдя по оживляющимся улицам, Трувар остановился у дверей избы Ярека, помедлил. Вчера, дождавшись, пока он покинет хатку Островицы, знакомец пригласил его заглянуть на кружку медовухи, объяснив, где живет, и что идти не далеко, но он отказался. Теперь стоит, переминается с ноги на ногу, как девка на выданье, авось чего перепутал.

  Эх, была, ни была!

  Громадный кулачище взметнулся в воздухе, несколько раз с силой обрушился на грубо сколоченную дверь. За перегородкой тихо зашуршало, скрипнуло, шаркнуло, громкий стук достиг хозяйских ушей, поднял с постели.

  Железные петли жалобно взвизгнули, в образовавшуюся щель просунулась кудрявая голова. Ярек сонно моргнул, помедлил, вышел на порог, лицо слегка припухшее, зевнул. Ладонь непроизвольно потянулась к глазам, потер прикрытые веки, может спит еще, чего бы в такую рань северянин приперся.

  – Здрав будь! – гаркнул Трувар.

  Ярек подпрыгнул, глаза выпучил, сон как рукой сняло.

  – Че так орать? – промямлил он глухо, чуть громче добавил, – И тебе здравия. Ты чего в такую-рань-то?

  – Тут такое дело... Что ежели нам тропы к Вратам поискать? Ну... тем, что с нечистью. Авось и Берегиня сыщется?

  Челюсть Ярека так и отвисла, ополоумел что ли северянин, совсем примороженный. Поди в одиночку в бой с армадой вражеской, удивил бы меньше.

  – Э-э-э... – только и вылетело из открытого рта Ярека, отвислая челюсть не желала захлопываться.

  – Медведица с серебряной шкурой, ее нужно отыскать, увидеть! Понимаешь? – не унимался Трувар.

  – Нет, – честно ответил знакомец.

  Брови Трувара медленно поползли к переносице, глаза потемнели, грозовая туча, иначе не назовешь.

  – Хочешь сказать, никто никогда не пытался найти эту медведицу?

  – А зачем? – искренне признался Ярек. – Догадки, былины с незапамятных времен ходят, кому в здравом уме на свою голову беды накликать вздумается? Простым смертным духов тревожить ни к чему, до добра это не доведет.

  – Твоя правда, – северянин говорит спокойно, а голос напряжен, дрожит. Рука бездумно поднялась, ладонь медленно потянулась по волосам, пропуская золотые кудри меж растопыренных пальцев. – Да вот только запала она мне в душу... этот взгляд... зеленый огонь, не иначе. Еще б разок увидеть. Авось угомонюсь после. Не привиделось же, в конце концов. Головой вроде не бился.

  Ярек тяжело вздохнул, почесал затылок, в раздумье прищурился. Туманный взгляд блуждал поверх головы северянина.

  Огненные стрелы летели, выстреливаемые золотым диском, что медленно полз из-за края земли. Пространство неминуемо обретало четкие формы, подсвеченное утренними, разгорающимися лучиками солнца.

  Ярек пожевал нижнюю губу, глаза заслезились. Надо бы моргать, хоть изредка, думы думами, а солнце от этого тускнеть не станет. Тыльной стороной ладони вытер зависший на ресницах соленый хрусталик.

  – Станевук, кажысь, находил тропы Берегини, следы, даже как-то видывал мельком, хоть сразу и не сознался. Да только из него лишнего слова не вытянешь, изредка обмолвится и молчит. Может с ним потолкуешь? Авось смилостивится.

  За спиной шумно залопотало, поднялся крик, Трувар оглянулся. Вопя, махая руками бежал Ладко. Светлые, выгоревшие на солнце волосы мальчишки, растрепанные, как стог сена после коровьего набега, взъерошенно торчали. Ребенок возбужден, старается издали привлечь внимание.

  Подскочив к Трувару, судорожно сглотнул, стараясь восстановить дыхание. Уморная мордашка в пыли, под вздернутым носом черная полоска.

  – Княже, благодарствуй за тятеньку, – выпалил Ладко, переминаясь с ноги на ногу.

  – Как он?

  – Дома, спит, его от Островицы перетянули... фух... А меня Славень послал, там князь Ререк вече созывает, велел отыскать... предупредить... чтобы немедля...

  – Где собираются?

  – У Хатибора.

  – Добро, малец, – северянин улыбнулся, потрепал парнишку по взъерошенной гриве, повернулся к Яреку, – вечером обсудим, о чем толковали, предупреди Станевука.

  Знакомец кивнул. Он еще долго провожал задумчивым взглядом удаляющуюся широкую спину Трувара. Поблизости щебечут, заливаются птицы, гнездятся на деревьях сада, воздух чист, прохладен, дышит свежестью. Еще вчера бы он вышел на крыльцо, втянул бы в легкие влажную прохладу не думая о странностях, творящихся поблизости. А вот теперь мучайся, соображай как выкрутиться.

  – Тьфу, принесла ж тебя нелегкая, – ругнулся Ярек, сплюнул под ноги и зашагал обратно в теплый мрак деревянной постройки.

  На собрание Трувар пришел последним. Старосты шептались, гудели, обсуждали насущные дела, главный вопрос, требовавший непременного присутствия трех новоявленных князей повис в воздухе. Северянин мельком глянул на Ререка, старший брат хмурый, одна бровь укоризненно приподнялась.

  – Явился, – буркнул он, слегка наклонившись к ерзавшему на стуле, умащивавшемуся, брату. – Пропащий совсем, куда подевался? Ты нужен мне здесь.

  – Ну вот я здесь, – легкая улыбка растянула красивые губы Трувара, сбросив повисшее напряжение.

  – Все, кому должно, здесь, – громко сказал Хатибор, – Обсудим дела насущные...

  Собрание затянулось до полудня, решения принимались долго, обдуманно, взвешено. Ререк главенствовал в Новгороде, объединившем законы земель русичей, Синевуса и Трувара отправляли княжить в городовые области, именуемые Изборск и Белоозеро.

  – В Белоозере люди тихие, мир для них превыше дележки, распрей за клочок земли. Междоусобицы случаются, по окрестностям селяне изредка недовольны бывают, но разрешить споры меж ними труда большого не составит. – На мгновение Хатибор затих, тяжело покачал головой. – В Изборске же дела худо обстоят, там себя Законом над всеми пришлый поставил, чужак Кудеяр, жадный, жестокий.

  – Откуда явился-то, мы не ведаем, – подхватил староста в тени дальнего угла, длинная седая борода его дергалась, ходила волнами при каждом слове, – и опомнились, встревожились, да заметили, только когда он подкупами, уловками вокруг себя дружину сплотил, а людей притеснять учинился. Но вот, что чудно, при нем женщина, красы неописуемой, ум ей такой, что будя мечем, перышко на лету рассек бы. Поговаривают, что Кудеяр по ее наущению творит деяния, и сколько добра ни брал бы, сколько бед людям ни чинил, все мало.

  – Кудеяр, говоришь, – длинные, красивые пальцы Ререка легли на мощный подбородок, в задумчивости почесали, искоса глянул на Синевуса, – что скажешь, брат?

  Тот рассеяно пожал плечами, прочистил горло, выпрямился, тихим, но уверенным тоном, выпалил:

  – По воле твоей любой наказ исполню, брат!

  – Добро, – отозвался Ререк, но брови, сошедшиеся на переносице, суровый взгляд и неприветливая хрипотца в голосе свидетельствовали о том, что полученный ответ его не удовлетворил. – А ты, брат, что скажешь?

  Трувар молчал. Глаза сощурены, брови сшиблись на переносице, вид грозный, задумчивый, кинул взгляд в сторону. За окном громко застрекотала сорока, в отдалении заржал конь, утомленный полуденным солнцем, выпрашивая глоток воды. Прислушался к доносившийся звукам, резко выпрямился, решение только одно единственно верное пришлось, объявил:

  – Выдели столько людей, сколько посчитаешь нужным, брат, завтра выступим в поход на Изборск. Дружину поведу я. Поглядим на этого Кудеяра, хватит ли ему силенок удержать то, что прибрал к рукам не по Закону.

  Довольная улыбка растянула уста Ререка, хоть один из братьев мыслит в правильном направлении, одобряюще с силой опустил мощную длань тому на плечо.

  – Трех десятков тебе хватит?

  – Слишком много. Десяток.

  – Нет, брат, с огнем не шутят, – покачал головой Ререк, вскинулся, глядя на изборского старосту, – Много ль головорезов у Кудеяра?

  – Десятка четыре было, но это когда я уходил, сколько сейчас не знаю, жадных везде хватает, а Кудеяр платит золотом.

  – Бери два десятка, Трувар. Закал и Кнуд пусть идут с тобой, равных им в бою и защите не сыскать, сам знаешь, Викара тоже возьми, тот еще хитрец. И Синевус с тобой пойдет, в конце концов ему в сем граде княжить.

  В последних словах Ререка слышался явный упрек в сторону среднего брата, предложение о походе ожидалось именно от него, увы, тот учтиво отстранился.

  – Волю твою, как свою исполню, – поклонился Синевус, поджал губы, отвернулся, еще заметят как раздражен, и так будто иголок под задницу наложили.

  – Даю три дня на сборы. Затем выступайте не медля. На сем вече объявляю оконченным.

  Собравшиеся поднялись с мест, не пререкаясь поклонились, направились к выходу, и никто не обратил внимания на юркую птицу, притаившуюся в углу открытого окна. Белобокая сорока шмыгнула в сторону, неуклюже спрыгнув на землю, глазки-бусинки влажно поблескивали, небольшая головка резво крутилась на тонкой шее, озиралась по сторонам. Убедившись, что осталась незамеченной, птица пару раз скакнула на кривых ножках, крылья интенсивно заходили вверх-вниз, набирая скорость в полете, устремилась к лесу.

  Глава 6

  – Берегиня! Берегиня!

  Сереброволосая тревожно вскинулась, оторвавшись от куста поздней земляники, рука с красной ягодой замерла у полуоткрытого рта. Неуклюжий старичек прытко ковылял в ее направлении. Леший пыхтел, кряхтел, с трудом переводя дыхание, гнездо съехало с макушки, телепалось сбоку.

  – Чего стряслось? Отчего вид таков? – Хозяйка Леса поднялась с земли, протянула к бегущему руки.

  – Они идут... ох, скоро... скоро нагрянут, – леший схватился за тонкие пальчики Берегини, задрал голову, с отчаянием заглянул в полыхавшие зеленым полымем зеницы.

  – Кто? Боги... Отдышись, растолкуй!

  – Хранящие Тени!

  – Не может быть! Так скоро? С чего взял?

  – Сорока на хвосте принесла! Затевается чего-то, пришлые лесом пойдут, ежель не обомнут заповедные тропы, Врата Нияновы пред ими встанут... Убереги Род!

  Старичок зажмурился, лицо страдальческое, дрожит, маленькая ручонка взметнулась, трясущиеся губы прикрыл ладонью, зуб на зуб не попадает, как на морозе. Для пущей трагичности, закачал головой, невнятные мычащие звуки попеременно вырывались из плена зажатого рта.

  – Тебе итить к людям надо, – отнял ладонь, выдавил, – к пришлым итить, Берегиня. Уведешь их с троп, Врата от чужих очей схоронишь. Ежель надобность выйдет, подсобят духи-хранители. Позовешь – откликнутся!

  – Ежель я пойду к ним, кто останется? Кто сбережет путь от иных?

  – Я здесь останусь. Невелика подмога, конечно, но может на что сгожусь. По надобности кого еще кликну, до твоего приходу удержимся. Ступай, ступай, Берегиня, ни то худо будет.

  Голова Берегини упала на грудь, безнадежно, понуро, обреченно. Густые нити серебряных локонов водопадом полились с плеч, прикрыв обнаженные крепкие груди. В отдалении закуковала кукушка, отсчитывая время. Решение принять не просто: оставь без должной защиты средоточие зла – подвергни опасности все, что дорого, но бездействие и того хуже.

  Несколько мгновений постояла молча, обдумывая, пальцы судорожно терли виски. Неожиданно встрепенулась, в широко распахнутых глазах вспыхнула решимость.

  – Что ж, так тому и быть. Как Хранящие Тени в лес войдут, поведу их сторонними путями. Но что после?

  – На Тенях печати, умертви Хранящих и печати могут изломаться, но ежель проведать, как отделить ключи... Тела несущих – сосуды, вынуть ключи из сосудов, да сокрыть так, что вовек не сыскать, вот дело правое.

  – И как такое проведать?

  Леший пожал плечами.

  – Отступным должно всегда быть, Боги без умысла ничего не делают. Придет время все тайны откроются. Гляди, Берегиня, зорко, чутко слушай, решения принимай взвешенно и не позволяй человечьим чувствам брать верх над разумом и духом.

  – О сем не волнуйся, людским страстям я чужда.

  – Ох, Берегиня, – буркнул старичок, качая головой, – ежели б так и было, ежель было...

  Кони в нетерпении рыли копытами землю, ржали, фыркали, косили глазом на небольшую кучку людей. Поклажа, запасы, все было подготовлено, скоро отправляться в путь. Трувар укладывал в дорожные сумки, прикрепленные к седлам, последние необходимые в походе заготовки. Вскинув глаза к небу, прищурился. Золотой ободок едва показался из-за горизонта, лучики теплятся, боязливо трогают верхушки деревьев, час ранний, воздух напоен свежестью.

  Затянув потуже очередной ремешок, он провел рукой по густой гриве, подаренного ему жеребца, черного, как безлунная ночь. Шея вороного изогнулась, мягкая морда ткнулась в плечо, шутливо пощипал губами за рукав.

  – Что, Брун, не терпится? – Трувар похлопал коня по крупу, рука потянулась к небольшому карману кожаной куртки, вынул горсть зерен пшеницы, подставил лакомство мягкому рту.

  Конь с благодарностью принял угощение, собрав до единого зернышка, фыркнул, требуя еще. Времени с животным северянин провел немного, но повадки, привычки уже знал, приноровился, полюбил жеребца, и, казалось, тот отвечает взаимностью.

  – Довольно, не хватало чтоб еще объелся и разленился. В дороге ленивый конь хуже ленивого седока.

  Потряхивая гривой, Брун возмущенно заржал, щипнул хозяина за воротник, дернул и отвернулся.

  – Не дуйся, – заулыбался Трувар, придержав уздцы, – дам, дам еще, но позже.

  – Ты что с конем толкуешь?

  Трувар обернулся на знакомый голос, поприветствовал брата.

  – Некоторые животные получше людей понимают, что им толкуешь.

  – Ну, тебе виднее, – хохотнул Синевус.

  – Своего коня подготовил?

  – Обижаешь.

  – Сам, поди, тоже готов? – вопрос шуточный, но средний брат поморщился.

  – Куда ж деваться.

  – Ежель не хотел, зачем согласие дал, – без обиняков спросил Трувар не глядя, попутно дергал ремешки, всегда лучше перепроверить крепко ли привязал.

  – Сам, поди, не ведаешь, – Синевус потупил взгляд, шаркнул ногой по истоптанной земле, вздохнул устало, с натугой. – Ререку перечить, что воду в дырявом ведре в корыто таскать, без толку, чего доброго сошлет на родину, там с тоски и помру.

  – Не отчаивайся, брат. Знаю, гулянья твое излюбленное занятие, но любым празднествам повод нужен. Тем более поход не долгий нам предстоит, что нам какой-то Кудеяр с наемниками, когда в наших собратьях силы в одном, как в десятерых. Мигом обернемся, а там делай, что душе вздумается.

  – Твоя правда, – приободренный Синевус радостно хлопнул брата по плечу, довольный услышанным. А что, Изборск и впрямь ему предназначен, Кудеяра вышвырнут из града, а там он свои порядки наведет, и Ререк боле не указ будет.

  – Рад, что ты ободрился, а теперь...

  Резво вскочив на вороного, Трувар поднял правую руку, привлекая внимание, конь возбужденно гарцевал на месте, ожидая команды хозяина, взгляды присутствующих устремились на воинственного северянина, время пришло, незамедлительно тронулись в путь.

  Решение идти напрямик через лес приняли безоговорочно, но кто лучше знал здешние чащобы, если не охотники. Ярек и Станевук наряду с Труваром возглавили отряд, об отказе идти в поход русичи и не помышляли, проникшись уважением к северянину за его стойкость, выдержку и готовность при любых обстоятельствах прийти на помощь. Они с готовностью вызвались служить как проводниками, так и вступиться в бой при надобности, защищать союзников и драться на равных с ними плечом к плечу.

  Время быстротечно ускользало сквозь пальцы неминуемо наступающего дня. Путники двигались петлевыми тропами, углублялись, забираясь глубже в лесную чащу. Нечто неуловимо мелькало средь сгущающихся, поросших короткими волосками пушистого мха, толстых стволов. Кони чуяли, беспокойно потряхивали головами, тормозили, гарцевали, взрывая прошлогоднюю листву, землю, хрупкие, едва повылезавшие травинки, ржали и тут же успокаиваясь, вновь шагали медленно, чеканно.

  – С конями неладное творится, – бурчал Синевус. – Тупая скотина, чего доброго сбросить удумает.

  – Не ругай животных, – вступился Трувар, брови не расходились, хмуро сбитые в кучу, образовавшаяся продолговатая впадинка грозила не разгладиться вовсе, – они зазря тревогу бить не станут, всегда поперед человека беду чуют.

  Синевус отмахнулся, младший всегда дурак, а корчит из себя ни пойми что; вечно ему больше всех надо, лучше всех знает.

  Первый день пути, а едут, казалось, бесконечно. Мрак незаметно подступал, падая, как моросящий в непогоду дождик, рассеянный, туманный. Трувар раздражался, слишком медленно движутся, день к концу, а толком не продвинулись. Деревья, словно перебегают с места на место, цепляют колючими ветками, клонятся, хлещут.

  Сверху вдруг треснуло, шишка пролетела мимо. Успев резко пригнуться, Трувар вздернул голову, поймал на себе взгляд пары черненьких, ежель не показалось, хитрых, умненьких глазок. Белка юркнула, улизнула за ствол.

  – Не будь во мне здравого ума, – пробормотал Трувар, – поклялся бы, что зверек в меня шишкой швырнул намеренно.

  – Всякое может статься, – подмигнул Ярек.

  – Видать, здравый ум это не про тебя.

  – Не пойму, мы кругами что ль ходим? – поджарый, светловолосый Викар резво подскакал, поравнялся с северянином, подвинув недовольно зыркнувшего на него Станевука.

  – С чего взял?

  – А ты приглядись.

  Викар редко ошибался, хитрый, наблюдательный, ситуацию оценивал четко, Трувар верил ему.

  – К чему?

  – К деревьям, – настаивал воин, – к деревьям приглядись, стволам, веткам, мы проезжали их, причем, несколько раз.

  – Ни следов наших, ни изломов, ни сорванного листочка, да и расстояние, положение, все вроде бы иное. Странно как-то, я бы приметил, будь хоть малый намек на ранние передвижки.

  – Говорю же, присмотрись! Да хотя бы к той ели.

  Викар махнул толстой как бревно, бугрящейся мускулами рукой, металлическая сетчатая кольчуга у него на боку всколыхнулась, тихонечко звякнула, в направлении раскидистых игольчатых крон невеликого деревца. Хвойное в стороне не более десяти шагов. Корни вспучились, черными змеями расползлись, местами выныривая из-под земли.

  – Вишь, хилая верхушка обожжена, нижние ветви в красных иглах. А рядом березка, у той боковой ствол в двух местах изломан, так и сросся. Мы как в лес въезжали, недалеко заприметил их, ну или точь-в-точь видал и ель, и березу.

  – Не с ногами же... – пробубнил Трувар.

  – Воевода твой верно речет, – вмешался Станевук, неприязненно глянул на Викара, наглая морда, занял его место, опередил в доводах. – В здешних местах нечистой силы пруд пруди, потешается небось какая, головы морочит. Мы видать и впрямь по кругу ходим.

  – Что ты несешь? – зашипел Викар.

  – То и несу, – оскалился охотник, он тоже за словом в карман не полезет, – я здешние места знаю, в отличие...

  – Что ж ты тогда? Язык в задницу затянуло? Мы кругами ходим, а он ни слова, ни пол слова.

  – Вздор! – вмешался Ярек.

  – Еще один! Хреновые проводники! Тропы и те спутали, угораздило ж связаться!

  – Ты не ершись, воевода! Места здешние пуще родимого дома ведаем. Детьми сюда по грибы, ягоды бегали, забредали в такие места – тебе и не снилось. Позже охотой дознали, чего предже не потоптали. Каждую тропку, лазейку в слепую сыскать можем.

  – Чего ж тогда кругами ходим?

  – Сказано ж тебе, – взорвался Ярек, весь напрягся, лучи вечернего солнца, едва просачивающиеся сквозь густоту крон, бросали на перекошенное лицо блеклые тени, – нечисть лесная мороку напустила!

  Викар вздрогнул, в горле заклокотало, подался вперед. Пальцы ухватили потертую рукоять меча, привязанного к кушаку на бедре, кулак сжался до белизны костяшек пальцев, стиснул, сталь заскользила из ножен. Гнев в момент изуродовал его красивое лицо, скривил губы, оскал звериный, страшный.

  Трувар не услышал, скорее почувствовал скрип зубов воеводы, ощутил возникшее, словно густой, обволакивающий туман, напряжение.

  – Остынь, Викар! – крикнул северянин, хватая под уздцы его коня. – Прибереги пыл, еще пригодится в Изборске! Слышишь? Остынь говорю!

  Прекрасно зная горячий нрав народов земель, покрытых снегами и льдом, он преградил воину путь, свободной рукой сделав Яреку знак молчать. Искры негодования, брошенные в огонь ссоры бесновались, грозя распалить полымя ярости до небес, малейшее дуновение ветерка дурных слов и до Изборска доберутся не все.

  Викар помедлил, взгляд высекает, мечет молнии, но кулак с зажатой рукоятью расслабился, здравый смысл возобладал над безрассудной вспыльчивостью. Отступая, он зарычал как волк, у которого отбили добычу, сплюнул, отвернулся. Брань, смачные ругательства вертелись на языке, смолчал.

  – Ежель впредь меж кем ссора будет, тому с нами пути нет, – гаркнул Трувар. -Ясно?!

  Повисло долгое молчание. Трувар спрыгнул на землю, повертел головой.

  – Заночуем, осмотримся, с рассветом поскачем дальше. Станевук, сыщи гожее место. И не пол слова о... нечисти, довольно и того, что заплутали... в трех березах.

  Сумерки незаметно сгустились, свет рассеялся в полумраке. Лес запел колыбельную сверчковым стрекотанием, над головами заухал филин, хлопнули мощные крылья, подняв птицу в воздух. Конные спешились, Станевук быстро вывел на крохотную полянку. Со всех сторон шуршало, скреблось, взрыкивало. Воины, привычные к любым трудностям, озирались, настороже всегда, а сегодня и тем паче. Гадостное, неведомое заползло, шевелилось где-то внутри тревогой, пугающей и раздражающей одновременно.

  Трувар привязал коня к шершавому стволу в стороне от прочих, похлопал по толстой холке. Молодой дуб поскрипывал ветвями над головой, меж сочной листвой вошкается, хрумкает. В центре поляны ярко вспыхнуло, золотые, жаркие лепестки дрогнули, потянулись, желая лизнуть небо. Станевук подбросил в костер ветку, пламя взвилось, плюнуло искрами.

  Рассредоточившись, путники готовились к ночи. Трувар подошел к костру, неистовый, жаркий вертеж огня завораживает, не отрывая взгляда, на серьезном лице пляшут отблески, громко скомандовал:

  – Ярек, Грегер, Хакон, Кнуд, вы пойдете со мной. Пока еще хоть что-то разглядишь, осмотримся. Вдруг и впрямь что кругами водит, выясним. Остальным не разбредаться. Олеш – в дозор.

  Ярек пошел нехотя, что за дурость в полутьмах лазить по чащобам.

  Лес приветствовал затишьем, зверьки попрятались, дневных птиц не слыхать до утра. В глубь шли настороженно. Справа шмыгнуло, пушистый рыжий хвост мелькнул, скрылся в кусте орешника.

  Вскоре забрели далеко от стоянки. Ничего странного, лес как лес, пятерка во все глаза высматривала признаки, приметы, ничего, все как должно быть, ни странного, ни настораживающего.

  Ярек бормотал себе под нос брань, ворчал, насупился. Шагал первый среди остальных, вглядывался в темно-зеленый мрак, следопыт же, охотник, так ему и надо. Вдруг что-то белесое мелькнуло справа, затих, ноги понесли сами к видению. Как только глаза различили мелькнувшее, он резко встал, словно одеревенел, стопы пустили корни в мшистую почву. Челюсть отвисла, лицо вытянулось, левый глаз задергался, как рыбешка в сетке.

  – Что у тебя там? – в нетерпении спросил Трувар, обошел недвижного охотника, споткнулся, замер.

  Неземной красы творение Рода восседало на массивном покатом валуне.

  – Это что, девка? – выдавил Хакон из туго сжавшейся глотки. Высокий, худощавый, он маячил, высунувшись из-за спины северянина, бледно-карие глаза похотливо шарили, пожирали незнакомку.

  Повисла мучительная тишина, даже сверчки смолкли, воздух уплотнился, напитанный гнетущей тяжестью. Берегиня не шелохнулась, руки сложены на коленях, подбородок вздернут. Изумрудный взгляд медленно скользнул по одной вытянувшейся мужской физиономии, челюсть висит, сейчас слюни потекут, чуть ни поморщилась, затем по другой, остановилась на синеглазом. Серебряный водопад локонов каскадом струился по ее гибкой спине, плечам, щекотал поясницу. Вздрогнула, грудь упругая, налитая, выпятилась, розовые бутоны сосков дерзко вздернулись, встали торчком. Хакон звучно сглотнул.

  Берегиня поерзала, пухлые губы задрожали, что-то надо сказать, да как? Речь людскую слышать слыхивала, а вот молвить не доводилось. И нет, хоть бы от нечисти нахваталась, та почти вся по людски толковать может. Что ж, хорошая мысля приходит опосля. Уж сейчас корить-то себя не в пору, иные нынче заботы. Надо как-то навязаться, помоги Род, самой тяжко.

  – Кто ты, дева? – благоговейно выдохнул Кнуд.

   Обойдя застывших он растопырил дрожащую пятерню, как женихающийся глухарь хвост, запустил в густую черную шевелюру. Тут же шумно потянул носом, принюхался, как кабан к желудям. Широкие ноздри дернулись, увеличились, подойди ближе к незнакомке, уловил бы тонкий запах весенних трав, ягод, чистого ручейка.

  – Боги, она ж... голая! – выпалил Грегер, вытянувшаяся шея, как у гуся, и без того длинная, грозила переломиться, в бледно-серых впалых глазах заплясали похотливые искры.

  – Чего уставились? – рявкнул Трувар, сам с трудом отвел взгляд от обнаженных прелестей. – Она ж до смерти напугана!

  Быстро стянул с плеч кожаную куртку, шагнул к девушке, та дернулась, как от удара, острое желание вскочить, убежать подальше, мощными тисками сдавило грудь, удержалась.

  – Вот, – Трувар протянул куртку, глаза так и тянутся к выпуклым холмикам, с розовыми вершинками, – прикройся.

  Берегиня чуть подалась вперед, руки на месте, голова приклонилась набок, сощурившись, вглядывалась в могучего, широкоплечего человека, тихонечко, будто пробуя на вкус, выговорила:

  – При-кройся.

  – Трувар, ты че творишь? – зашипел Кнуд, неистовая, нахлынувшая безудержной волной, похоть сотрясла напрягшееся тело воина, – Боги снизошли к нам щедростью своей! Если хочешь будь первым, мы и после не побрезгуем!

  – Снасильничать? – тихий угрожающий шепот северянина пробрал до костей, лицо исказилось ледяной яростью. – Не ожидал, что зверье не в лесу, а под боком.

  – От щедрот Богов грех отказываться! – промямлил Грегер, облизнув пересохшие губы.

  – Не хочешь сам – отдай!

  – Ежель кто пальцем ее тронет... – прорычал Трувар.

  – Синевус бы одобрил! Она ж так и просится...

  – Остынь, Кнуд! Трувар прав, – мощный удар Хакона по плечу слегка охладил горячность приятеля, тот, сжимая от досады кулаки, сделал шаг назад, стараясь укротить разыгравшуюся бурю чувств.

  – Хоть у кого-то достало здравомыслия! – Трувар накинул куртку на хрупкие плечики незнакомки, запахнул на груди.

  Берегиня в упор смотрела на синеглазого, легкие горели, напряжение такое, что затаила дыхание, глотка сжалась. Застрявший ком в горле еле протолкнула, с шумом заполнила легкие воздухом. Крупная дрожь внезапно сотрясла ее тело, человек, мужчина впервые так близок, от него волнами нисходит непомерная сила, мощь. Локоны золотые, вьются, чуть трогают кончиками покатые плечи, широкие, расправленные, как крылья, парящего над верхушками вековых елей, сокола, предплечья вздуваются, бугрятся мышцами, ручищи такие, что переломят бревно как соломинку. Весь поджарый, гибкий, ноги крепкие, от такого не убежать, не скрыться. Знатный бы вышел бер, могучий, опасный, непрошенные гости к такому не сунутся.

  – И что нам с ней тогда делать? – спросил Грегер, правая густая бровь его вопросительно влезла на лоб.

  – Ярек, может встречал когда? – Трувар кивнул на девушку. – Приглядись.

  – Нет, впервые... Хотя...

  Охотник пригляделся: серебряные волосы, яркие изумрудные глаза, наводит на мысли. Смутился собственной глупости, почесал затылок. В сумерках ухнуло, затрещало, в пожравшем свет мраке могло и почудиться. Прищелкнул языком, пожал плечами, выдавил:

  – Нет, не встречалась доселе.

  – Уверен?

  – Такую красу да запамятовать?

  – Так что ж нам с ней делать? – не унимался Грегер.

  – С нами пойдет.

  – С нами?

  – Здесь бросить, что ли?

  – Может она лесная? Живет тут.