Текст книги "Сводный дядя, или Р̶а̶з̶м̶е̶р̶ Возраст имеет значение (СИ)"

Автор книги: Рика Лав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Глава 15
Лилит. Не оставляй меня

Последующие недели растянулись в одно сплошное, серое полотно.

Точно как в тех самых «Сумерках», которые я обожала в четырнадцать. Помните?

Эдвард Каллен бросает Беллу посреди леса, жестоко убеждая ее и себя, что это – к лучшему. Тогда я кричала на экран: «Да посмотри же, он же дурак, забудь его и живи своей жизнью, дура!».

Теперь я была той самой дурой, которая не могла забыть мудака, который ее кинул.

Внутри – пустота, которую не могли прогнать ни забота отца, ни насильно скормленные мне завтраки. Я существовала на автопилоте: улыбнуться папе, покивать на его тревожные расспросы, делать вид, что пишу диплом.

Но ночами демоны выходили на охоту, и я рыдала в подушку.

Изо дня в день я пыталась до него дозвониться. Старый номер Михэля молчал. Через неделю отчаянных поисков я нашла рабочий номер шанхайского филиала. Первый раз его секретарь вежливо ответила:

– Господин Вале очень занят. Могу я ему что-то передать?

– Скажите, это Лилит. Я… я перезвоню ему.

Второй раз – та же песня.

В третий раз он взял трубку сам. Не выдержал, видимо, трус.

– Да? – его голос был профессиональным и до смерти чужим. На фоне – гул голосов, звон бокалов. Наверное, он на приеме. Жил своей жизнью.

Но от звука его голоса у меня перехватило дыхание. Сердце бешено заколотилось, готовое вырваться из груди.

– Михэль… – выдохнула я.

На той стороне воцарилась мертвая тишина, а затем его тон стал безразличным.

– Лилит. Я на деловой встрече. Это неподходящее время.

– Когда будет подходящее? – голос мой сорвался на крик. – Когда ты перестанешь прятаться за своими секретаршами и совещаниями, трус⁈

– Я не прячусь. Я работаю. И советую тебе заняться своей жизнью, а не бегать за призраками прошлого. Прощай.

Щелчок. Тишина.

Такие разговоры повторялись снова и снова. Он был циничен, отстранен, непробиваем. После каждого удачного звонка я либо впадала в ярость и швыряла в стену все, что попадалось под руку, либо падала на кровать и рыдала, пока не засыпала от изнеможения, а за дверью беспокойно топтался отец.

– Дочка, открой, пожалуйста. Я волнуюсь. Может, чаю принести? – его голос, полный бессильной тревоги, резал меня больнее любых слов Михаэля.

– Все хорошо, пап! – выдавливала из себя, давясь слезами. – Просто сессия! Ложись спать!

Я бросила клуб.

Однажды попробовала вернуться по приглашению менеджера – деньги ведь были нужны и очень. Но один лишь взгляд на этот задымленный зал, на похотливые глаза незнакомцев, вызвал такую волну тошноты, что я едва добежала до туалета.

А когда увидела тот самый столик, где Михэль тогда сидел и смотрел на меня голодным взглядом, меня накрыло дикой тоской. Я сбежала оттуда, не забирая деньги.

Вместо этого я устроилась в небольшой танцевальный центр «Ирида». Моими ученицами были обычные девушки – студентки, мамочки. Это была моя отдушина. Единственное место, где я могла забыться.

Но по ночам тоска накатывала с новой силой.

Месяц без него. Три. Полгода.

Я металась между двумя безднами: бешеным желанием все бросить и лететь к нему, и полной, парализующей апатией, когда я не могла даже встать с кровати.

И в один из таких дней, на грани отчаяния, я позвонила Лере, подруге из клуба, зная, что она на полставки подрабатывала в прошлом переводчицей в крупной китайской компании.

– Лер, ты же знаешь многих в Шанхае. Ради бога, достань его личный номер. Тот, который для своих. – мой голос звучал хрипло и отчаянно.

Она вздохнула:

– Лилит, милая, а надо ли? Может, просто отпустить?

– Я не могу. Я должна знать правду.

– Хорошо. Но он тебя не достоен.

Через две недели она перезвонила.

Я была за рулем, опаздывая на вечернее танцевальное занятие. Сгущались сумерки, по стеклу забарабанил противный, холодный дождь. Я поставила телефон на громкую связь.

– Ну что? – спросила, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

– Черт, Лилит, это было непросто. Твой Михэль хорошо охраняет свою личную жизнь. Но нашла. – она продиктовала цифры. – Только, пожалуйста, подумай о том, что я говорила. Будь осторожна.

– Я всегда осторожна. Спасибо, родная.

Сбросила вызов и тут же, не давая себе передумать, набрала новый номер. Руки тряслись так, что я едва удерживала руль. Мы не разговаривали уже четыре месяца, после того, как он заблокировал меня с рабочих телефонов.

Гудки. Один. Два. Три. Каждый растягивался в вечность, сливаясь со стуком дождя по крыше.

Но на четвертом гудке – щелчок. И его голос. Низкий, глубокий, усталый и такой бесконечно родной, что у меня перехватило дыхание.

– Да? – он сказал грубо.

Я молчала, вжимаясь в сиденье, слушая его дыхание.

– Я слушаю. Кто это? – его тон стал жестче, настороженным.

Я судорожно всхлипнула, не в силах сдержаться.

На той стороне воцарилась тишина. Сквозь шум дождя я услышала, как он замер. Он узнал. Узнал по одному только вздоху.

– Лилит?.. – его голос дрогнул, в нем на миг промелькнуло что-то теплое, человеческое, прежде чем снова натянуться в тугую струну. – Это снова ты? Как ты достала этот номер?

– Почему? – прошептала я, и голос мой предательски задрожал. – Почему ты солгал? Эти сказки про «найди себе принца»… Я же не дура, Михэль! Я видела! Видела, как ты смотрел на меня!

– Лилит, хватит. Я все сказал. – он говорил медленно, словно устал от общения со мной. Стало физически больно.

– Нет! Ты не сказал главного! Ты не сказал, когда впервые позволял мне брать твой член в рот, что скоро убежишь к своей «нефтяной принцессе»! – я почти кричала, подгоняемая болью и яростью. – Я видела новости, Михэль! Тебе хватило суток после секса со мной, чтобы вычеркнуть меня из жизни!

Тяжелая пауза.

Я услышала, как он закуривает сигарету, слышала его глубокую затяжку. Когда он заговорил снова, в его голосе была ядовитое, убийственное безразличие.

– И что? – выдохнул он. – Да, я с ней. Это мой выбор. Реальный выбор взрослого человека. Ты думала, это что, настоящая любовь? Милая, ты была… хорошим командировочным развлечением. Я пытался быть отстраненным, но ты сама лезла на мой член.

Его слова впились в меня ледяными иглами. Они выбили из меня весь воздух, всю надежду. Он не отрицал, что то было лишь игрой. Он… подтвердил. И сделал это так цинично, так жестоко, что мир поплыл перед глазами.

Я зажмурилась, сжимая руль так, что костяшки на пальцах побелели. Слезы текли по щекам под стук каплей дождя на стекле.

– Лилит, не звони мне больше, – его голос прозвучал окончательно, как приговор. – Мне надоело это выслушивать. Я…

Но он не договорил.

В тот миг, когда я в очередной раз распахнула глаза, полные невысказанной боли, мир уже взорвался.

Оглушительный, животный скрежет металла. Стекло посыпалось градом. Страшный, сокрушительный удар сбоку, выбросивший мою Ауди с дороги, как щепку. Чей-то пронзительный, чужой крик – нет, это был мой собственный визг, полный ужаса и невыносимой физической боли.

Потом – резкий толчок, удар головой о стекло, короткая вспышка жжения, которая отдалась во всем теле.

И тишина. Глубокая, давящая, могильная тишина, сквозь которую едва пробивался шипящий звук из телефона.

– Лилит? Лилит! Что случилось⁈ Лилит, маленькая, ответь мне! ЛИЛИТ! ЛИЛИТ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ОТВЕЧАЙ! ЛИЛИ-И-ИТ!

Его отчаянный крик был последним, что я услышала, прежде чем тяжелая, бархатная тьма накрыла меня с головой, и я перестала что-либо чувствовать…

Глава 16
Михэль. Забывая тебя

«Найди себе принца». Чертова ложь.

Я поднялся по лестнице и замер на пороге гостевой спальни. Тут она спала, укутавшись в мое одеяло, всего пару дней назад. Сердце сжалось в тисках такой боли, что я едва сдержал стон. Это было необходимо. Жестоко, больно, но необходимо.

Она – ураган, который может разрушить себя же, столкнувшись с неподвижной скалой моих обязательств и презрения общества. Я не дам ей так ошибиться.

Присел на край кровати, осторожно провел рукой по простыням, что еще хранили запах ее тела. Это было выше моих сил.

Я резко встал и вышел, не оборачиваясь. Если бы я обернулся, я бы никогда не ушел.

В аэропорту на автомате проходил регистрацию и паспортный контроль. Мир вокруг потерял цвета и звуки. Я был заложником собственного решения, и каждая клетка тела вопила против него.

Шанхай встретил меня влажным, плотным смогом и оглушительной какофонией большого города. Я ненавидел это место. Оно всегда было для меня клеткой, позолоченной успешным бизнесом, но клеткой.

И она нашла меня прямо тут. Лянь. Бывшая невеста.

Ждала у выхода из частного терминала, как будто ничего и не произошло между нами. Все такая же безупречная, в идеальном наряде, с милой натянутой улыбкой.

– Михэль. Добро пожаловать домой.

– Это не мой дом, Лянь. И ты знаешь, почему я здесь. Только бизнес.

– Все может измениться, – она положила руку мне на грудь. Я стряхнул ее.

– Нет. Не может. То, что ты сделала, не прощается, никогда.

Я уехал в свой пентхаус, оставив ее стоять на входе аэропорта.

На следующее утро кофе мне подали вместе со свежими газетами. И я увидел новости. Наше вчерашнее с Лянь «совместное» фото. Заголовки о воссоединении, о скорой свадьбе. Чья-то хорошо оплаченная работа.

Хотя я знал, чья. Лянь уже все для себя решила и не намерена была пускать в свой безупречный образ и щепотки слухов о нашем разрыве. Рука сама сжалась в кулак, сминая бумагу.

И вдруг меня осенило. Ужас пронзил насквозь. Лилит. Она увидит это. Она…

А потом… потом пришло другое чувство. Гадкое, циничное, но такое удобное.

Пусть увидит. Пусть ненавидит меня, пусть презирает. Ненависть – отличное лекарство от любви. Она выжжет ее чувства дотла, и ей будет проще. Проще, чем от этой пытки непонимания.

Я погрузился в работу с остервенением. Завалил себя делами по горло, чтобы не думать. Но она все равно звонила. На рабочий, в приемную, почти каждый день. Ее голос, сначала злой, потом отчаянный, потом просто убитый, разрывал меня изнутри.

Каждый раз после такого звонка я выпивал порцию виски и долго стоял у окна, глядя на огни города, который ненавидел.

Через почти полгода позвонил брат. Ее отец. Голос его был сдавленным от тревоги.

– Михэль, что происходит? Она не ест, не спит, постоянно плачет. Говорит, что все хорошо, но это ложь. Я не знаю, что делать.

Я закурил, впервые за долгие годы. Рука дрожала.

– Она взрослый человек, у нее свои проблемы. Может в универе что-то.

– Не лги мне! – Вадим крикнул в трубку, и это заставило меня вздрогнуть. – Это как-то связано с тобой! Почему ты так сбежал? Что ты ей сделал?

Я закрыл глаза.

«Я полюбил твою дочь и разбил ей сердце», – хотел сказать я. Но слова как всегда застряли в горле.

– А что с ней? – выдавил и сразу пожалел.

Вадим рассказал. Все. Каждое его слово было как удар хлыста. Я чувствовал себя последним подонком. Но путь назад был отрезан. Я сам его отрезал.

Еще через пару недель зазвонил мой личный телефон. Неизвестный номер.

И сквозь шум, который я сначала принял за помехи, я услышал ее всхлип. Один только звук – и я узнал Лилит. Все внутри оборвалось.

Я говорил с ней так, как никогда не говорил ни с кем – жестоко, цинично, подло. Я вкладывал в каждое слово всю свою боль, всю свою злость на себя самого, стараясь ранить ее так, чтобы она отступила навсегда.

Я солгал ей про Лянь. Я почти чувствовал, как по ту сторону трубки опять разбивается ее избитое сердце. И мое вместе с ним.

И тогда раздался тот звук. Тот ужасный, металлический, сокрушающий скрежет. Ее крик. И тишина. Ледяная, мертвая тишина, из которой доносился только звук аварии и далекие сирены.

– Лилит! Лилит, маленькая! ЛИЛИ-И-И-ИТ!

Я орал в трубку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Никакого ответа. Только этот ужасный звук. Я уже не думал ни о каком благе, ни о каких правильных решениях. В голове молотила только одна мысль: это я ее убил. Своей ложью. Своим трусливым побегом.

И потом чужой голос взял телефон:

– Это врач скорой помощи. Кто вы?

Язык заплетался. Дядя? Друг? Ложь, вся моя жизнь – сплошная ложь.

– Жених! – прохрипел я, и это было единственным, что я смог выжать из себя. – Я ее жених! Что с ней⁈

Холодный, отстраненный перечень: сотрясение, кровопотеря, рана в брюшине, нужна операция, везем в центральную больницу…

Телефон бросили.

Я стоял посреди своей гостиной в Шанхае, и мир сузился до размеров точки. Руки тряслись так, что я не мог удержать телефон. Взрослый мужик, владелец фирмы, хозяин своей жизни… и абсолютно беспомощный ребенок.

Я не помнил, как собрал вещи. Как выбежал из квартиры. Как звонил брату, срывающимся голосом выкрикивал, что произошло, умоляя его ехать к ней прямо сейчас.

Я мчался в аэропорт, и в голове стучала только одна фраза, единственное, что имело теперь значение:

«Держись, маленькая. Я еду. И я уже никогда не отпущу тебя, если ты меня простишь».

Глава 17
Лилит. Вспоминая нас

Сознание возвращалось урывками, пробиваясь сквозь плотную, ватную пелену.

Сначала – запах. Резкий, антисептический.

Потом – звук. Равномерное, навязчивое попискивание где-то справа.

И наконец – боль. Не сильная, но со вспышками в виске и в боку.

Веки словно свинцовые. Я с трудом приподнимаю ресницы, и мир предстает размытым пятном: белый потолок, капельница, от которой тянется тонкая трубка к моей руке.

Где я? Что случилось?

Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. Слабый стон вырывается из горла сам по себе.

И тут – прикосновение. Чье-то большое, теплое, грубоватое прикосновение к моей руке. Осторожное, почти благоговейное. Пальцы мягко сжимают мои, и это единственная точка опоры в этом плывущем, болезненном мире.

«Михэль…» – это даже не имя, а всего лишь выдох, шелест, сорвавшийся с пересохших губ. По щеке скатывается предательская, горячая слеза.

Он здесь. Он пришел.

Я из последних сил поворачиваю голову на подушке, ищу его взгляд, его суровое, любимое лицо.

И замираю.

Возле кровати, склонившись, сидит не Михэль.

Мой папа.

Его могучая, всегда такая надежная фигура сгорбилась, будто под грузом невидимой тяжести. Лицо осунулось, посерело, а на висках, которые я всегда помнила лишь с легкой проседью, теперь лежали настоящие седые мазки.

Он смотрел на наши сплетенные руки, будто не видя их, а его собственные пальцы слегка тряслись.

– Папа… – это уже более прозвучало громко.

Он вздрагивает, словно от электрического разряда, и его взгляд поднимается на меня. В его глазах – столько облегчения, страха и бесконечной нежности, что у меня снова подступают слезы.

– Дочка… – его голос звучит сдавленно и тихо.

Мы просто смотрим друг на друга сквозь пелену слез. Все слова кажутся такими ненужными и такими сложными.

– Прости меня, папа, – наконец выдавливаю я, и голос срывается на полуслове.

Он качает головой, его большая рука сжимает мою еще крепче.

– Тебе не за что извиняться.

– Нет, – настаиваю я, а ком подкатывает к горлу. – Я так… так много лгала тебе. Я не хотела, честно. Я думала, что поступаю как лучше… Прости меня.

Он не говорит больше ни слова. Он просто наклоняется и прижимается лбом к моей руке, и я чувствую тепло его кожи, легкую щетину на его щеке. А потом он целует мою ладонь – отцовский прощающий поцелуй. Мои слезы текут ручьем, пропитывая подушку.

– Михэль мне все рассказал, – тихо говорит он, так и не отпуская мою руку. – Не злись на него за это. Мне… мне очень жаль, что тебе пришлось переживать все эти решения одной. И… – он выпрямляется, и в его глазах, рядом с любовью, появляется знакомый стальной блеск, – я хочу, чтобы ты знала – я бы поддержал любое твое решение. Любое.

Он делает паузу, а я уже готова утонуть в волне облегчения.

– Кроме стрип-клуба, Лилит. Прости, но это уже слишком.

Я тихонько фыркаю, и смешок смешивается со слезами. Щеки пылают. – Прости, пап. Я сама не рада этому поступку. Но могу тебе поклясться – я действительно только танцевала. Это… это то, что я люблю. И я так хотела заработать денег сама. На свою студию.

Отец качает головой, смотря на меня с горькой нежностью.

– Глупая моя малышка. Я бы дал тебе любые деньги на твою мечту, снял бы последнюю рубашку ради своей дочурки. А вся эта история с универом? Ну почему ты не сказала, что эта специальность тебе не нравится, а?

Я морщусь, отворачиваюсь, чувствуя новый прилив стыда.

– Прости… Я… Мне очень стыдно. Ты вложил столько денег в мое образование, а я…

Он аккуратно поворачивает мою голову к себе.

– Я не про деньги, а про доверие, милая. Мы бы нашли выход. Я никогда не хотел бы причинить моей дочери боль.

– Прости. Я так люблю тебя, папочка.

– Я тоже, мой воробушек.

Я смеюсь сквозь слезы детскому прозвищу, и на секунду все кажется почти нормальным. Потом замолкаю, боясь поднять на него глаза.

– А ты… ты знаешь про…?

– Про что? – папа хмурится.

– Про Михэля… – и почти сразу смущенно отвожу глаза от непонимающего взгляда отца и бормочу: – Да нет, ничего такого. Сущая ерунда…

В этот момент дверь в палату с грохотом распахивается, ударяясь о стену.

В проеме, затмевая собой все белое стерильное пространство, стоит Михэль. Он одет в дорогой, но помятый костюм без пиджака.

Волосы всклокочены. Лицо бледное, осунувшееся, с плотно сжатыми челюстями.

Но его глаза… В его глазах бушует целый океан – паники, облегчения, безумной нежности и чего-то еще, дикого и первозданного.

И это мужчина с «невестой»⁈ Тогда почему он смотрит на меня так, словно я его единственный якорь в шторм?

Стоп… А почему он вообще тут?

Я широко раскрываю глаза, не веря, что это не галлюцинация, вызванная болью и лекарствами.

Отец резко оборачивается, его тело мгновенно напрягается, он уже открывает рот, чтобы задать какой-то вопрос.

Но Михэль не дает ему и шанса.

Он двумя шагами пересекает палату и склоняется надо мной. Его руки, большие и теплые, сжимают мое лицо так бережно, словно я хрустальная.

Пальцы его впиваются в кожу на щеках, большие пальцы проводят по скулам, заставляя учащенно биться сердце. Его взгляд приковывает меня к месту.

– Привет, – его голос… в нем нет и следа былого холода.

– Здравствуй, – шепчу в ответ.

Он наклоняется ближе, исцеляя меня.

Его губы прикасаются к моим не сразу – сначала он чуть касается уголка моего рта, как бы проверяя реальность происходящего. А потом… Потом Михэль целует меня.

Это не поцелуй страсти.

Это поцелуй-вопрос, поцелуй-мольба, поцелуй-исповедь.

Его губы твердые, чуть сухие, они движутся медленно, почти несмело, выпытывая, прося прощения. Я чувствую вкус его дыхания – табак и мята, что-то неуловимо родное. Михэль отстраняется всего на сантиметр, чтобы прижаться своим лбом к моему.

Глаза в глаза. Душа к душе.

– Простишь меня? – его шепот заставляет задрожать мои губы.

Я чувствую, как по моим щекам снова текут слезы. Он смахивает их большими пальцами, и его прикосновение обжигает.

– Может быть, – выдыхаю я, и в уголках его губ появляется горькая, грустная усмешка.

И тут раздается оглушительный рев, от которого, кажется, содрогнулись стены.

– МИХЭЛЬ, КАКОГО ХРЕНА⁈ ТЫ СОВСЕМ АХУЕЛ⁈

Ой…

Глава 18
Михэль. Наше новое «мы»

Вот черт. Представление начинается.

Я нехотя отрываю лоб от ее лба, но не отпускаю лицо Лилит, не даю нашему взгляду оборваться.

Со вздохом поворачиваю голову к Вадиму. Он стоит, багровея, его кулаки сжаты. Кажется, пар пойдет из его ушей.

Да, брат, я понимаю тебя. Прекрасно понимаю. Но сейчас ты мне не помешаешь.

– Ты ее старше почти на двадцать лет, блять! – Вадим не говорит, а выплевывает слова. – Ты мне как брат! Я тебе доверял свою дочь, а ты! Ты!..

– Я люблю ее, – говорю я.

Голос мой тих, но налит такой уверенностью, что даже Лилит замирает, взирая на меня своими искрящимися глазами, которые я так долго заставлял плакать.

Это все, что я могу сказать. Это единственная правда, которая сейчас имеет значение.

В ответ несется новый виток мата. Вадим делает стремительный выпад вперед. Его кулак со всей силой врезается мне в скулу. Голова отшатывается, по рту расплывается знакомый медный привкус.

Принято. Справедливо. Он имеет на это полное право.

Я потираю челюсть, но не отступаю ни на шаг, глядя на него прямо.

– Знаешь, за что? – хрипит Вадим, его грудь тяжело вздымается.

– Знаю, – спокойно отвечаю я. За то, что причинил боль его дочери. За то, что предал его доверие. За все. – Но и ты знаешь, что в следующий раз я верну удар. Считай этот пропущенный кулак бонусом тебе за то, что я огорчил твою дочь.

– За то, что ты огорчил мою Лилит, я тебя вообще евнухом сделаю! – рычит он, делая еще шаг вперед.

– Папа, не надо! – вскрикивает Лилит, и я мгновенно поворачиваюсь к ней, забыв о брате. Главное – чтобы она не двигалась резко, не причинила себе боль.

И тут она выдает, срываясь на крик:

– Это я его соблазнила, папа! Это я! Я сама сделала ему минет, я угнала и разбила его машину, а потом…

«Черт. Маленькая, ну зачем⁈ Особенно про минет. Этого сейчас прямо не хватало» – мысленно простонал, предчувствуя новый виток апокалипсиса.

Слова «минет» оказывается достаточно. Лицо Вадима искажается гримасой такого первобытного ужаса и ярости, будто он только что узнал, что его дочь принесли в жертву древнему божеству.

Кажется, теперь из его ушей действительно пошел пар.

– ТЫ… ЧТО⁈ – это уже был не крик, а какой-то надрывный, звериный рев.

Его кулак снова летит в мою сторону. На этот раз я успеваю уклониться, ловя его запястье с силой, которой он от меня не ожидал.

– Хватит, Вадим, – говорю тихо, но так, чтобы он услышал каждое слово сквозь свой гнев. – Следующий удар я действительно верну. И мы будем выяснять отношения в коридоре, а не у больничной койки твоей дочери. Она напугана и ранена. Ты действительно хочешь продолжать этот цирк при ней?

Он замирает, тяжело дыша, его глаза бешено метаются от моего спокойного лица к бледному, испуганному лицу Лилит.

Он заводит другую руку за голову и издает звук, среднее между рычанием и стоном.

– Ладно, – он выдыхает, и я отпускаю его руку. – Ладно. Но это не конец разговора.

– Я и не надеялся, – сухо отвечаю.

Пользуясь его замешательством, я поворачиваюсь к Лилит. Сажусь на край кровати, закрывая ее собой, и снова беру ее руку. Мой палец автоматически находит ее пульс и следит за его частым, но ровным ритмом. Жива. Цела. Моя.

– Вадим, дай нам пять минут. Пожалуйста, – мой тон не оставляет пространства для споров, но в нем звучит искренняя просьба и уважение к сводному брату и другу.

Отец Лилит смотрит на нас еще мгновение, потом мычит что-то нечленораздельное, разворачивается и выходит из палаты, громко хлопнув дверью.

Я поворачиваюсь к Лилит. Мои пальцы переплетаются с ее, гладят костяшки, запястье. Такая хрупкая. И такая сильная.

Аккуратно, стараясь не задеть ее больные места, устраиваю ее так, чтобы она сидела на кровати.

– Ты солгал, – говорит она без предисловий.

– Да, – не отвожу глаз. Только правда с этого момента.

– И про невесту.

– И про невесту. Я думал… я думал, так будет лучше. Для тебя.

– Ты не имеешь права решать за меня. За нас, – ее голос дрожит, но она держит мой взгляд.

– Я знаю, маленькая. Но я думал… обо всем. О разнице в возрасте. О Вадиме. О всех этих пересудах, сплетнях, косых взглядах, с которыми тебе придется столкнуться, если мы будем вместе. Я не хотел этого для тебя.

Лилит протягивает свободную руку, хватает меня за галстук и с силой, которой я от нее не ожидал, притягивает к себе вплотную. Я не сопротивляюсь. Наши лица совсем рядом.

– Мне все это неважно, – шепчет она мне прямо в губы. – Самое большое счастье для меня – просто быть в твоих руках. Чувствовать, что ты мой.

Ее слова сжигают последние остатки моих сомнений. Мои глаза вспыхивают. Я издаю тихий болезненный стон и целую ее.

Уже не нежно, а жадно, властно, заявляя права.

Потом отрываюсь.

– Тогда… – хрипло шепчу ей, – тогда позволь мне держать тебя в своих руках до конца дней, Лилит.

Я соскальзываю с койки и опускаюсь перед непонимающей девушкой на одно колено.

Пусть и в больнице, но идеально. Так и должно быть.

Достаю из внутреннего кармана пиджака маленькую бархатную коробочку. Ее глаза расширяются.

– Я долго думал, пока летел сюда. Пока стоял под дверью и не мог зайти. Пока наблюдал за тобой, такой хрупкой. Я слышал слова врачей, что просто чудо, что ты жива и отделалась легкими травмами. И я понимал… – мой голос срывается, и я на секунду замолкаю, собираясь с мыслями. Соберись, Михэль Вале. – Я понимал, что мог опоздать. Мог не успеть. Что тебя могла забрать смерть. Осознал это… и ужаснулся. Этот мир без тебя мне не нужен. Лилит…

Открываю коробочку. В ней лежит кольцо, изящное с рубином цвета багровой розы, окруженным россыпью бриллиантов. Оно идеально подходит ей.

– … ты позволишь мне стать твоим мужем?

Она не может вымолвить ни слова. Просто смотрит на меня, на это кольцо, и слезы снова текут по ее щекам, но теперь это слезы абсолютного, безоговорочного счастья.

Она может только кивать, снова и снова.

Я снимаю кольцо с бархата и осторожно, почти с благоговением, надеваю его на палец.

И тогда Лилит наклоняется ко мне, а я тянусь к ней. Наш поцелуй – это обет. Страстный, безмятежный, полный обещания будущего.

Я на коленях у ее ног, а она зарывается пальцами в мои волосы, прижимает меня к себе. Я обнимаю ее бедра своими большими ладонями, чувствую под тонкой тканью халата тепло ее кожи, округлость ее форм.

Легко, почти несмело провожу руками выше, слышу, как ее дыхание моментально срывается, и она издает тихий, глубокий стон, который отзывается во мне немедленной реакцией.

– Михэль… – шепчет она, и в этом шепоте – вся моя вселенная.

Я прижимаюсь лицом и губами к ее груди, ее сердцебиению, даря свои ласки, свои прикосновения, свою верность. Мы теряемся друг в друге, забыв о времени, о больнице, о боли.

И тут дверь снова открывается.

– Я принес кофе, и, черт бы вас побрал, но я… – начинает Вадим и замирает на пороге.

Его взгляд скользит по мне, стоящему на коленях, по его дочери, которая сидит, запрокинув голову от удовольствия, с моими руками на ее голых бедрах под больничной рубашкой.

На лице сводного брата происходит что-то невообразимое. Он краснеет, бледнеет, его глаза становятся круглыми, как блюдца.

– БЛЯДЬ! – это не крик, а какой-то надрывный, хриплый вопль, полный абсолютного бешенства. – ВЫ ЧТО ТУТ ДЕЛАЕТЕ⁈ ОТПУСТИ МОЮ ДОЧЬ, СУКА! В БОЛЬНИЦЕ! ДА Я ТЕБЯ…

Мы с Лилит одновременно отворачиваемся от него Не могу сдержать смешка. Знал бы он, что мы уже творили с его дочуркой. Ох, а что она вытворяла под моим столом, ммм…

И мы снова целуемся, прямо под возмущенный, нецензурный, но уже по-отцовски смиряющийся ропот бедного Вадима. Мне его даже жаль.

– Пап, – наконец выдыхает Лилит, отрываясь от моих ненасытных губ, вся сияя, и протягивает ему руку с кольцом. – Успокойся. Он сделал мне предложение.

Вадим замирает с открытым ртом, его взгляд переключается с ее сияющего лица на кольцо, потом на мое спокойное лицо.

– Пред… Предложение? – он повторяет, запинаясь. – И… И это было частью предложения? Эти… твои лапы на моей дочке⁈

– Самая лучшая часть, – снова прижимаясь к сочным губам Лилит, бормочу я.

Вадим издает еще один бессвязный звук, трет беспомощно лицо ладонями и медленно, как подкошенный, опускается на стул у двери.

– Мне нужен врач. А лучше водка. Или и то, и то вместе. Боже мой, мне сорок пять, а я сейчас умру от инфаркта.

Мы с Лилит снова смеемся, и я притягиваю ее к себе. Мой бестия. Моя дьяволица. Моя будущая жена.

И пусть ее отец сейчас сходит с ума. У нас впереди целая жизнь, чтобы все ему объяснить.

Ну… или ему придется просто привыкнуть.