Текст книги "Сереброликая Берегиня (СИ)"

Автор книги: Рита Галис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

  Ререк слушал, густые брови сшиблись на переносице, вид угрюмый, рассудительный. Медленно повернув голову к Синевусу, не все ж одному решать, взглянул на среднего брата, может чего приметил, услышал, что он пропустил, тот колебался.

  Тогда, поджав губы, повернулся к Трувару. Глаза младшего брата, почти всегда излучавшие подозрительность, сияют, рот дергается, вот-вот зубоскалить станет, сдержался. Голова немного склонилась, согласие, еле заметное, Ререк увидел, вздохнул, хоть кто-то ему помощник.

  – Что ж, – сказал Ререк, непоколебимая уверенность младшего доброе подспорье, – быть по сему, умом и сердцем принимаем Закон! Пусть каждый староста племен выкажет требования, что мы должны блюсти. Но и у меня есть слово! Безропотно только овцы следуют за пастухом, мы же не овцы и пастух не потребно. Закон ваш чутка подправим по нашему видению. Созовем после вече, обговорим, утвердим, дабы каждому по нраву было.

  В комнате загудели, потянулся ропот. Собравшиеся рьяно судили, в воздухе мелькали руки, потрясали, головы крутились от одного к другому, но северянин молвит верно, соглашаться единственно правильное решение.

  – Тихо! – Хатибор крикнул так, что нарастающее жужжание мгновенно смолкло, люди замерли, обратился к братьям, – Благодарствуйте, княжичи, за речи мудрые, справедливые! С дороги б вам отдохнуть не мешало. Посему на обдумывание времени понадобится хотя бы сколько-нибудь.

  – Будь по-вашему! – согласился Ререк, откинулся на спинку. Внезапно навалилась усталость, ломота в теле, сказывалось долгое плавание, качка, напряжение. – До завтра сроку обдумать хватит?

  – Более чем! Как ярило над головами встанет, можем собраться, на посвежевшее чело и решение мудрее придется. Добро?

  – Добро!

  Мужи, старосты поднялись с мест, разговор окончен, сроки оговорены. Славень поспешил, быстрыми, короткими шагами направился к северянам, поклонился, дал знак следовать за ним.

  Солнце висело в небе высоко, но лучи уже приобрели мягкий, золотистый оттенок, сообщая о близящемся вечере. Братья, привыкшие к суровым холодным дням на родине, впитывали кожей гостеприимное тепло юга, ласкавшее дуновением весеннего ветерка. Трувар больше остальных наслаждался щедротами нового климата и благосклонностью погоды, он всегда отдавал предпочтение жару костра, нежели вылазкам в морозные, заснеженные дни, чтобы пополнить продовольственные запасы. Будучи одним из лучших охотников, ему не представлялось возможности отказаться от очередного похода, но как же он любил возвращаться домой с многочисленной добычей, утомленный, садиться поближе к полыхающему костру, протягивать озябшие руки и чувствовать ласковое прикосновение теплых, согревающих потоков, невидимой дланью прикасающихся к кончикам его пальцев, постепенно перебирающихся к запястью, растекающихся по всему телу.

  В момент отплытия с родины, он часто возвращался к воспоминаниям минувших дней, неизвестность его не страшила, но толика грусти тяготила душу.

  Мать трех братьев скончалась родами, Трувару едва исполнилось четыре, как бедная женщина, не доходивши полного срока, ночью разродилась мертвой девочкой. Истекая кровью, она держала белое, измазанное бурыми пятнами, тельце ребенка в ослабевших руках, не веря в случившееся, не позволяя повитухе отнять драгоценное сокровище. Никакие доводы, уговоры, убеждения, ничто не разлучило мать и дитя, к утру женщина скончалась. Похороны состоялись через день, облаченную в саван покойницу уложили в погребальную ладью, младенец все также покоился в ее закостенелых руках, пустили по зеркальной глади воды. Покачиваясь, лодка отправилась в последний путь, в небе взвилась стрела, наконечник пылал алым полымем, чадил. Осиным жалось стрела метнулась к савану, мертвые тела полыхнули ярко, обреченно. Отдаляясь от берега, они все мерцали трепещущей оранжево-красной точкой на фоне слияния бездонной синевы моря и бледнеющей голубизны небес.

  Трувар шел не разбирая дороги. Воспоминания о матери, сестре, самые тяжелые. Он долго хранил в памяти ужасающие подробности, не имея сил избавиться от гнетущего наваждения.

  Тоска по неизведанной материнской ласке всколыхнулась в его душе, острой иглой кольнула сердце. Возможно, будучи славянкой по рождению, мать когда-то ступала по земле, что сейчас касаются их с братьями ноги. Можно только догадываться, как сильна была ее любовь к мужчине, сумевшему убедить покинуть отчизну, отправиться за ним в суровые, захваченные ледниками края.

  – О чем задумался, брат? – тихий, вкрадчивый голос Ререка развеял печальные думы.

  – Ни о чем... так, былое...

  – Не таи, я же вижу. Что тревожит?

  – Былое, говорю же, – быстрого взгляда на Ререка хватило, брат все равно допытается. – Мать... она вроде здешних мест.

  Легкая раскрепощающая улыбка сползла с лица старшего брата, он любил матушку истиной сыновней любовью, памятование об утрате ему тоже давались не легко.

  – Что вдруг на ум тебе пришло? – вопрос прозвучал ненамеренно грубо.

  – Сам не знаю... подумалось... ходила она по землям здешним, где мы... – Трувар осекся, сердце сжалось, болезненно, неприятно. Помолчал, вскинул голову, отмахнулся, – А, забудь брат, нам об ином думать надо... забудь...

  Ререк понимающе хлопнул брата по плечу, неприятная тема, продолжать не стоит.

  – Куда идем, Славень? – окликнул он старосту.

  – Известное дело – в баню. Попаритесь с дороги, венечки дубовые по спинам походют, недуги, да усталости сымут. У русичей без бани никуда. Что за русич, коль доброй баньке не рад.

  Братья переглянулись, что ж баня, так баня, с чего-то начать стоит. У вольного народу причуд много, ко всему привыкнешь, освоишься со временем. За одно поглядеть, узнать, чем живут здешние.

  – Добрый знак! – Трувар вскинулся, ткнул в небо.

  Высоко, раскинув в стороны крылья, задевая кончиками серовато-бурых перьев прозрачную синеву, парил сокол. Ворон, преследовавший северян до самого дома старосты Хатибора, из поля зрения выпал. Возможно горделивая птица прогнала вестника смерти, падальщик отправился восвояси. С души Трувара будто тяжесть спала, глупость, всего лишь черная птица, а так зацепила. Он облегченно вздохнул, словно нога, попавшая в охотничий капкан, высвободилась.

  – Что скажешь? – Хатибор глядел в спины удаляющимся братьям, дверной косяк впился в костлявое плечо сквозь просторный рукав льняной рубахи. Он тяжело оперся о грубое дерево, скрестив на груди руки, в худощавом теле напряжение, твердость. – Верно ли поступаем?

  Собеседник молчал, старосты разошлись, на крыльце остались хозяин дома и кузнец. Хмурясь, он так же не сводил изучающего взгляда с северян, душу гложили сомнения.

  – Чего тих? И на вече чернее грозовой тучи сидел, думал, встанешь, из тебя молнии полетят.

   – Какой ответ от меня слышать хочешь? – голос Батура густой, вдумчивый. – Зачем вообще мое присутствие понадобилось на вече? Я – кузнец, ко власти не касаем, не по мне рубахами меряться, да у кого больше выяснять.

  – Э-э, нет, Батур, – щелкнул языкам Хатибор, – полно хорониться! Ум у тебя острее мечей, что из кузни выходят, люди тебя уважают, детям в пример ставят, Ладко, поди, как к божеству относится.

  – Так я ж тятя его! – хохотнул кузнец.

  – Ничего-то ты не видишь! – покачал головой староста.

  – Что ж, правда твоя, – лицо Батура вновь стало серьезным, – но к северянам надобно приглядеться. Думаю, толк выйдет, родная кровь в жилах взыграет, а мы подсобим при необходимости.

  – Боюсь «необходимости» избежать не выйдет, – тяжелый вздох вырвался из старческой груди, невидимым камнем ударил по сердцу кузнеца.

  – Значит, такова воля богов...

  Глава 3

  Черные крылья отбрасывали мрачную тень на сгустившийся лес, ворон кружил над огромным старым дубом, единственным, выделявшимся среди древесной массы величественным ростом. Темные глазки бусины всматривались в чащобу, стараясь что-то разглядеть сквозь густые кроны деревьев, шелестящих молодой сочной листвой.

  – Никак Гавран вернулся.

  На одном из самых толстых дубовых стволов сидел маленький старичок, с пол человека ростом. Небольшие черные миндалевидные глазенки хитро зыркают из-под косматых бровей, короткий нос упрямо вздернут, уши заостренные, прижаты, тянутся к выси. Сухая, ловко скрепленная в переплетении листва ненадежная, но какая-никая одежка, седые пряди волос взлохмачены на голове, макушку покрыл густой коричнево-зеленый мох с тонкими прутьями и веточками, скрученные, по виду гнездо, залетай птичка, да выводок высиживай.

  – Что это он крутится? – старичок поднял руку к лицу, приложил ко лбу в виде козырька, отгородившись от угасающих вечерних лучей, слепящих даже в предзакатное время.

  – Он нас не видит, – раздался мелодичный девичий голос, тонкий, как весенний ручеек.

  Крепкая нижняя ветвь дуба, служила мощной древесной рукой, держа юную нагую девушку, та полулежала, спиной опершись о главный ствол. Серебряные густые локоны, волнами ниспадающего каскада, рассыпались на покатых плечах, легли на упругие груди, едва скрыв розовые бутоны сосков, изгиб стройной талии улавливался в длинных лежащих продольно волосах, соскользнувших с живота, округлые бедра остались не прикрыты.

  – То правда, лета давно отняли остроту его видения, – леший покачал головой, перегнулся, склонившись. – Безделица с тобой?

  – Со мной.

  Сереброволосая повертела в руках полую тоненькую палочку, всматриваясь в крохотные дыры, рассыпанные вдоль шершавой поверхности.

  – Подуди, да погромче.

  Хмыкнув, девушка легким, незатейливым движением поднесла дудочку к губам, тонкие, гибкие пальцы легли на выделанные отверстия, подула. Воздух плавным потоком вышел из напряженных легких, скользнул вдоль инструмента и вырвался на волю протяжными мелодичными звуками.

  Кружившая в небе птица едва заметно дернулась, оставшийся чутким, в отличии от зрения, слух уловил посланные вибрации. Мощные крылья сменили угол полета, поймав вихрь воздушных потоков, ворон пошел на снижение.

  – Хвала Роду, слышит старая птица, – в спокойном голосе старичка улавливались нотки радости.

  – Пригодилась безделица, хоть и твердил ты не брать ничего человечьего.

  – И нынче твердить стану – всё людское – худо!

  – От чего же? – девушка передернула плечиками, дудочку в руках вертела мечтательно, любовно разглядывала. – Дивные звуки выходят из этой тростинки. Я давно заприметила у реки человека, он часто приходит, у берега садится, и дует в эту... штуку...

  – Ты же знаешь, к реке ходить – худо, – пробурчал леший, вычленив из сказанного лишь то, что ему не понадобилось. – Люди не должны видеть тебя в таком обличье.

  – Худо, худо, – передразнила Берегиня, – все тебе худо! С медвежьей личиной вовсе не схоронюсь! – буркнула она, потянулась за мешочком на маленьком суку, сплетенным из сухих трав.

  – Не пристало тебе хорониться! Ты – Берегиня, Сереброликая Медведица, Мать, Заступница и Хозяйка Леса, Хранительница Врат Нияна, люди пужаются, да почитают твою медвежью суть.

  – Не мою, – нахмурилась девушка, – они почитают прежнюю Сереброликую Берегиню, не меня.

  – Тьфу на тебя! Ты ж то и еся прежняя Берегиня, вы одно целое! Уж битые лета твержу! Да, у тебя было две матери, человеческая – в чьей утробе проросло отцово семя, и духовная, что в тело вдохнула жизнь, и обе покинули земной удел ради тебя, отдав все, что имели.

  – Выходит, не все человечье худо?! – хохотнула Берегиня, прервав очередную обрушившуюся тираду лешего.

  – Не глумись, несносное дитя, – пожурил старичок, но взгляд его смягчился, губ коснулась легкая улыбка, через миг растаявшая, смытая отпечатком печали. – Послушай, бремя, что легло на твои юные плечи тяжко, но что исполнено не переменишь.

  – Знаю, – голос сереброволосой не выражал чувств, веселость сменилась покоем, безысходностью. – Не тревожься, мне по силам заповеданное богами, лишь изредка человечья кровь берет верх, но и с этим я способна совладать.

  – Не переусердствуй.

  Берегиня окинула старичка пытливым взором. Не это ли он хотел услышать из ее уст? Что готова защищать лес, сил достаточно, вздорность юности проходит, разум наполняется зрелыми, отчетливыми мыслями и осознанием необходимости исполнения долга! В чем же она переусердствует?

  – Что речешь?

  – Боги не спроста остановили на тебе выбор, их замысел даже мне не распознать. С малых лет приглядываю за тобой, но по сей день не могу измерить сколь тобою почерпнуто могучести. Та сила глубоко внутри таится, дай безмерную волю, худо будя!

  – Опять худо! – раздраженно фыркнула Берегиня, подумала, успокоилась. – Время покажет, – прошептала она, леший прав, обретенная при рождении мощь нарастает, переполняет, туго поддается контролю.

  Сереброволосая тяжело вздохнула, тема утомительная, не из приятных. Вскинув голову, ладонь поставила козырьком, резко сменила разговор, перенаправив внимание на приближающегося ворона.

  – Гавран уже здесь.

  Леший осуждающе покачал головой, мол, разговор не кончен, но огромная черная птица, подлетев вплотную, завладела его вниманием. Хлопнуло, присвистнуло, последний взмах мощных крыльев, тонкие сухопарые пальцы обхватили ветвь насколько смогли, кора лопнула под давлением острых длинных когтей.

  – Что принес нам поведать, старый друг? – старичок поерзал в нетерпении.

  Склонившись к едва успевшему примоститься удобнее ворону, леший пристально заглянул в его мутнеющие, старческая слепота разрастается споро, глаза-пуговки, вещая немой вопрос, в последнее время сильно тревоживший вековой разум.

  Неподвижность птицы указывала на сосредоточенное бессловесное общение, черные перья, отливающие на свету мрачной синевой, трепетали, напряженное тело подрагивало. Образы, эмоции, чувства, леший жадно впитывал все, что мог предложить вестник, складывал в последовательную линию, воссоединяя целостность образа.

  Острота вещания возросла и Гавран, истощив запасы виденного, отпрянул. Пронзительное, хриплое карканье вырвалось из глотки, спугнув мелких птиц, в рассыпную взметнувшихся с веток.

  – Тише! – пожурил старец. – Чего горланишь? Вона мелочь распужал!

  – Что он принес? – Берегиня подалась вперед, стараясь не упустить ни единого слова.

  – Дурное, – леший покачивался, кустистые брови хмурил. – Чужаки прибыли из-за большой разлившейся воды. Трое из них рода древнего, силами ведают, что ни каждому богу совладать. Они могут отворить Врата Нияна. Тени, что за плечами ихними – неведомые, мрачные – колдовскою силою правят. Но...

  – Но? – нетерпение девушки возрастало.

  – На Тенях сих печати.

  – Что это значит?

  – Али чужаки не знают, какой мощью владеют...

  – Аль?

  – Али намеренно наложили печати затвора, скрепили Тени, и всю ворожбу, что те источают.

  – Что ж, – сереброволосая склонила голову набок, размышляя над сказанным, – время справит, что не изведано, а мы поглядим, нет нужды пока шибко тревожиться.

  – Ох, не знаю, дитя, – прошептал леший, во взгляде его таилась мука, – ох, не знаю....

  Центральная городская площадь гудела в суматохе, массивные деревянные столы, стащили в общий длинный ряд, наполняли яствами. Люди тянули, копошились, стучали, толкались, как мураши, раздобывшие дохлого кузнечика, теперь силились растащить по кусочкам, все на пир, в общество. Всенародное гулянье – повод только дай, люд подхватит. А тут такой повод! Объединение племен русичей во имя мира и процветания под могучей дланью князя Ререка.

  Трувар с любопытством наблюдал за усердием, с коим народ делал приготовления. Поднявшись ни свет, ни заря, полный энергии, черта отличавшая его от братьев, привыкших к длительным сборам, бродил по широким улицам. Воздух свеж, дышится легко, льющий с высей свет приятно ласкает открытые участки кожи. Пытливый ум цепляет обозримое, новый мир манит: непознанный, многообещающий. Постройки, обычаи, наряды, все отличалось от привычной жизни, от тех мест, где он вырос.

  Ранние путешествия, походы казались обыденными, но землям русичей не чета. Нынешнее вызывает трепет, все возбуждает интерес, словно в этих краях таится небывалое, то, что давно искал, и никак не мог найти. Эти чувства цепко ухватили, не отпускали с того самого момента, как ноги коснулись илистого дна реки Волховъ.

  Первые несколько часов назойливая идея казалась глупостью, отметал домыслы, но бессонная ночь, беспокойные раздумья, все сложилось к выводу: судьбой уготовано в сих землях нечто, и ежели не распознает этого, покоя ему не видать.

  За спиной тихо, но резко пискнуло, Трувар дернулся, едва успел обернуться, руки инстинктивно вскинул, тут же напрягся, замер. Большой глиняный кувшин шлепнулся в раскрытые ладони, чуть ощутимое тепло согрело кожу. Поднял голову, сощурился: на него глядели два широко распахнутых карих глаза.

  Русоволосая девушка, оцепенев, таращилась на красавца великана, поймавшего кувшин, выскользнувший из ее рук. Яркий румянец пятнами проступил на круглых щеках, пухлый рот приоткрылся, из-под верхней губы мелькнули кончики двух крупных передних зубов.

  – Я... я... ох ты ж... ногой... яму... – голос ее дрожал от волнения, слова застревали в горле.

  Трувар протянул ей кувшин, губы растянула понимающая улыбка. Девушка поспешно хватанула сосуд, прижала к груди, но с места не сдвинулась, одеревенелые ноги будто приросли к земле. Сердечко неистово колотило о грудную клетку, внимательные карие глаза впились, разглядывали мужчину. Хорош бесспорно: красивое лицо, обрамленное золотом вьющихся локонов, волевой подбородок, прямой нос, пухлые губы, стройный, могучий стан, и ни капли жира; мускулы бугрятся, перекатываются под гладкой кожей. А глаза, боги, в синеве их омута, глубоком, заманивающем, утонуть бесповоротно, с безумной радостью можно. Так бы и бросилась, обняла, прильнула...

  – Ясна! – девушка подпрыгнула на месте, знакомый скрипучий бабий голос скинул с небес на землю. – Чего застыла? Подь сюды!

  Стыдливо потупившись, русоволосая шмыгнула мимо Трувара. Длинный подол сарафана взметнулся, зашуршал, мелькнули босые ноги.

  Трувар хмыкнул, взглядом проследил за незнакомкой, остановившейся возле полной низкорослой женщины в бледно-голубых одеждах. Наблюдая за ней губы тронула насмешливая улыбка. Девушка уронила голову на грудь, покорно выслушивая отчитку. Грозная, корившая ее баба угрюмо сдвинула пучковатые брови в кучу, недовольно искривила рот, по-видимому, из него вылетали не самые добрые напутствующие слова. Выставленный указательный палец, коим толстуха с завидной частотой махала перед лицом бедняжки, короткий, крючковатый, задел бы нос, подними та голову. Покорная Ясна только слушала, глиняный сосуд впечатался в пышную грудь, сплюснув и раздавив плоть, еще чуть прижмет, и кувшин треснет.

  Улыбка Трувара стала шире. Пустой кувшин согретый теплом женского тела, на место бы этой глины, да самому прижаться к налитым молодостью грудям, пышным, мягким. Обсмотрел ладони, характерные картинки мелькнули в голове, щеки вспыхнули багровыми пятнами, лицо обдало жаром. Женщины, боги были щедрыми, создавая их. А ему вообще грех жаловаться, обласканному женским вниманием.

  Девки липли к нему как пчелы к меду. Сила, красота, мощь выгодно сочетались с качествами воина и охотника, синие глаза штурмовали как ураган, и самые неприступные скалы рушились под беспощадным натиском. Хотя внимание часто становилось назойливым, как и любой мужчина в здравии, присматривался. Не реагируют на женские прелести только покойники, да ущербные, особенно если девица недурна внешностью. А эта русоволоска, едва не схлопотал от нее кувшином по затылку, недурна, ох как не дурна!

  Трувар прищелкнул языком, запустил пятерню в светлые кудри. Куда-то не в то русло мысли утекают. Солнце едва станет в зенит, и Ререка во всеуслышание провозгласят Вождем, Великим Князем, водрузят на плечи бремя правления, и он призовет братьев в помощь, сомнений быть не может, а тут на уме девки. И ладно бы Синевус мучился, тому лишь бы попить, да погулять! Девки, конечно, хорошо, когда в меру, да вовремя, но сейчас важнее брат. Ререку потребуется помощь и он ее получит!

  – Толкай! Толкай треклятую бочку!

  Хрипящий от натуги голос вывел Трувора из дум, голова мотнулась, отливающие золотом локоны, упали на лоб. Двое мужиков силились переместить массивную дубовую бочку по направлению к столам, надрывными усилиями отталкивались, переставляя ноги. Тяжесть огромного сосуда, две маховые сажени в длину, полторы в ширину, до краев наполненного бултыхавшейся медовухой, требовала не менее пяти толкачей.

  Трувар вскинулся, зашагал к дубовой громадине. Молча, на изумленные физиономии подряженных доставить бочку к застолью, мужиков, даже не глянул. Вклинился посередке, ладони уперлись в твердое, шершавое, навалился, мышцы на руках вздулись, пошли буграми. Подался вперед, зашуршало, глухо всплеснуло. Бочка, расталкивая земляную крошку, хлюпая внутренностями, покатилась быстрее.

  – Левее толкай! К крайним столам! – сиплым от натуги голосом выдавил мужик по правую руку от Трувара.

  Бочка хлюпнула, встав на месте у широкого стола. Трувар выпрямился, двое рядом косятся, дышат тяжело, подавил желание сплюнуть, отряхнул руки. Восхищенных, буравящих со всех сторон взглядом не примечая, спросил:

  – Еще чего толкнуть?

  Толкачи переглянулись, быстро закивали, такую удачу обеими руками хватать надо. Будто нарочно сговорившись, вскинули одновременно руки, потянули, струившийся по лбам пот впитался в рукава полотняных рубах, вычертив влажные бурые дорожки от локтя до запястья. Отдышавшись, кивнули в нужном направлении, шустро засеменили. Трувар пошел следом широким, размашистым шагом.

  Очередная бочка, выкаченная из неглубокого погреба, грузно проминала землю, катясь мимо кузни. Галька на пути смачно похрустывала, раздавленная внезапной тяжестью. Молот так и застыл в руках Батура, повис над наковальней. Взгляд кузнеца выхватил крупную фигуру северянина, в одиночку, без видимых усилий толкавшего раздутую дубовую громадину.

  Если все заморские мужи эдакой неизмеримой силы, править на землях русичей будет железная рука и несгибаемая воля. Может не того брата в княжичи звали?

  Кузнец поморщился, молот обрушился на заготовку, звонко лязгнуло, подкова скакнув, легла на прежнее место старой наковальни. Голова мотнулась, непрошенные мысли надо гнать, чего доброго беды накликаешь. Нет! В таком состоянии разве ж можно дела делать!

  Сплюнув, Батур раздраженно бросил подкову в кузнечный горн, взметнувшие искры чуть не попали в лицо, крикнул:

  – Ладко!

  За мешками с углем и соломой пискнуло, высунулась сонная перепачканая мордашка, опять задремал прямо в кузне, скрутится в уголке калачиком, и грохот не мешает, главное тятя рядом. Вымаранные кулачки потерли припухшие веки, зевнул, перекатившись, резво вспрыгнул на ноги.

  – Опять сморило? – хохотнул Батур. – Говорил не ходить спозаранку в кузню.

  – Я не спал! – малец обиженно поджал губы. – Так, ежель совсем маленько.

  – Ежель маленько, тогда ладно, – кузнец ласково взъерошил волосы сына. – Мне отлучиться надо, а ты раздувай огонь пока не вернусь. Справишься?

  – А как же! – просиял Ладко, довольный, не часто тятя важное поручает. – Надолго?

  – Что надолго?

  – Отлучишься?

  – Нет. Один вопрос справлю и мигом обратно, – бросил через плечо Батур, вышел из кузни.

  В два счета он догнал северянина, продолжавшего толкать бочку, поравнялся, небрежно спросил:

  – Помощь нужна?

  Трувар, одна бровь в удивлении выползла на лоб, покосился, что за безумец сомневается в его силах. Левая нога уперлась в землю, бочка жалобно всхлипнула, всплеснула содержимым от резкого толчка.

  – Справляюсь, – буркнул он раздраженно.

  – Не многие могут похвастать такой силой, – заметил Батур, хмыкнул, быстро добавил, пока северянин не послал обратно в кузню, – На охоту ходок?

  Трувар озадачился, притормозил, на кузнеца посмотрел с сомнением – в здравом ли тот уме. Батур не смутился.

  – Завтра пойдем вепря гнать спозаранку...

  – Ты ж кузнец!

  – Что с того? – хохотнул Батур, зубы блеснули крупные, ровные, здоровые, – Из кузни теперь что ль не высовываться?

  Сбитый с толку, Трувар выпрямился, содержимое бочки глухо бультыхнулось от резкой остановки, повисла неловкая тишина. Лучи утреннего солнца, по-весеннему ласковые, упали на густые ресницы мужчины, сделав серьезный взгляд более выразительным. Брови постепенно сошлись на переносице, казалось, даже молодые листья деревьев ощутили растущее напряжение, тихонечко зашуршало, стихло.

  – К чему клонишь, кузнец?

  – Меня зовут Батур, – добродушно напомнил тот, на хмурую физиономию не реагировал.

  – Добро, Батур, к чему клонишь?

  – Подумалось, – нарочито медленно, поддразнивая, протянул кузнец, глянул исподтишка, отмечая мужество и выдержку северянина, – подумалось, чего не спросить? Авось до охоты охочь, дык, можно во лесок сходить, поохотиться. Ты как?

  Лицо Трувара просветлело, брови разгладились, даже улыбнулся. Рядом опустилась горлинка, сложила крылья, закурлыкала. Кузнец приметил, добрый знак, ежель птица не боится, в человеке зла не таится. Ну или так глубоко, что сразу не приметишь.

  – Чего ж не поохотиться. От такого разве что дурак откажется, охотник никогда.

  – А ты видать знатный охотник?

  – Видать, – буркнул северянин.

  – Вот и ладно, – добродушно сказал Батур, ногой отпихивая голубку. Наглая пернатая сперва потопталась возле северянина, принялась урчать, поклевывать. – Выходим с рассветом. Сбор у дома Хатибора. Ну и раз уж нечем тебе подсобить, пойду в кузню, я ж кузнец! Ха-ха-ха...

  Гортанный хохот метнулся в воздухе, распугав сидевших на ветках птиц, переполошившееся воронье взмыло к небу, пронзительно каркая, а кузнец зашагал обратно, продолжая потешаться над, казавшейся ему невероятно удачной, шуткой.

  Трувар пожал плечами, к русичам привыкнуть надо, покатил бочку дальше.

  Среди толпы он вращался до полудня. Золотой диск выбрасывал огненные стрелы, подогревая день, воздух пьянил свежестью, отдаленно пахло речкой. Столы ломились от яств: мясные пироги, копченые на кострах осетры, вареные раки, соленья, квашенья, зажаренная до румяной, хрустящей корочки дичь, зайчатина, натертая горькими травами, чесноком. Глаза разбегались от изобилия пищи, приготовленной гостеприимным народом. Все это источало такие ароматы, слюни текли по подбородку, успевай вытереть, не то рубаху замочишь.

  Присутствовать на вече с братьями Трувар отказался, отослав мальчонку присланного Ререком, сославшись на занятость важным делом. Стоило явиться на зов нареченного князя, призванного объединить племена, но северянин знал, все уже решено, оставалось уточнить несущественные детали, в этом вопросе и без него обойдутся.

  Старшего брата он увидел издали. Шаги Ререка тяжелые, стремительные, губы поджаты, брови сдвинуты, брат гневается, сейчас будет отчитывать. Синевус маячит за широкой спиной старшего, что-то шепчет, видать подначивая, а как же, кляузничать одно из его любимых занятий. Трувар вздохнул, братьев он любит, но вот такие моменты жутко раздражают.

  Рука Синевуса резко взметнулась, палец затыкал в сторону младшего, вскинувшись, оба кровных родственника сменили угол направления.

  Ререк, не успев дойти, начал бухтеть с ходу:

  – Ты должен был прийти нынче! Вече и для тебя созывалось! Что за важное дело, кое нельзя отложить, ежель я нуждаюсь в тебе?

  – Остынь, брат, – Трувар добродушно улыбнулся, чего пылить зазря, все простится, забудется, синица еще зернышко склевать не успеет. – Вече сие не последнее. Вот тебе мое слово, отныне буду рядом всюду, куда позовешь.

  – То-то же, – пожурил Ререк, силясь нагнать виду хмурости, долго на младшего брата злиться не получается, давно эту слабость за собой приметил. – Что ж за дело такое, от коего не оторвать тебя было?

  – Оно уже сделано, не будем к нему возвращаться, – отмахнулся младший брат, бросил взгляд за спину старшего, весело хмыкнул. – Тебя, видать, потеряли!

  Пыхтя, глаза выпучил, ноздри раздуваются, к северянам мчался Славень. Нечленораздельные звуки вырываются изо рта, красного, как маков цвет, подол рубахи волнами вокруг ног ходит, развивается, дыхание сбилось, сипит. Ререк поморщился, староста явно не признает возраста, бежит прямо по-молодецки, хоть бы сердце не лопнуло.

  – Княжичи... добро, вы здесь... я с ног сбился... только и успел Хатибору речь... глядь... вас след простыл!

  Отдышка не давала старику говорить ровно, сбивчивые, отрывистые слова вылетали из жадно хватавшего воздух рта, с трудом складывались в предложение.

  – Ступайте... ступайте за мной... я провожу... во главу стола...

  Пировать начали после полудня, новое установившееся положение Ререка с братьями объявили во всеуслышание. Народ вздыхал с облегчением, кое-где слышались перебранки, неверующие везде сыщутся, дай только языки почесать. Шумели, рассаживались, галдеж стоял по всей улице с растянувшимися вдоль столами. Крахмально белые скатерти покрывались пятнами медовухи, жира, капавшего с оторванных кусков мяса, гусиных ножек, жареных карпов, крошками хлебов, пирогов.

  Люди ели с аппетитом, причмокивали, сок стекал по замусоленным пальцам, слизывали, жмурясь от удовольствия. Тарахтели деревянные ложки, поддевая моченые яблоки, капусту. Вскоре загудели гусли, перебив хруст перемалываемых крепкими зубами тонких косточек. Дудки, бубны подхватили, слились в едином ритме, песь неслась веселая, заводная.

  Резвый, молодой, полный жизни народ, сытый трапезой, вскакивал из-за столов, пускались в пляс. Доедающие возбужденно смеялись, со стороны наблюдать чудно, задорно, не выдерживали, кружки с грохотом возвращались на столы, танец подхватывал отстающих, неслись в припрыжку, кружили, притопывали.

  Трувар жевал медленно, мясо уже не лезло, даже в прок, забрасывал в рот спелые, ароматные ягодки земляники. Взгляд лениво скользил по гуляющим, наткнулся, выхватил из общей массы знакомую фигурку. Девушка не сводила с него восхищенного взгляда, он ее признал, не сразу, правда, но вспомнилось, это та самая русоволосая, от которой чуть не схлопотал кувшином по затылку.

  Ясна исподтишка, ресницы подрагивают, голова опущена, бросала томные взгляды. Ложка с медом замерла у приоткрытых, бледно-розовых, как молодые, распускающиеся бутоны дикого шиповника, губ. Стоило Трувару повернуть лицо в ее сторону, глянуть, она тут же потупилась, отвернулась, по щекам расплылись яркие красные пятна.

  Она изнывала, с телом творилось неладное, в груди пылало, живот скручивало. Снова глянула, северянин вроде не видит. Мысленно обласкала его лицо, пропустила сквозь пальцы золотые кудри, тронула крепкую шею, каменную широкую грудь, бугры мышц предплечий. Красивый, желанный, пышет горячностью, руку протяни – обожжешься.