Текст книги "Сереброликая Берегиня (СИ)"

Автор книги: Рита Галис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

  Глава 1

  Острая боль ожгла под коленкой, как хлесткое жало кнутовища. Юная, на вид совсем дитя, девушка взвизгнула, притормозила на миг, быстро оглянулась, заторопилась дальше. Босые ноги утонули в снежном ковре, тысячами иголочек муки пронзило ступни, застонала, но не остановилась, чуть помедлишь – нагонит. Шагнув в сторону, снова дернула головой, охватив рассеянным взглядом минувший путь. Вроде бы преследователь отстал. Тонкие ручки обхватили огромный выпуклый живот, ребенок в утробе крепко толкнулся, добавив страданий будущей матери.

  – Потерпи, дитятко, – едва слышно прошептала она потрескавшимися на морозе губами, – потерпи.

  Недалеко зашуршало, ухнуло, раздался волчий вой, девушка вздрогнула, звери почуяли добычу. Губы разбиты, кровоточат, алая нить тянется по подбородку. В чистом морозном воздухе запахи быстрее разносятся, в лесу меж голых стволов негде спрятаться. Сердце заколотилось быстрее, страх усилился стократно, собственной жизнью беглянка давно не дорожила, но не родившееся дитя, единственный свет жизни, его необходимо спасти любыми путями.

  – Матушка Лада, велико силою твоею, сбереги дитятко мое, – голос дрожит, сиплый, слабый.

  В отдалении среди обледенелых деревьев мелькнул силуэт, беглянка вскрикнула, изболевшееся сердечко пронзило каленым острием, сжалось в предчувствии недоброго. Высокий, плечистый мужчина следовал по пятам, приближался. Темная пятнистая одежда из выделанных шкур и мехов делала его почти невидимым на фоне сгущающейся чащи.

  Придерживая живот руками, девушка сделала еще пару шагов прочь от темной фигуры и вдруг замерла в ужасе. Из глубин леса выбрела дюжина волков. В мареве блеснул жуткий оскал, в блеклом свете клыки огромные, в глотках клокочет, гаркает, взрыкивает, шипит. Клубы пара валят из черных пастей, растворяются в кристальном воздухе.

  Кинжальный ветер вторил периодичному звериному вою, метался средь обледенелых деревьев. Случайная путница ему, что игрушка, набросится, взвихрится, отскочит. Скудное истрепанное одеяние, тонкое платье из грубой мешковины длиной чуть выше щиколоток, изношенное, местами рваное, облепило дрожащую плоть, подол взметыватся, подхваченный прозрачными перстами ветра, опадает. Растрепанные пряди медных волос хлестнули по раскрасневшимся на морозе щекам, не поморщилась. Тихая боль меркла в сравнении со страхом, железными клещами сковавшим грудь.

  Назад пути нет, беглянка знала наверняка, обезумевший в порыве ярости отец ребенка, растущего в ее утробе, убьет и бровью не дернет. Впереди голодное, ведомое безысходностью дикое зверье. Зима нынче выдалась лютая: холод, промозглость, скудная пища обострили инстинкты и без того жадных до свежей плоти тварей.

  Дернула головой, смерть сомкнула круг, отчаяние поглотило рассудок, вся жизнь промелькнула перед глазами.

  Вот она совсем еще дитя, сирота пяти зим от роду, в деревне за ней присматривает усталая от тяжелой судьбы женщина, на ее попечении еще семеро ребятишек, муж умер недавно, обязав жену взвалить все тяготы на хрупкие женские плечи. Та и рада бы оставить девчушку, но лишний рот прокормить, столько сил не наберется. Отсылает сиротку на воспитание к одинокому мужику, отшельнику, тот в лесу обитает, неподалеку. С людьми не якшается, но от них и не чурается. Ребенок ему не в тягость, сам не стар еще, но по хозяйству дитя смотри чем, да пригодится.

  Образ впервые увиденной избы опекуна живо предстал перед мысленным взором медноволосой: деревянный сруб, крыша укрыта почерневшим от времени перевернутым корнями вверх дерном, мрачные небольшие оконца напоминают пустые зияющие мраком глазницы, на пороге в открытых дверях, словно у входа в беззубую пасть чудовища, стоит, широко расставив ноги, мрачный человек с набежавшей на лицо тенью. И всюду густой лес, деревья стеной, высоки, пути загораживают, в листве скребется, шуршит, взрыкивает – страшно.

  В следующий миг ей двенадцать, отшельник странно поглядывает на нее, в черных глазах пляшет нечисть, глумливая, порочная. Она пока не понимает сути перемен в поведении мужчины, жизнь лесной затворницы, слишком редкие свидания с людьми, оградили ее от мирской суеты и познаний, но горького опыта черпнуть приходится.

  Четырнадцать. Пляску греховной нечисти в глазах отшельника она уже хорошо знает, страшится, он не добр, не ласков с ней, берет грубо, властно, следы на коже оставляет часто, синяки подолгу потом сходят. Уже трижды она понесла, но ни одного ребенка не сохранила, всякий раз обнаруживая быстро растущий живот, опекун приводит повитуху, та дает беременной горькое варево, питье сопровождается нестерпимой болью, кровью, опустошением.

  Пятнадцать. В очередной раз на сносях. Шаркающие, тяжелые шаги повитухи обивают порог, дает очередную порцию отвратного зелья. Делает вид, что пьет предлагаемую ведьмой отраву, незаметно выплескивает, сохраняет жизнь не родившегося дитя. Одежду теперь носит просторную, осторожничает, тайком к людям через чащобу ходит, место присматривает, по весне уйдет безвозвратно, пока опекун охотится, благо живот небольшой, никто о ее положении не догадывается.

  Видение обострилось, близко к развязке, перед мысленным взором нынешний вечер, отшельник возвращается злой из чащи, охота не сложилась, лук и колчан со стрелами с грохотом летят прямо на стол, грубо притягивает падчерицу, крепко прижимает к себе, вздрагивает, почувствовав раздувшийся живот. До этого он брал ее только сзади, не желая видеть слезы, постоянно сопровождавшие их нестерпимую ей близость. Резко меняется, ярость ставит уродливый опечаток на его лице, звериный оскал искажает черты, крик негодования, похожий на рычание, вырывается из тяжело вздымающейся груди. С силой отталкивает, едва устояла на ногах, замахивается, бьет по лицу, кровь побежала из разбитой губы, оборачивается к столу за оружием, во все стороны брать, ругань.

  Не помня себя от ужаса, воспользовавшись замешательством опекуна, она срывается с места, в чем была, босая, бросается на улицу, во мрак и холод.

  Вой настойчивый, протяжный, вырвал беглянку из плена видений, волки сосредоточились полукольцом не дальше трех косых саженей, подступают, скалят острые кинжалы клыков, клацая челюстями.

  Звери метались из стороны в сторону, дрожа в нетерпении. Один шустрый высунулся вперед, взвизгнул – сосед цапнул в бочину. Ото всюду хрипело, рычало, сипело. Желтые пенящиеся слюни падали клочьями на истоптанный лапами снег. Пугали, но нападать не решались. Запах крови отяжелелой самки, как камышовая изгородь, и сломить не трудно, а все ж преграда, не давал броситься, истерзать, разорвать. В зверье порой больше человечности сыщешь, нежели в людях. Но тяжелый миазм страха перебивал все, не отпускал, подталкивал. Стая гарцевала на месте, ожидая решения вожака.

  Осталось только молиться. Вскинув одну руку к сердцу, другая оберегала раздутый живот, медноволосая, едва шевеля посиневшими губами, горячо зашептала:

  – Матушка Лада, молю, окутай силою своею дитятко мое, сбереги, сохрани жизнь невинную, непорочную, во чреве моем растущую. Матушка Берегиня, не за себя молю, за то, что дороже мне всего на свете белом, сбереги дитятко мое, сохрани жизнь невинную...

  Тихий, гудящий свист пробился сквозь звуки ветра, волчьего гомона, прервав молитву. Хлопнуло, хрустнуло, короткий мощный толчок промеж лопаток едва не сшиб. Беглянка прерывисто вскрикнула, взгляд заскользили вниз, невидяще уткнулся на окровавленный наконечник стрелы, торчащий из груди. Обернулась медленно, как погруженная в воду, обреченно уставилась на убийцу. Воспользовавшись остановкой жертвы, тот подошел вплотную, выстрел оказался точным, смертельным. Лук уверенно покоился во все еще вытянутой руке, пелена мрака скрыла лицо, но сомнений не оставалось, грубые мужские черты исказила зловещая ухмылка.

  Просочившийся сквозь кроны голых обледенелых деревьев лунный свет, блеклый, серебристо-голубой, падал на выбеленную снегом землю, давал отшельнику возможность отчетливо видеть картину содеянного. Падчерица, в полуобороте, с искаженным мукой лицом, тяжело опустилась на колени, рухнула на бок, окровавленная грудь медленно, едва уловимо вздымалась в последних попытках поглотить немного кислорода, крик боли и отчаяния застыл на приоткрытых устах.

  Звериный вой яростно заметался средь обнаженных стволов, но волков, в плотную подобравшихся к умирающей беглянке, в азарте охоты не заметил ранее. Понадеявшись, что звери, возбужденные свежей кровью, примутся терзать легкую добычу и дадут ему возможность избежать столкновения, отшельник повесил лук на плечо, готовый спокойно отправиться домой.

  Убийца не сделал и пары шагов, как часть хищников отделилась от стаи. Умирающую обошли не повернув даже морд в ее сторону. Дурманящий запах растекшейся, окрасившей в багровые тона, лужи, ничто в сравнении с вскипевшей звериной яростью.

  Волки бросились к охотнику, хрипя, извергая из открытых пастей клубы пара. Тот обернулся на звуки, ахнул, не поверив очевидному, лук опрометью слетел с его плеча, тетива загудела в напряжении, пуская стрелу. Один из стаи, матерый, на загривке шерсть дыбом, взвыл от резкой боли, стальной наконечник впился в левое предплечье, пропорол плоть, застряв в кости. Волк качнулся, повалился с хрипом, заливая снег кровью. Отшельник выхватил из колчана следующую стрелу, готовый сразиться за жизнь, когда голодный клочок стаи настиг его.

  Самый резвый и жадный зверь бросился вперед на добычу, острые клыки погрузились в мягкую плоть чуть повыше кисти, прокусив меха, нестерпимая боль разжала кулак, лук выскользнул из пальцев, упал к ногам. Адская мука вырвалась криком, зазвеневшем в ледяном воздухе. Сжимавшая стрелу рука, под действием рефлекса, дернулась резко, молниеносно, острый наконечник с хрустом впился в череп, раздробил плотную кость, погрузился в мягкое, скользкое, кровь брызнула горячей струйкой. Волк взвизгнул, агония неестественно скрючила тело, пара секунд и труп распластался на белой подстилке.

  Перескочив мертвого, звери атаковали безуспешно отбивающегося мужика, сшибли, повалили на землю. Вгрызаясь в плоть они, с жадным рычанием, терзали, рвали, отхватывали куски. Шматки за миг исчезали в черных пастях, проваливаясь в пустые желудки. Неистовые вопли добычи раззадоривали зверье, кровь дурманила, распаляла, озлобляла. Гаркали, клацали зубами в азарте даже своих, и снова смыкали челюсти на человечьей плоти, быстро утоляя голод.

  Глаза медноволосой, устремленные к жуткому зрелищу расправы над ее убийцей, наполовину заволокло туманом смерти, но сознание еще воспринимало факт вершащейся справедливости. Она видела и тех волков, что остались невдалеке, животные стояли недвижимо, не приближались ни к ней, ни к окровавленной туше, терзаемой другим зверьем. Чувствовалось ожидание в их напряженных телах, вздыбленной серой шерсти, прямых несгибаемых лапах.

  – Матуш...ка Бере...гиня, спа...си дитя, – шепот вышел тяжелый, с хрипом, клокотанием. Силы на исходе, повела глазами, ресницы затрепетали в близящейся агонии, но надежда тронула сердце, в глубине чащи мелькнуло нечто.

  Мерное движение приближающегося существа родило новое чувство. Подобно ласковой материнской длани, спокойствие легло на грудь теплом, покоем, боль утихла, мир погрузился во мрак. Последнее, что вспыхнуло перед угасающим взором: дух, обретший плоть, медведица, чья шерсть серебряными волнами переливалась в свете блеклой луны.

  Животное брело из глубин леса, ведомое зовом молитвы, массивные лапы с хрустом погружались в рыхлый снег, густая шерсть колыхалась на ветру, призрачные лучи отскакивали, порождали серебряный отсвет. Толчками выметнувшийся пар, отлетал от раздувающихся ноздрей черного кожаного носа и чуть приоткрытой пасти с висящей нижней губой. В глазных яблоках по два зрачка на каждое, пляшет зеленый огонь, мерцает, приурочивая к тварям не от мира смертных.

  Неторопливо медведица прошествовала мимо разодранного трупа мужика, часть волков еще терзала то, что осталось от плоти. Остановилась подле мертвой девушки, решения всегда даются тяжко, особо касаемо хрупких творений Рода.

  В полукольце от покойницы волки, благоговейно склонили головы, приветствуя Матерь и Хранительницу Леса. Покорно ждали ее действий, лишь вожак осмелился на несколько шагов, подступил к Сереброликой Берегине. Тяжелый хриплый вздох вырвался из медвежьей глотки, массивная голова дернулась – жест безысходности. Два пути, из которых она выбрала, как посчитала, единственно верный, взгляд метнулся к волчьему вожаку в бессловесной просьбе, голова серого дернулась в согласии. Она достаточно жила, сотни веков храня верность лесу, пора на покой.

  Приблизившись в плотную к бездыханному телу, медведица заглянула в лицо покойной, белое, подобно снегу, служившему той могильной постелью, дернулась, подняла массивную лапу к небу и с чудовищной силой обрушила на живот беглянки, вогнав когти в мягкую, еще теплую плоть. Кровь почти перестала циркулировать по венам, но алые брызги все же попали на морду животного, поморщилась в неприязни, а от дела не отступила. Протянув лапу вдоль чрева, Берегиня полностью распорола его и вынула из недр крохотный комочек, покрытый кровью и слизью. Повертела, ручки и ножки ребенка безвольно болтаются на весу, ни крика, ни вздоха, оттенок кожи синюшный. Сомнений нет – дитя мертво.

  Трепетно, по-матерински, медведица уложила младенца на снег, печаль в зверином взгляде сменилась радостью, она свободна, новая жизнь восторжествует, склонила голову, уткнувшись черным носом в крохотный лоб, открыла пасть. Тонкая голубая струйка света потекла из медвежьего горла в приоткрытый ротик новорожденного. По мере проникновения энергии в тело младенца, оно приобретало живые тона, кожа розовела, пальчики подрагивали, длинные ресницы трепетали. С последней каплей иссякшего голубого потока ребенок дернулся, заерзал, и, наконец, исторг громкий вопль.

  В глазах Берегини, склоненной к младенцу, теплившийся зеленый огонек трепыхнулся и погас, массивное медвежье тело застыло в скованной позе, накренилось, правый бок принял гулкий удар о заснеженную землю. Заунывная песнь волков, вихрем взлетела к почерневшему небу, оповещая о смерти прежней Хозяйки Леса, преобразилась в мелкие снежинки и закружила в белом танце средь промерзших деревьев.

  Услышав вой, дитя затихло, крохотные реснички затрепетали, веки приоткрылись и темень небес впервые узрели лучистые зеленые глазенки. Светящие изумрудным огнем, двузрачковые, любопытно всматривались они теперь в проявляющийся сквозь пелену тумана мир.

  Поднявшись с места, вожак стаи приблизился к новорожденной девочке, кроха вошкалась на пушистой перине снега, холода не ощущала, ручонки дергались, хватала невидимые пылинки, сучила ножками, с пухлых крохотных губок слетали тонкие звуки, писк, натужно силилась, кряхтела. Волк изучающе оглядел дитя, новая Хозяйка Леса, все тяготы Сереброликой Берегини с этого момента на ее плечах. Разинув пасть, зверь бережно подхватил ребенка, крохотные пальчики тут же ухватили короткую шерсть на морде, хватка не детская, волк поморщился, удержался с трудом, чтобы не замахать лобастой головой.

  Стая поднялась следом, уши прижаты, глядят исподлобья, головы одна за другой опускаются к земле, склоняясь пред переродившейся Хозяйкой, выказывают покорность, уважение. Вожак, окинул свою стаю одобрительным взглядом, гордо держа ценную ношу, двинулся в глубь леса, остальные последовали за ним. Белая мгла сгустилась, ветер хватал снег с земли, кружил, яростно швырял волкам вдогонку. Силуэты медленно таяли средь деревьев, едва различались в белом мареве, мгновение и снежная пелена поглотила их полностью, схоронив таинство перерождения.

  Глава 2

  – Тятя, тятя, там корабли, тятя!

  Круглолицый мальчонка с соломенными волосами прошмыгнул в кузню, подбежал к, богатырских размеров, мужику, занесшему молод над наковальней, приготовившись нанести чудовищный удар по раскаленному до бела куску железа, и принялся дергать за подол рубахи. И без того длинная, тряпица вытянулась углом едва ли не до колен, не удержал даже пояс, ребенок слишком возбужден, глядишь по швам треснет одежонка.

  – Ты чего, Ладко? – нахмурился кузнец, молот все же рухнул на не успевшую остыть заготовку, оглушительный тонкий звон метнулся от наковальни, заставив ребенка невольно вздрогнуть.

  – Там корабли плывут! – голос мальчишки, звонкий, чистый, срывался на писк, в маленьких голубых глазенках плясало озорное любопытство, нетерпение.

  – И пусть себе плывут, – буркнул отец, сунул половину железа, походившего по форме на будущий меч, в печные угли, в ответ затрещало, с шипением взметнулся к потолку сноп золотистых искр.

  Повернувшись к сыну, кузнец вытер испачканные сажей руки о длинный передник, сверху вниз строго глянул на мальца, тот спокойно не мог устоять на месте, переминался с ноги на ногу. Дернул плечами, мол, чего с дитя взять, сам в нежном возрасте терпением не отличался, тяжело, смиряясь вздохнул.

  – Корабли бишь чужие, тятя! У них на носах страшнющие гады сидят! Пасти во... А зубища там...ух...

  Ладко принялся жестикулировать, руки расходились в стороны, пальцы скрючивал, для достоверности даже зубами клацнул пару раз.

  – У кого на носах... гады?

  – У кораблей, у кораблей, тятя!

  Кузнец озадачился, снял передник и направился к выходу, бросив на ходу сыну:

  – Ну, пошли, поглядим на твоих гадов, что на носах у кораблей сидят.

  Три огромные ладьи спускались по устью реки Волховъ, направляясь к новгородским берегам. Первой, плавно рассекая водную гладь, двигалась самая большая ладья. Теплый майский ветер надувал четырехугольный парус, с характерным рисунком в виде солнца на половину скрывшегося за горами с заснеженными вершинами, поднимавшийся от единственной реи, слегка облегчая задачу гребцам, усердно налегавшим на весла, торчавшим из уключин верхней части обшивки судна. Края бортов украшали разномастные щиты, одновременная защита и демонстрация разума и мощи. На носах, разрезая порывы ветра, покачивались вырезанные мастерами-деревщиками морды драконов. Свирепые, зубастые пасти устрашающе разинуты, грозятся схватить любую добычу на пути, будь то зверь или человек. Оранжевые лучи полуденного золотого диска игриво плясали, скакали по брызгам воды, разлетавшихся от ударов деревянных палок с плоскими концами о голубовато-зеленые потоки пресной влаги. Отражение изумрудной древесной зелени мирно покачивалось на волнах, подбегающих к покрытой сочной травой берегам.

  Коснувшись илистого дна, ладьи с тихим шелестом остановили ход в месте, где неподалеку на берегу сосредоточилось немалое скопление народа. Один за другим, могучего вида гиганты, мужественные, плечистые мужи, стали покидать судна, легко перепрыгивая через невысокие борта. Брызги воды от их могучих стоп, облаченных в кожаные сапоги, отороченные мехом, летели далеко в стороны, обрушиваясь на рядом идущих с шумным плеском.

  Следуя к суше, вперед выступили трое мужчин, остальные догоняли, озирались, привычка всегда быть на чеку. Странное, едва уловимое сходство давало повод посчитать чужеземцев братьями. Носимые одежды подчеркивали статность, мужественность. Толстые кожаные куртки с металлическими пластинками нашивок прилегают к телу не плотно, под ними угадывается могучий стан, раздавшиеся в ширь плечи, сильные бугрящиеся мускулами руки, каменные пластины груди, выпяченной, готовой отразить удар. Плотные темные штаны из оленьих шкур облепили крепкие ноги, на головах, скрыв часть светло-русых вьющихся локонов, меховые шапки с металлическими бляхами. Красивые грубой мужской красотой лица спокойные, уверенные, сразу видно, несгибаемой воли люди. Глаза от бледно-голубых до синих, как штормовое небо грозящее разразиться ливнями, в них читается властность, твердость, непоколебимость.

  Новгородские старосты выступили вперед из толпы, сбежавшейся воочию лицезреть заморских гостей, со дня на день их дожидались. Свершилось, северяне на землях славянских племен, да начнется их законное правление, да воцарится мир, равенство.

  – Гой еси, хоробрый витязь, – старец приветственно положил правую руку на грудь в области сердца, седая голова опустилась в поклоне, – и другам твоим здравия!

  – И вашему племени здравствовать, – отозвался тот, слегка склонив голову, дань уважения возрасту, окинул старосту скептическим взглядом.

  На вид старцу не менее сотни лет, лицо маленькое, расписано паутиной морщинок, губы тонкие, плотно сжаты, но вот глаза, голубые, яркие, полны жизни, лучатся золотыми искорками, и столько в них опыта, покоя. Невольно проникнешься доверием, неописуемой благодатью к незнакомому человеку. Ростом не велик, одежда простая, длинная льняная рубаха чуть выше колен, вышитая символичными узорами на рукавах и передней верхней части, широкий пояс багровой змеей обвивает худощавую талию, штаны из грубой ткани, темно-коричневого цвета, наполовину скрыты под подолом рубахи. На ногах льняные тканевые отрезы, намотанные по кругу на ступни и икры, чтобы не натереть мозолей от лаптей, сделанных из древесной коры.

  Старец, видимо, по-своему истолковал любопытство обсмотревшего его человека, поторопился сказать:

  – Знамо, путь долог ваш был, но дела безотлагательны, посему не откажите в просьбе нынче же собрать вече. Речь поведем о главном, да и раззнакомимся шибче.

  – Твоя правда, – северянин не стал возражать, – созывайте вече. Со мной пойдут только братья, остальные будут ждать здесь до принятия окончательного решения с обеих сторон.

  Староста кивнул, развернулся, взмахом руки приказал толпе расступиться.

  – Не слишком ли поспешно решение не брать никого из дружины, Ререк?

  Высокий синеглазый красавец сзади подступил к брату, сказал так, чтобы слова коснулись лишь ушей вожака.

  – О чем ты, Трувар? – так же тихо отозвался Ререк. – Мы здесь по дружественной просьбе.

  – Уж очень ты доверчив, брат!

  Ререк весело хмыкнул, улыбка озарила мужественное лицо, развернувшись, похлопал Трувара по плечу.

  – Я знаю, что делаю! Никто кроме тебя и Сеневуса не защитит меня лучше. Так ведь, брат? – подмигнул он второму.

  – Не знаю, о чем речь шла, но я соглашусь, – лицо Сеневуса серьезное, надменное, не до шуток на чужбине, ухо востро держать, вот его сильная сторона, думается во всяком случае так.

  Трое братьев широко шагали за шустро семенившим дедушкой. Старичок не по годам бодрый, чуть ли не в припрыжку топал на пригорок, через массивные деревянные ворота, к самому центру града. Остановился, покликал мальчонку, снующего в толпе, едва заметно махнув рукой.

  – Ладко, благо, что пришел, тятя твой здесь?

  Малец кивнул, тряхнув соломенной гривой, лучистые светлые глазенки с надеждой и восхищением взирали на старца.

  – Ступай к тяте, скажи, пусть на вече нынче же явится в дом Хатибора, запомнишь?

  – Ясное дело! – голос Ладко дрожит, на месте не стоится спокойно, того гляди сорвется, помчится, впервые поручили такое важное.

  – Ступай, ступай, не мешкай!

  Ребенок подпрыгну как ужаленный, личико серьезное, слово в слово передаст, уж на него положиться можно. Рванул в толпу, выглядывая отца, весенний ветер засвистел вдогонку, будто потешаясь, взметнулся к молодой листве, взъерошил в прозрачных пальцах и вновь спустился к людям. Народ волнительно гомонит, шепчется, не до завихрившегося ветерка сейчас, на кону будущее земель Русичей.

  Трувар настороженно прислушался к народному гудению, вылавливая слова из общей массы звуков. Младший из трех братьев, он с детства был бдителен, недоверчив, ухо держал востро, во всяком случае старался. Замыкая шествие, кратко поглядывал по сторонам, яркое солнце слепило, но зоркости северянина это не помеха, не упустил из виду и нескольких старцев, отделившихся от толпы. Они гуськом шли позади. Обсмотрел коротко народ, надежда, и одновременно страх, читаются на недоверчивых лицах. Под ногами снуют куры, гуси, кудахчут, гогочут, многие в панике шарахаются в стороны. Самые храбрые голов не поднимали, на земле съестного полно, клюй себе, щипай сколько влезет, пришлось обминать, ненароком черепки не подавить бы. Прищурившись, северянин покосился на небо, гигантский ворон, кружат на одном месте, небось добычу приглядывает.

  Черная птица насторожила Трувара, не к добру, в обычае воронье стаями кружит, а этот вестник смерти словно кого на тот свет проводить пришел, да не решится на ком глаз остановить.

  Отмахнулся, ускорил шаг, от братьев отставать негоже. Поднимались в гору, и сколько путь длился, ворон продолжал мрачную церемонию, изредка сопровождая процессию хриплым натужным карканьем, но лишь младший из братьев слышал голос проводника. Что-то неприятное, тревожащее скреблось в душе, инстинкт воина бросил руку на рукоять кинжала, заткнутого за кожаный пояс, пальцы судорожно сжались, сдавили красиво выгравированное древко.

  – Вон там дом Хатибора!

  Староста поднял руку, скрюченный перст указал на отдельно воздвигнутое строение. Трувар расслабился, но совсем чуток, пригляделся. Бревенчатый сруб высится в два этажа, массивные столбы аккуратно уложены строем, дерево потемнело от времени, местами облупилось, сырость, перепады температур негативно сказались на структуре. Окон прорублено немного, крыша стелена длинными грубо отшлифованными досками. В фасадной части тес кровли, пригнетенный массивным бревном из ствола лиственницы, завершался скульптурным изображением головы коня.

  Любопытное украшение для дома. Братья притормозили, все трое задрали головы, разглядывали, даже на почтенной высоте видно – конь резной, руки мастера умело поработали над деталями, отчетливо выскоблив линии глаз, выпуклого носа, даже грива почки как настоящая. Иные невеликие постройки, мимо которых проходили северяне, также имели «восседавших» на крышах деревянных коней, но те уступали скульптуре Хатибора как размерами, так и внешним видом.

  – Что за нелепость «сажать лошадь на крышу», – хмыкнул Ререк, – чудовища, вот это я понимаю, страшно, угрожающе, сразу видно, кому поперек дороги становиться не стоит.

  – Сие не нелепость, – спокойно отозвался староста, – сие обережник, от духов злых дом бережет, много их в местах здешних, в лесу так и тем больше.

  – Злые духи, – цокнул языком старший брат, знавал таковых, человечью личину носят, а внутри сплошная гниль, от таких деревяшкой не отмахаешься.

  – И часто духи к людям наведываются? – спросил Трувар, в его голосе насмешки не слышалось, скорее наоборот, серьезности с нахлестом, даже перехлестом.

  – Да кто ж их разберет. Ежель в человечьем обличье явятся, туману напустют, головы задурят, так и не признаешь нечисть, а спохватишься, уж поздно. Не раз в могилу крепких, да здравых сводили, вот и защищаемся как могем, – старик пожал плечами, затем остановился перед крыльцом дома Хатибора, и, пропуская северян вперед, указал рукой на массивную резную дверь. – Здесь вече собирать будем.

  Братья поднялись на крыльцо по ступеням, дверь отворилась, и на пороге предстал хозяин дома. Мужчина сухопарый, в летах, курчавые волосы, посеребренные сединой, волнами улеглись на угловатых плечах, прорисовавшихся под льняной рубахой. Густая короткая борода еще сохранила золотой оттенок молодых годов, лицо морщинистое, взгляд острый, брови густые в разлет.

  – Милости просим, – Хатибор едва заметно поклонился, махнул старосте, тот вытянул шею, как гусь, – Славень, уж я стал подумывать не заплутали где? Истомился в ожидании!

  – Не держи княжичей на пороге! – угрюмо буркнул Славень, забубнил себе под нос, ставя ногу на ступеньку, – Ишь, заждался он, поди не ему ноги бить, а уж не молодые то.

  – Да не бухти ты, – Хатибор добродушно похлопал старого друга по плечу, обратился к братьям, – Просим, просим.

  В комнату вошли просторную, яркий полуденный свет заливал пространство через большое прорубленное окно, возле стен расставлены деревянные скамьи, в дальнем конце зала располагался массивный стул на высоких ножках с резной вытянутой спинкой. Центр пустовал, на дощатом полу продавлены четыре неглубокие выемки, стол передвинут в угол.

  Хатибор гостей пропустил первыми, вошел следом, Ререку указал на отдельный стул, подчеркнуто выражая общую волю народа, отдать власть в руки нового правления. Ни один мускул не дрогнул на лице могучего воина, плотно сжав губы, занял главенствующее место, надо привыкать, ответственность сильная черта его характера, иным тоже следует знать. Трувар сел по правую руку от брата, Синевус по левую.

  Старосты славян, потоптавшись, расселись по лавкам. В дверном проеме показались созванные на вече старейшины из племен кривичей, веси, чудских, ильменских славян. Те, кто встречал княжичей, первые на вече, остальные ждали неподалеку. Земли славянские велики, много упорства, труда надо, чтобы покрыть тянущееся в дали расстояние.

  В общей численности собралось человек двенадцать. Последним вошел Батур, новгородский кузнец, его исполинская фигура заняла весь дверной проем, лавка жалобно скрипнула под тяжестью опустившегося веса, прогнулась. Ладко возбужденно скакал у крыльца, ему ходу во взрослые разговоры нет, так хоть рядом помаячит, поглядит, авось чего услышит даже. Гордость распирала грудь ребенка, неотрывный взгляд, полный обожания, следил за родителем, тятя такой важный, на вече его слова тоже спросят.

  Наконец все расселись, образовав полукруг. Лица обращены к северянам, умудренные жизнью зоркие пары глаз следят, взгляды острые, колкие, как у коршунов. Гнетущая тишина, повисшая в помещении затянулась, появилась неловкость, на лавках заерзали.

  Первым, поднявшись, и уважение выказал, и слышно речи будет громче, деревянные половицы тихонечко скрипнули, кашлянув, заговорил Хатибор.

  – Неспокойные ныне времена, – голос хозяина дома звучал негромко, но отчетливо, юлить не стал, сразу высказался прямо. – Племена земли делить стали, мир, да покой порушился, законы предков наших попрали, брат брата на бой смертный зовет, решают, кому Власть достанется. А что есть Власть? Закон? Испокон веку одни законы чтили, отцов, прадедов наших, Родом, Богом Богов завещанные, а ныне? Пришлые, незваные свои Законы, свою Власть выказывают, и стар, и млад, всех потчуют. Не разбирают по Правде, али по Кривде сие. Посему мы собрались здесь! Княжичи, в ваши руки народ вверяем, добровольно, потому как чтить наши законы обещались. Дабы мир хранить на землях предков наших, дабы правили вы нами мудро и справедливо! Ежель согласны, отзовитесь умом да сердцем, тогда скрепим договор по обычаям! Кровью! Что молвите, князья севера? Добро али расход?