Текст книги "Сереброликая Берегиня (СИ)"

Автор книги: Рита Галис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

  Чуть не застонала, спохватилась, мечтательно вздохнула. Вспыхнувшая искра разгорелась в неукротимое пламя, испепеляющее, пожирающее, грозила неминуемой гибелью или великим спасением, если северянин обратит на нее взор. Порывисто дернулась, только пальцем помани, любчик, ноги понесут куда скажешь, за ограду, на сеновал, к реке, и раздумывать нечего.

  Громко бухнуло, за спиной промчалась девка, хохоча, со всей дури лупя по бубну. Ясна подпрыгнула на лавке, сердце колотилось как у загнанного русака, что за чучело, разве ж можно так людей пугать. Недовольно скривилась, вскинула голову. Небо потеряло яркие краски, темнело. Солнце стремительно катилось за край.

  Ложку с медом Ясна поспешно сунула в рот. Возможности утекают сквозь ее тонкие пальчики. Застенчивость, стыдливость девицу красят, конечно, да только к чему они, ежель завидный жених другой достанется. Надо самой брать быка за рога, а то от мужика пока дождешься, скорее медведь из лесу свататься выбредет.

  Собрав волю в кулак, Ясна выскочила из-за стола. Лапотки шустро прошлепали, встала рядом с Труваром. Широкий рукав сарафана скрыл тонкость протянувшейся к северянину руки, ладонью вверх, лицо сияло робкой, и в то же время озорной улыбкой, чуть склонилась, выпятив крутую грудь, распиравшую тугую ткань одежды.

  Трувар прищурился, рука ухватила тонкую кисть, а что, предлагают бери, встал, последовал за плутовкой, увлекающей его в толпу плясунов.

  Неутихающие ритмы музыки бушующей волной накрыли присоединившихся к бурным пляскам. Стройное тело Ясны изогнулось, качнула объемными бедрами. Звонким колокольчиком смех вырвался из ее груди. Резвая, она заскакала возле Трувара, как молодая козочка, призывно извиваясь, демонстрируя гибкость, податливость. Резко подступив вплотную к северянину, она подхватила свою толстую косу, спускавшуюся по гибкой спине до самых колен. Рука вскинулась, шелковое кольцо заплетенных прядей опутало крепкую шею, потянула на себя, прильнула, грудь мужчины тверда, горяча, встала на цыпочки, ресницы затрепетали, веки опустились. Губы приоткрыла, вытянула в трубочку и замерла.

  Трувар криво усмехнулся, смелая девица, не впервой ему встречать подобных, что ж, получай, чего просишь. Сильные руки обхватили девичий стан, нарочито грубо привлек, прижал, стиснул крепко, даже косточки хрустнули. Поцеловал властно, с напором, свойственной ему горячностью.

  Ясна ахнула, вцепилась крепче. Жаркий язычок юркнул из укрытия, лизнула. Трувар отпрянул, губы его блестели теплой влагой. Ну и девка, такая и мертвого уломает. Льнет, трется, как кошка, заплутавшая в кошачьей мяте.

  Неприязненный холодок пощекотал в груди, Трувар отодвинулся еще. Веки Ясны задрожали, распахнулись, два изумленных глаза, голод плоти мерцает в черных зрачках, уставились на него, всматриваясь. По-мальчишески озорная улыбка растянула рот северянина, пусть лучше думает, что он забавляется, девка то хороша, просто не до души. Осторожно выпустив ее из объятий, чуть поклонился, развернулся круто, пока не опомнилась, шагнул прочь, ноги понесли быстро, легко. Ясна только рот открыть успела, как исполинская фигура мелькнула, затерялась в шумной толпе. От злости топнула ножкой, фыркнула.

  Вдруг чья-то рука схватила неожиданно, дернула, потащила. Ясна пискнула, грозно уставилась на коренастого, одного с ней роста юношу, глазки маленькие, хитрые, волосы взлохмачены, как воронье гнездо.

  – Баян, – выкрикнула она раздраженно, – нечего меня хватать своими ручищами!

  – А ему можно?

  – Не твоя забота!

  – Ишь ты, прыткая какая! Недалече как снег растаял со мной сено мяла, а теперь чего, нелюб стал?

  – А ежель и так, я тебе не жена, нечего за мною таскаться!

  – На княжича глаз положила? Ну так знай, ненужна ему, а я завсегда рад.

  Ясна выдернула руку, подбородок вздернула, фыркнула, пошла прочь не оборачиваясь. Баян крикнул вдогонку:

  – Иди, иди, еще свидимся, сама ж придешь в ножки кланяться! А я ждать буду!

  Буравящий взгляд Ясны Трувар чувствовал на спине пока не нырнул в толпу. Хлопнул себя по лбу, дурень, время то подпирает, развернулся в сторону Клятвенного Холма, ускорился.

  Стемнело быстро. Бесконечное множество ярких мерцающих искр, не обозреть, не сосчитать, усыпало высь. Бледно-желтый, призрачный диск цепко ухватился, повис в мрачной синеве небесного полотна, щедро разбрасывал дымные, серебряные нити.

  Музыка стихла, народ тянулся к пику, где расположенные по кругу, неистово полыхали жаркие церемониальные костры. Потрескивало, шипело, алые языки пламени лизали черную высоту ночи, искры выметывались яркие, как светлячки.

  Трувар увидел братьев в центре круга, вступил, поравнялся, плечем к плечу встал с Ререком.

  – Успел-таки, – голос брата тихий, вкрадчивый.

  – Сомневался?

  – Нет, ежель только не девки касается...

  – А ты и узрел, – цокнул языком Трувар. – Это Синевус девкам под подолы мастак лазать.

  – А ты нет? Они ж тебя, как слепни быка – облепят не сгонишь.

  – Что с того?

  – Грех не пользоваться!

  Трувар пробормотал что-то нечленораздельное, старший брат хохотнул, средний насупился, обиду проглотил молча.

  – Ведут! Здоровенный! Ведут! Ведут!– шепот покатился в толпе, смолк.

  Время шуток кончилось, божба на крови дело серьезное. Брови Ререка сшиблись на переносице, лицо окаменело, губы сжал плотно, аж побелели.

  Четверо коренастых, крепких мужей, заарканив исполинских размеров буйвола, тащили его к центру сборища. Тот отчаянно упирался, мычал, чуя неминуемую гибель. Неожиданно резко вскинулся, толпа охнула в один голос, толстые канаты натянуло, дернули передних мужиков, едва не напоров на громадные острые рога. Удержали с трудом, бык взревел, попятился. Широкие ноздри раздуваются, железное кольцо ходуном ходит, в таращащихся, налитых недоброй кровью глазах откровенная ярость.

  Все четверо навалились, пересилили, копыта, вспахав землю, грохнули, туго зашагал к центру Клятвенного Холма.

  Из толпы выступил Хатибор. В одной руке ритуальный клинок, с резной рукоятью из волчьей берцовой кости, другая сжимает толстую ножку железного кубка, драгоценные камни на чаше поблескивают, ловят блики костров, вспыхивают.

  Хатибор подошел к Ререку, поклонился, дело осталось за малым. Великий Князь протянул руки, в ладони легло теплое, твердое, предметы по весу примерно одинаковы, сжал крепко, решительно.

  Не медля шагнул к жертвенному буйволу, вздрогнул. Острое лезвие клинка зловеще сверкнуло в золотых отблесках кострового пламени, плоть разошлась, из горла обезумевшего животного хлынула багровая струя. Не дрогнувшая рука поднесла кубок, за мгновение сосуд до краев наполнился вязкой, липкой, горячей кровью.

  Старосты обступили избранного единого вождя, Хатибор распахнул на его могучей груди льняную рубаху, большой палец погрузился в кубок, пачкаясь багровой влагой.

  – Кровь – сие есть жизнь, – пояснил старец, голос тверд, чист, на лице ни мускул не дрогнул. – Распоряжаться ею надо с разумом, – рука взметнулась сначала ко лбу Ререка, прочертил кровавый след на середине чела. – Проявлять добросердие и волю справедливую, – опустился к груди, мазнул в области сердца. – Но железной рукой власть держать, ибо слабость ведет к падению, – поднес палец к кистям рук, и без того в алых брызгах, помазал, – богов и людей призываю во свидетели, ибо сын земель севера отныне нарекается сыном земель русичей, дабы править единым народом, служить верой, правдой и почитать богов и законы наши, как свои собственные.

  Ререк склонился перед старостами, повернулся, поклонился людям, выпрямился. Кивнул братьям, подзывая. Блики костра высветили его серьезное лицо, глубокие складки, залегшие меж сдвинутых бровей, признак суровости, готовность принять удел судьбы. Великая ответственность отныне на его плечах. И только братья достойная опора, подмога.

  Хатибор помазал Синевуса и Трувара.

  – Отныне вы «руки» и «глаза», и иные «члены» Князя Великого. Наделимо вас властями с дозволения оного, что речь будет, исполняйте, али люду толкуйте, дабы мир, согласие не нарушались. В случае гибели Великого Князя, по жребию, займете его место, дабы не менять ветви рода правящего.

  К середине ночи все клятвы, обряды и гуляния остались позади, тлеющие угли угасающих костров потрескивали, плюя мелкие искорки, легкий ветер подхватывал затухающие блестки, кружил в последнем танце.

  Трувар понуро глянул на умирающий огонь. Пути отступления перекрыты, свершилась великая божба, он верен брату, а значит исполнит волю судьбы и будь, что будет.

  Глава 4

  Весеннее утро дышало свежестью, солнце просыпалось медленно, бледнеющие лучи карабкались из-за горизонта, под торжественные крики пробудившихся петухов, вяло расползались по окрестностям.

  Батур, в ожидании, переминался с ноги на ногу неподалеку от дома Хатибора, условленное место для сбора перед охотой. Берестяные лапти, вымоченные росой, просыхали медленно, надо покосить траву во дворе, ни то так и будет по утрам ступни студить. Толстая, смотанная в кольцо веревка, перекинута через плечо, из-за кожаного пояса торчит массивный, с костяной, выделанной рукоятью, кинжал, способный проткнуть грубую, плотную кожу кабана, лося или оленя, как повезет.

  Сражаться с жертвой кузнец предпочитал в тесной стычке. Мощь, сила, агрессия в момент схватки словно передавались ему, мир вокруг замирал, отдалялся, окружение меркло, значение имели только власть и эмоции, закаляющие характер. Удовольствия от убийства он не получал, скорее принятие необходимости и урок, что жизнь и смерть ходят рука об руку, а если одно возможно, второе неизбежно.

  Обернувшись на негромкое гоготание, Батур увидел троих приближающихся мужчин, четвертый маячил в отдалении. Решился таки северянин, добро, пускай покажет, на что способен.

  – День нынче обещает много радостей, – первый из троих поднял руку в приветствии, добравшись к месту сбора.

  – Не сомневайся, Станивук, – отозвался кузнец, взгляд неотрывно сопровождал подходившего к остальным человека. – Тем паче, что с нами сегодня поохотится еще один витязь.

  Троица обернулась на легкий кивок Батура, указавшего за их спины. Вид приближающегося северянина, уверенно шагавшего, с гордой осанкой и огромным луком, перекинутым через плечо, обескуражил. Отпечаток неверия пролег на вытянувшихся, как у старых кобыл, изумленных лицах. Кто-то даже икнул.

  – Это он-то с нами пойдет? – громко спросил молодой мужчина, мотнул головой, черные, отливающие синевой, вьющиеся кудри упали на лоб.

  – Рахдай, – шикнул Станевук, подался вперед, каштановые пряди, кое-где белели нити, рано пробившейся седины, чуть прижатые очельем из выделанной кожи, рассыпались по плечам, в волчьем взгляде блеснуло нетерпение, – чего горланишь?

  Ощутимый тычок в плечо заставил черноволосого поморщиться. Помахал кулаком у носа обидчика, пригрозил:

  – Ярек, еще раз так сделаешь, костей не соберешь! Я и Станивука прекрасно расслышал!

  Светлоглазый парниша с буйством обрамляющих голову кудрей пшеничного оттенка отмахнулся. Пухлые губы ехидно растянулись, на щеках ямочки, глаза сощурил, поддеть старого друга святое, такую возможность упускать нельзя, любая провинность, мелочь и Рахдай получит новый тычок, насмешку, острое словцо, колкость. Лишь бы вывести его, и без того вспыльчивого, из себя.

  – Будь тих! – хмыкнул Ярек, обернулся к Батуру, – ты его позвал?

  – Я позвал, – голос кузнеца, спокойный, твердый, уверенный, – чего взбеленились? Ко власти пожалуйте, а в лес ни ногой? Ишь, раскудахтались, как наседки!

  – Благо тебя ко власти не приставили, – пробубнил Рахдай, – ходили б мы все кнутом стеганые.

  – Ты чего там лопочешь? – Батур сделал вид, что не расслышал, насупился, ей Богу, как дети малые, дай только похныкать.

  – Твоя правда, говорю!

  – То-то же! И приветливей! Приветливей рожи корчьте!

  Трувар, поравнявшись с мужиками, слегка поморщился от внезапного крика.

  – Здрав будь, северянин! – хмурое лицо кузнеца расплылось в приветливой улыбке.

  – Здравия и вам, – без особого энтузиазма ответил Трувар, окинув взглядом собравшихся. – Еще кого ждать будем?

  – Нет, все в сборе. Это Станевук, Рахдай и Ярек, равных им по части охоты во всем граде не сыщешь.

  Трувар хитро усмехнулся, промолчал. Крепкая рука потянулась к оружию, сложный лук из упругого можжевельника в форме буквы М, с плавными перегибами, слетел с места, переместился на другое плечо. Демонстрация силы произвела должный эффект. Собравшиеся наблюдали затаив дыхание, взгляды приклеились к громадному луку, не дюжая сила нужна, чтобы удержать громадину, да еще суметь натянуть тугую тетиву, выстрелить, а уж в цель попасть и вовсе диво.

  Только Батур забавлялся. Много старше присутствующих, он не имел былой горячности юных лет, желание поспорить, помериться мощью поостыло с годами, а эти молодые задиры только и ждут, чтобы пощипать друг у друга перья из хвостов.

  – Что ж, обзнакомились, знать выступаем!

  До опушки леса шли молча. Сгустившееся поначалу напряжение мало помалу таяло.

  – Загнать кабана не шибко легко будет, ушлые твари, – заговорил Батур, поддернул сползающую веревку. – А главное, ежель напоремся на течную кабаниху – ноги в руки и бежать. Добра не жди, коли боров в защиту станет. Они ж совсем дуреют, мужики, чего с них взять, дурная кровь в бошки бьет, несется, глаза выпучит, страху нету. Может на нож напороться, а может сам на клык насадить так, что живым уж из лесу не выйдешь.

  – Батур, ты чего как с дитями? – возмущенно буркнул Рахдай. – Впервой что ли кабана бить будем?

  – А я не вам толкую!

  Трувар покачал головой, подкатил глаза, смолчал. Колчан со стрелами сбился на бок, поправил, огляделся. Лес сгустился, шелестело, хрустало, птицы щебетали много, заливисто. Незнакомая тропа уводила в самую чащобу, нависшие над головами кроны деревьев закрывали большую часть небесного купола. Резвые золотые лучикам пробивались меж листвы, выискивая лазейки, падали на еще непрогретую землю яркими крохотными пятнышками. Трава, кустарники повсюду низехонькие, мало им здесь света, в местах с кроной пореже, сильнее стебельки, веточки тянут.

  Трувар прислушался. В зарослях гудело, жужжало, пчела пронеслась близенько, на задних лапках желтые пушистые грузики, успела уже с утра набраться, труженица. Сверху затрещало, белка шмыгнула в дупло, притаилась. Лес просыпался, дышал свежестью, весенней прохладой, напитавшись утренними росами.

  – Тихо!

  Замыкавший цепочку идущих, Трувар резко остановился, замер, по правую руку разросшийся вокруг исполинского дуба малиновый куст едва заметно качнулся, зашуршало, стихло. Лук медленно сполз с его плеча, пальцы вцепились крепко, судорожно, вытянул из колчана стрелу, железный наконечник темный, угрожающий, твердо зажал в кулаке.

  – Что там? – Рахдай обернулся, спросил с нетерпением.

  – За нами кто-то следует.

  – Брось, – подключился Станевук, – я ничего не слышу.

  Северянин не отводил пристального взгляда от ствола дуба, шуршало оттуда, в этом он не сомневался. Напряженный, сосредоточился, вскинул лук, наложил стрелу, прицелился, мускулы взбугрились, на шее проступила голубая венка, интенсивно забилась.

  Не шевелясь, вздохнуть страшно, Берегиня на мгновение прикрыла веки, вжавшись в ствол дерева. Толстая шершавая кора больно царапала нежную кожу, сердце ухало о ребра, рвалось из едва прикрытой серебряными локонами, нагой груди, перепуганной пташкой, отдавалось грохотом в ушах.

  Хруст ветки ударил по острому слуху Берегини, вздрогнула, охотник близко, напряглась.

  – Идем, Трувар, – крикнул Батур, – то, видать, заяц в кустах.

  Северянин не дрогнул, не обернулся, его тянет, зазывает неведомое, медленно двинулся к дубу. Наконечник стрелы слегка подрагивал, натянутая тетива в любой момент пошлет смерть в выбранном направлении.

  Тихонько хлопнуло, стрела сменила угол. В двух шагах от дуба в малине взъерошился куст орешника, зеленые пальцы задрожали, теребя листву, дрогнули, выплюнув серый ком. Трувар поджал губы, вздернул лук кверху, отпрянул, даже ногу поднял, не то снесет ненароком выскочившее с перепугу. Русак, глаза выпученные, трясется, уши прижаты, шмыгнул под массивной ступней, только пушистые пятки сверкнули.

  Ярек хохотнул:

  – Жуть берет, ух, зверюга! Вылупился косой, аж мороз по загривку!

  Все дружно заржали. Трувар промолчал, стрела и лук вернулись на прежние места, прищурился, всматриваясь в чащобу.

  – Еще близко к людям, звери покрупнее редко подойдут ближе, – сказал Батур, – идем, здесь ловить нечего.

  Шаги постепенно отдалялись, шуршало, топало приглушенно. Берегиня осторожно вынырнула из укрытия, сердце продолжало неистово колотиться в груди. Широкие спины чужаков мелькали среди деревьев, почти все из охотников знакомы, не редко наблюдала, как затравливают кабанов, не вмешивалась, зная, что людям недостаточно пропитания, убивают, чтобы самим выжить, но не тот, что целился прямо в нее, этого прежде не видела. Что-то в незнакомце неотвратимо притягивало: пронизывающий насквозь взгляд синих глаз, золотые локоны, вьющиеся, непокорно падающие на широкие, могучие плечи, прямой нос, волевой подбородок. Что-то внутри шевельнулось, из груди покатилось в живот, сжалось. Берегиня поморщилась. Это неестественно, незнакомо, трепетать при виде человека еще не доводилось, чувство странное, но, почему-то приятно.

  Хозяйка Леса встряхнула головой, назойливые мысли прочь, нечего жужжать, как мухам. Внезапно замерла, вздрогнула от догадки, все косточки разом прошибло ледяным, острым, на лбу выступили бусинки пота. А ведь охотники идут в направлении Врат! Великий Род, что если чужак тот самый Хранящий Тень, что бережет сокрытый ото всех Ключ? Бежать! Остановить! Немедля!

  Застонала, личину менять всегда больно, мучительно, молода еще, привыкнет. Выбралась из кустов, грохнулась оземь, мелкие листики взметнулись, легкими бабочками поплыли вниз обратно. Треснуло, зашипело, спина выгнулась кривой дугой. Собраться, побыстрее выпустить зверя в мир смертных, как всегда, не мешкать. Кости хрустнули, полезла серебряная шерсть, миг, поднялась медведицей, в глазах по два зрачка, горит зеленое пламя, вгляделась в тропу, следы свежие, не трудно проследить за оставившими их людьми.

  Берегиня встряхнулась, шерсть на загривке встала дыбом, повела кожаным носом, храпнула. Зверю распознать проще, запахи тянутся, рисуют образы, глаза духа видят по иному, лес полон искр Прави, туман Нави тянется низехонько, все в Явь пальцы сунет, да недотягивается.

  Опустив морду, сереброликая зашагала в след охотникам. Мощные лапы быстро и бесшумно ступали, почва, засланная ковром прошлогодней опавшей листвы, глубоко проминалась. Тонкие стебельки сочной зелени, нашедшие лазейки в хрустящем покрове, поднимались следом, притоптанные, но несломленные, как от неуклюжих человечьих ног.

  Догнала чужаков на полпути к Вратам Нияна. Приготовилась, замерла в отдалении, если не свернут с тропы – смерть, разорвет в клочья, прийдется. Напряглась выжидая.

  Охотники остановились, переговариваются, крупный, черноволосый тыкнул пальцем в сторону, свернул, остальные пошли следом. Забредя глубже в чащу, затаились, оружие на изготовке.

  Берегиня следовала неотступно, мало ли, авось взбредет в дурные башки вернуться на проклятую тропу. Чужаки спрятались, она тоже замерла в недосягаемости людских глаз, принюхалась. В ноздри ударил сильный запах кабана, яростного, налитого молодой силой. Образ вырисовался своеобразный, тонкими нитями улавливаемых струй воздуха: зверь в кустах жимолости, похрюкивает, пятак в земле, корни подрывает, чавкает. Запах исказился, кабан учуял опасность, к поту примешался мускус страха и раздражения.

  Вдруг охотник с пышными светлыми кудрями, прицельно метнул небольшой камень в сторону жимолостных кустов. Испуганно завизжало, гаркнуло, звук перешел в вопль дикого бешенства, эхом разлетелся в стороны. Огромный кабан, глаза красные от дурной крови, кривые клыки наружу, шерсть дыбом, метнулся из укрытия. Дрожа всей тошей, храпя тут же пошел в наступление.

  – Ярек, в сторону! – гневный оклик, огромного, как скала человека, резанул слух, медведица напряглась, смерть близка, но пока не решила, кому выпадет жребий.

  Батур кинулся, резко толкнул кудрявого в сторону. Лезвие кинжала, крепко зажатого в кулаке, выхватило тонкий луч солнца, блеснув золотой искрой в тени сгустившихся крон. Зверь неистово несся вперед, прямо на него, взбешенный, страшный в праведном зверином гневе. Выпученные глаза слепы, туман ярости застлал, желтая пена летит из пасти, цепляется за кривые, уродливые клыки.

  Кузнец напрягся, изготовился, закричал. Боль стегнула по колену, земля дрогнула от удара столкнувшихся, повалившихся тел, кинжал мелькал в воздухе, не находя цели.

  – Не подходи! – заорал Батур, превозмогая усилия, еще кто бросится спасать, – я... сам!

  Боль обрушилась резко, полыхнула яркой вспышкой, в глазах тут же потемнело, ногу обдало липким, горячим. Боров извернулся, острый клык вошел в мягкую плоть правого бедра, затрещало, ткань лопнула под неистовым напором, кровь брызнула, выпачкав кабанье рыло. Кузнец завопил, силы его таяли, попытался оттолкнуть зверя, но тот усилил напор. Уродливая голова дернулась вверх, будто взрыл мордой землю, попер вперед.

  Охотники, разинув рты, словно завороженные наблюдали за схваткой. Трувар первым вышел из оцепенения, жаркая волна прилила к голове, не думай, действуй. Сорвал лук с плеча, легкие наполнились воздухом, замер, прицелился. Тетева врезалась в пальцы, натянул до предела, свистнуло, жила завибрировала, стрела мелькнула как молния, разрезая воздух.

  Кабан замер, острый наконечник вошел в череп, пробив глазное яблоко, мгновение стоял неподвижно, и вдруг рухнул на Батура, придавив мертвой тушей.

  Кузнец не понял, заорал сильнее, мысленно прощаясь с миром, внезапно ощутил слабость борова, вывернул руку с кинжалом. Есть шанс, хватайся! Острие черкнуло по коричневой шкуре, вошло в глотку по рукоять. Тишина, ни всхлипа, ни храпка. Кабан не шелохнулся и Батур полнее ощутил придавившую его тяжесть.

  Батур пошевелился, вроде сам жив, толкнул обмякшего борова. Со свистом втянул воздух, легкие горят, наорался. Рахдай и Станевук подскочили с двух сторон, нависли. Ярек оцепенел, его била крупная дрожь, одеревенелые ноги приросли к земле, смерти избежал чудом, если б не кузнец, хоронили бы.

  – Зажмите рану! – крикнул Трувар, бросил лук на землю, сам подскочил к Батуру, упал на колени. – Кровь надо остановить! Истечет ведь!

  Руки сами потянулись к краю рубахи, ухватился, пальцы сжались судорожно, крепко. Затрещало так, что смолкли сверчки, рокотавшие в перепрелой листве. Оторванный кусок ткани Трувар быстро повязал чуть выше кровавого месива, затянул потуже, не обращая внимания на мучительные стоны.

  – Встать сможешь?

  – М-м-м, да, – с трудом выдавил Батур, прокусил нижнюю губу, сдерживая очередной всхлип.

  – Ярек, помоги мне поднять! Его надо быстрее в град. Лекарь путный есть?

  – Есть.

  -Добро! Ну же, Ярек, проснись!

  Кудрявый вздрогнул как от удара, упал, подставив Батуру плечо.

  – Рахдай, Станевук, хватайте кабана, – крикнул Трувар, – Дуйте следом!

  – Да Ящер с кабаном!

  – Забирай! – прохрипел Батур, тяжело оперся на правую руку, привстал, хватаясь за подставленные плечи, – Зря, что ль...

  Охотники переглянулись, суетливо подхватили тушу, Рахдай за передние, Станевук задние толстые, как палки, кривые ноги. Ярек и Трувар осторожно подняли кузнеца. Белый, как первый выпавший снег, он балансировал на одной ноге, почти всю массу взвалив на помогавших.

  – Трувар, твой лук.

  Оружие валялось на том же месте, где его бросили, забытое в спешке.

  – Что б тебя, – выругался северянин. – Сам справишься?

  – Не долго.

  – Я мигом.

  Ярек кивнул, в глубине души сомневаясь, что справится, кузнец от кровопотери выглядел все хуже, глаза, подернуты дымкой боли, невидяще шарят в пустоте, руки как плети, обвились и повисли, здоровая нога дрожит, вот-вот подогнется.

  Трувар потихоньку снял с шеи толстую, как бревно, руку кузнеца, только бы не толкнуть, повалятся, осторожно отступил. Тут же рванул, ноги понесли легко, быстро. В мгновение ока подхватил лук, выпрямился и... замер. Из глубины чащи, два огромных, мерцающих зеленым пламенем глаза, вперились в него так, что, казалось, видят насквозь саму душу.

  – Что это? – невольный шепот вырвался из сжатой от напряжения глотки, ледяными иглами прошел вдоль позвоночника.

  Зверь не шевелился, наблюдал, морда вырисовалась четче, образ прояснился, сложился воедино. Густая шерсть отливает серебром, отсвечивает мелкими бликами в струйках весенних лучиков, пробившихся сквозь плотную листву, на морде живой интерес, во взгляде сознание.

  – Медведь? – шепота уже не было, губы северянина шевелились беззвучно.

  Боясь шевельнуться, он затаил дыхание. В замешательстве не отводил взгляда от бера, диво, серебряный медведь со светящейся зеленью глаз.

  Где-то вдалеке за спиной окликнули, обернулся на миг и обратно, но видение исчезло, зверя на прежнем месте не было.

  – Трувар, поторопись, – заорал Ярек.

  Трувар бросил последний взгляд в чащобу, крутанулся, ноги взрыли мох с почвой, рванул в сторону. Рьяно подскочил к Батуру, снова подставив плечо.

  – Чего так долго? – запыхтел Ярек, пот заливал глаза, рубаха взмокла. – Что-то узрел? В чаще?

  – Не знаю, – честно ответил северянин, осторожно шагнул в такт охотнику. Сбоку глухо застонало, всхлипнуло, нестерпимая боль прошибала Батура, кузнец держится, прилагает усилия. – Глупость.

  – Глупость?

  – Да... я... – Трувар замялся, кинул быстрый взгляд через плечо, – мне почудился... медведь, что ли.

  – В чем диво-то? – прокряхтел Ярек, пожал бы плечами, но повисшая ноша будто налилась новой тяжестью, пшеничного цвета кудри взмокли еще сильнее, облапили покрытые однодневной щетиной скулы, крупные капли выступали на сморщенному лбу, катились вниз, падали.

  – Да так, совсем ни в чем, просто медведь, у которого шерсть как серебро и глаза горят зеленым огнем, так мелочь, пф, каждый же день таких зрю!

  – Ну и ну! И нечего тешиться! Не глупость вовсе!

  – Не нагнетай, Ярек! Что это было?

  Охотник мотнул головой, слипшиеся пряди дернулись, одна повисла на губе.

  – Тьфу... Напасть... Тьфу... Видать, сама Берегиня показалась тебе.

  Северянин прищурился, обратившись в слух. Ярек запыхтел, голос натужный, дрожит:

  – Хозяйка леса, Сереброликая Берегиня Медведица, имен у ней много. Ух... Едва ногу не подвернул... Фух... Фух...

  -И?

  -Что? А! Хозяйка Леса, да, стан ее напоен серебром лунного света, в очах полыхает зеленое полымя.

  При этих словах Трувар невольно вздрогнул, знакомый холодок, неприятный, щекочущий, скользнул вдоль позвоночника при воспоминании ярко-изумрудного взгляда, пронзившего душу.

  – Оставь эти байки, – выдавил Батур, боль мучит, но сознание держит, – нече головы дурить. Пустое...

  – Это не просто байки, – надулся Ярек, – Берегиня хранит сии места, оберегает. С незапамятных времен в здешних лесах видывали медведицу со шкурой, как отмытый серебренник, поговаривали, что она стережет Врата, за коими нечистая сила схоронена такая, что одним взглядом может всю землю выжечь. Показывается хозяйка леса не часто, у нее во служении лешие, кикиморы всякие. Они ж и мороку напускают, чтобы случайный человече не забрел на тропы заповеданные, что к Вратам тянутся.

  – Тьфу ты, выдумают всякое...

  – Станевук, скажи!

  – Ниче я не буду говорить, и ты бы помалкивал.

  Ярек поджал губы, он то не дурак, чего вдруг все такие злые стали.

  – Значит мне посчастливилось воочию зреть какого-то там духа берегущего лес, – выдавил Трувар, чуток подтянул кузнеца за руку.

  – Не то слово! – в осипшем голосе Ярека чудилось напряжение, хоть кто-то его слушает.

  – Угомонитесь! – не выдержал Батур. – И без вашей болтовни голова кругом.

  – Потерпи, уже скоро, до дома рукой подать, а там Островица тебя быстро на ноги поставит.

  – Кто такая?

  – Ведьма... тьфу, – сплюнул за спиной Рахдай.

  – Чего ж тогда бегал к ней? За Калеську выспрашивал, да выпрашивал?

  – Я ж и догнать могу, Ярек! Схлопочешь по затылку, не посмотрю, что из-за Батура не увернешься.

  – Ой, да все знают ту срамоту, не отмахивайся.

  – И чего-то там все знают?

  – Калеська к Островице хаживала после ваших... гм... сеновалов с Кудряной. Ты ж от одной, да к другой. Та, видать, нашептала чего на немощность в портках, а?

  – Ах ты ж гаденыш!

  – Полно собачиться, – гаркнул Станевук, перехватил кабаньи ноги повыше, тяжелая туша, из вспотевших ладоней так и норовит выскользнуть. – Про Островицу ходят всякие слухи. Отшельница, нелюдимая старуха, живет на отшибе. Люди сторонятся ведающую мать, и все же в тихую время от времени шастают к ней. Она и подлечит, и повитуха к тому же знатная. Не тайна, что знает наговоры всякие, привороты, присушки, заговоры. Те кто приходит к знахарке помалкивает. Старуха злого не делает, черные порчи, мороки поставила под запрет, и кто переступает порог ее дома с дурным умыслом, тому от ворот поворот. Хм... Присказка у ней завсегдашняя: «С нечистью водиться – в ладу не ужиться». Хотя слухи упорно твердят, знахарка от Нави неотступна, и ежель чего удумала, и нечистыми силами для дела не побрезгует.

  Шли, казалось, мучительно долго. Золотой диск уже висел в зените, когда наконец горе-охотники выбрели на опушку. В открытом, стволы не мелькают, дорога чище, до Новгорода заторопились шибче. Батур обмяк, плавал в тумане боли, но почуяв, что дом близко, встряхнулся.

  В граде его сразу поволокли к знахарке. В бреду, полумертвого втащили в ее хатенку. Старуха глянула, всплеснула иссохшими руками, нахмурилась. Скрюченный палец, косточка обтянутая кожей, указал в сторону грубо выструганной широкой лавки подле стены у большой выбеленной печи. Изможденный Ярек застыл на пороге, переступить не решился, щеки впали, щетина торчит иголками, лицо бледное с желтизной, как плохо выстиранное белье бабы Анки.

  Трувар напрягся, собрав во едино оставшиеся силы, протащил тяжёлую ношу в помещение, уложил на твердое.

  – Охо-хо, – Островица покачала головой, седая прядь выбилась из-под тряпицы, покрывавшей сбившиеся кудельки. Кряхтя, хмурясь, пристально вгляделась, плох кузнец, как бы не помер. – Э-э-э, как тебя угораздило! Без доброго кузнеца в граде туго придется!

  – За зря хоронишь его, старая! – крикнул Ярек, у входа отдышался, решился, вошел внутрь, грозя знахарке пальцем.