Текст книги "Семеро против Ривза"

Автор книги: Ричард Олдингтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

ПЯТЬ

Вопреки ожиданиям мистера Ривза, оплаченные им книжки прибыли в субботу с последней почтой, когда он, вместе с миссис Ривз и Марсель, был в кино.

На другое утро он забрал их к себе в «кабинет» заодно с воскресными газетами и принялся листать с тем любопытством и доверием, с каким бесчисленное множество легковерных простофиль во всем мире относится к художественному произведению, к трактату об оккультизме, к модной и весьма ощутимой для кармана книге какого-нибудь шарлатана от науки или к рецепту, дарующему бессмертие.

Воскресенье было из тех, какие почти оправдывают существование тайных пьяниц. Порывистый, холодный ветер с дождем завывал вокруг дома, сотрясая панически дрожавшую молодую сирень и взметая вверх покрытые зеленым пушком ветви единственной у мистера Ривза плакучей ивы, похожие на пряди волос обезумевшей наяды. Дождь лил упорно, неумолимо, тяжело барабаня по стеклам и увлажняя печальными слезами их хладную грудь.

Словом, утро выдалось будто специально для спокойного чтения.

Мистер Ривз принялся читать – сначала внимательно и безмятежно, затем – с удивлением и недоумением, затем – с негодованием и, наконец, – с отчаянием. Он брал одно за другим сокровища, которые ему посчастливилось добыть после столь удачного погружения в лохань с литературными помоями, и всякий раз результат был один и тот же. Если в разговоре мистер Хьютон отличался мрачностью, то в своих писаниях он был просто апокалиптичен, произведения его изобиловали цитатами, нахватанными в процессе случайного чтения, и пестрели «именами». Мистер Хьютон был пророком скорби и бедствий. Человечество деградирует, это стадо гергесинских свиней [19]  [19] В Библии говорится о гергесинских свиньях, в которых вселился дьявол; они бросились в море и утонули (Евангелие от Матфея, VIII, 28).


[Закрыть], пасущееся у вод, которые вот-вот поглотят его. Коммунизм плох, – фашизм тоже плох. Капитализм плох, – социализм тоже плох. Католицизм плох, – наука тоже плоха. Демократия плоха, – монархия тоже плоха. Все аристократы – снобы; буржуа – алчные идиоты; пролетарии – омерзительные тупицы; ученые – поставщики отравы; художники – эксгибиционисты и продавцы несъедобной пищи; мужчина – жалкая раздвоенная редиска, а женщина – паразит, чьи достоинства непомерно завышены, тогда как ей и до вампира-то далеко. Для зачумленного скудоумного человечества существует один выход: смиренно идти к Хьютону, и тот со своего Синая, то бишь из коттеджа «Жимолость», станет повелевать морями и континентами…

– Тьфу! – громко плюнул мистер Ривз.

И произведения мистера Хьютона в мягком переплете были преданы огню, а те, что в твердом, – брошены в мусорную корзину.

Мистер Ривз подсчитал, сколько пинт горького пива он мог бы купить на один фунт один шиллинг и два пенса, и на всю жизнь проникся отвращением к спасителям мира.

Затем, накрыв лицо газетой, он мирно заснул…

Пока мистер Ривз мирно спал, предав огню и мечу Евангелие мистера Хьютона, в доме его шла бурная деятельность, тем более непонятная, что это было воскресенье. В воздухе чувствовалось напряжение, напоминавшее в какой-то степени атмосферу, царящую в армии перед атакой. Погруженный в глубокий сон, Ривз никак не предполагал, что если сам он неспособен был решить проблему, куда себя девать, то другие готовы решить ее за него. Миссис Ривз, со спокойным, но непоколебимым упорством филантропа, умеющего, как правило, сочетать свои интересы с альтруизмом, была убеждена, что главное, чего недостает мистеру Ривзу, – это знакомства с «настоящими людьми». К тому же она и сама желала с ними познакомиться.

Отсюда и бурная деятельность. Миссис Ривз готовилась дать небольшой обед. Марсель выдали денег и отправили к «подруге».

Все приготовления к обеду взял на себя мистер Хоукснитч, за исключением, конечно, оплаты счетов. Эта пустяковая обязанность была, естественно, возложена на мистера Ривза.

Идея обеда родилась вследствие того, что мистер Хоукснитч не сумел раздобыть себе приглашение за город на конец недели. Мысль о том, что придется провести в Лондоне целых два дня за свой счет, была не только невыносима, но и оскорбительна. Мистеру Хоукснитчу удалось обеспечить себе ленч и обед на субботу, но на воскресенье не было ничего. Он, пожалуй, еще сумел бы устроить себе изысканный завтрак из the de Chine [20]  [20] Китайский чай (франц.).


[Закрыть], вареных креветок и marrons glaces [21]  [21] Глазированные каштаны (франц.).


[Закрыть]. Но для обеда требовалось нечто более существенное и даже более мещанское.

Как же быть?

За гостеприимство, которое ему оказывали в обществе, мистер Хоукснитч расплачивался обычно весьма оригинальным способом: он приглашал тех, у кого бывал в гостях, к чужому столу, что было по-джентльменски и в то же время ничего ему не стоило. Вот тут-то он и вспомнил про миссис Ривз, позвонил ей и предложил устроить в воскресенье небольшой скромный обедик. Миссис Ривз возразила, что в воскресенье неудобно – сложно с прислугой, – и предложила другой день. Мистер Хоукснитч настаивал на воскресенье – «потом он будет занят целую вечность». Польщенная миссис Ривз сдалась, хоть и не без внутреннего сопротивления, А кого он приведет с собой? Это он сообщит ей позже.

Мистер Хоукснитч сначала составил список – длинный список тех, у кого он был в долгу за бесплатный обед; затем вычеркнул из него тех, кто явно отклонит приглашение в такой дом; затем долго сидел и крутил телефонный диск. Затем снова позвонил миссис Ривз.

– Дорогая, все устроено, – залепетал он с наигранным энтузиазмом. – Я заручился согласием трех очаровательных людей, которые с восторгом придут к вам на семейный обед и могут быть вам весьма полезны. Ну, разве я не молодчина?

– Вы так любезны, – проворковала миссис Ривз. – Кто же эти люди?

– Во-первых, Бекки Бэрден. Из тех самых Бэрденов – ну, вы знаете. Достопочтенная Ребекка Бэрден, дочь покойного лорда Кроудера и сестра нынешнего пэра.

– О! – задохнулась от восторга миссис Ривз. – Я видела ее фамилию в светской хронике.

– Она знает всех, дорогая. И она охотится! Правда, чудесно, если она придет? Да и другие тоже люди с весом. Помните, я говорил вам, что если вы серьезно хотите приобщиться к свету, нельзя пренебрегать литературой и искусством? Настоящие художники и писатели всегда знакомы с лучшими людьми, но не очень разборчивы и готовы встречаться с другими тоже, словом, их о-очeнь полезно приглашать. Вот я и приведу к вам мистера и миссис Руперт Фэддимен-Фиш.

– Что-то я не знаю, кто это, – благоговейно прошептала в телефонную трубку миссис Ривз.

– О, моя дорогая, это люди с большим весом. Ему принадлежит уйма книжных магазинов, – богат до тошноты! – ну и, конечно, они знают тонны и тонны знаменитых писателей! Словом, это не просто рядовые интеллигенты или, скажем, лавочники. Они тоже ездят на охоту! Я уверен, что они вам понравятся, дорогая. Это такие прелестные люди! Ну, оцените хоть немного мои старания!

Миссис Ривз пробормотала какие-то лестные слова.

– Как мило вы это сказали, – улыбаясь в телефон, промурлыкал мистер Хоукснитч, весьма довольный собой. – Ну, а теперь могу я помочь вам с приготовлениями?…

Кончилось дело тем, что мистер Хоукснитч продиктовал все меню, сказал, как надо рассадить гостей и даже какие купить цветы.

– И не забудьте про вино…

– Об этом позаботится муж.

– Что ж, только вы проследите, чтобы это было то вино, какое надо, дорогая. И чтоб на бутылке стояло нужное название и год. Мистер Фэддимен-Фиш – великий знаток вин…

– Э-э, это еще что такое? Что это значит? Холодный обед в воскресенье? По какому такому случаю? – горестно воскликнул мистер Ривз, с обычной своей пунктуальностью войдя, по звуку гонга, в столовую.

– Не обед, душа моя, а легкий завтрак в семейном кругу. Обед будет вечером.

– Да знаю я, – недовольным тоном сказал мистер Ривз. – Но по воскресеньям в час дня мы уже тридцать лет едим горячее. Какого же черта теперь это менять?

– Ты, должно быть, забыл, душа моя, – укоризненно проворковала миссис Ривз. – Ты же знаешь, я говорила тебе, что Энcи с друзьями придут к нам вечером. Их-то мы уж должны накормить обедом, а требовать, чтобы прислуга в воскресенье дважды готовила горячий обед, мы же не можем, правда?

Мистер Ривз буркнул себе под нос короткую, хлесткую и весьма неожиданную цитату из Рабле касательно мистера Хоукснитча и его друзей.

– Холодная баранина, – с величайшим отвращением произнес он. – И вода…

– Пожалуйста, не ворчи, – мягко, но высокомерно изрекла миссис Ривз. – Да еще по таким пустякам. Вечером получишь отличный обед. Кстати, пока не забыла: достань-ка к вечеру самое лучшее вино. Мистер Хоукснитч – великий знаток вин.

– Вот уж никогда бы не подумал, – сказал мистер Ривз, мрачно жуя холодную баранину. – Мороженое с содовой, по-моему, скорее по его части.

Мистер Ривз был приучен к домашней узде, и, когда ее натягивали, он повиновался, хотя и не без воркотни. В тот вечер, после еще одного препирательства с миссис Ривз, он нехотя надел крахмальную рубашку и галстук бабочкой: миссис Ривз была уверена, что остальные мужчины будут именно так одеты; неужели он хочет выглядеть белой вороной, чтобы все подумали, будто он не знает, что должен надевать мужчина, когда обедает с дамами, а?… С еще большей неохотой спустился он в погребок и любовно оглядел собрание своих молчаливых друзей. С болью в сердце взял одну из немногих остававшихся у него бутылок рейнвейна 1921 года и поставил на холод. Затем с еще большей болью в сердце пожертвовал бутылкой Волнея 1919 года и, тяжко вздыхая, перелил в графин содержимое бутылки своего лучшего старого коньяку, а также бутылку портвейна высшего качества. Сколько сокровищ коту под хвост! Вот если бы это был старина Саймонc!… Надо будет приберечь немножко коньячку для старины Саймонса на случай, если он заглянет вечером.

Поднявшись наверх, мистер Ривз вымыл руки, запачканные пыльными бутылками, и прошел в комнату, которую он называл «общей», а миссис Ривз – «гостиной». Даже ему, давно уже переставшему замечать изменения в туалете жены, бросилось в глаза то, что разодета она была необычайно пышно. Новое вечернее платье и серьги, которых он еще ни разу не видал, – при одном взгляде на них у мистера Ривза заныло в кошельке.

Миссис Ривз нервничала – это заметно было с первого взгляда. Как только на улице слышался шум автомобиля, она шикала на мистера Ривза, призывая его к молчанию, и напряженно ждала, проедет машина мимо или остановится. Но вот машина проезжала, и не успевал мистер Ривз, без всякой злобы, снова раскрыть рот, как она прерывала его на полуслове и кричала что-то Эстер.

Наконец какая-то машина остановилась, и у входной двери раздался звонок.

– Вот и они! – возбужденно воскликнула миссис Ривз. – Хоть бы эта дуреха не забыла взять у гостей пальто и накидки, как я учила ее.

– Это так важно? – ворчливо отозвался мистер Ривз. – Они что, сами не могут снять плащи и галоши?

Миссис Ривз бросила на него взгляд, исполненный презрения: да неужели настоящие люди, лучшие люди станут вечером, садясь в собственную машину, надевать галоши и плащи, даже если на улице и дождь! В волнении она пересекла было комнату, как бы направляясь в холл, и тут же снова вернулась к камину. Подумать только! Наконец-то у них будут настоящие люди!…

Эстер, как и ожидала миссис Ривз, все напутала, объявляя гостей, а затем мистер Ривз (какого черта! мужчины-то все в черных галстуках!) был отдан на растерзание очаровательному, изысканно светскому мистеру Хоукснитчу, который и представил ему гостей. Если бы Энcи выстроил перед ним три экспоната из «комнаты ужасов» музея восковых фигур, Ривз едва ли был бы более поражен. Миссис Фэддимен-Фиш появилась в платье с таким глубоким вырезом спереди и сзади, что целомудренному мистеру Ривзу стало страшно за общественную мораль. Она походила на вульгарную карикатуру еврейского варианта Елизаветы Тюдор и обладала неприятным, высоким и пронзительным голосом, трели которого нещадно терзали слух окружающих. Если миссис Фэддимен-Фиш была худощава, то мисс Бэрден была просто скелет. Здороваясь с ней за руку, мистер Ривз невольно проникся к ней состраданием и порадовался, что хотя бы раз в жизни она сможет вволю поесть. Светлые волосы мисс Бэрден были уложены в замысловатую прическу, напоминавшую прически голливудских звезд, хотя за такое лицо продюсеры не заплатили бы и доллара в месяц. Лицо было детское, курносое, потасканное и очень размалеванное. В противоположность миссис Фэддимен-Фиш она обладала сиплым, гнусавым голосом, наводившим на мысль, что ей уж слишком удачно вырезали аденоиды.

Но еще больше поразил простодушного мистера Ривза вид мистера Фэддимен-Фиша. Это был высокий мужчина лет за пятьдесят, с заметным брюшком, облаченный во фрак, который некогда вполне мог бы принадлежать Оскару Уайльду, но сейчас был явно взят напрокат – так же, как и юмор. А мистер Фэддимен-Фиш обладал юмором, – во всяком случае, так он говорил, ну а кому же и знать это, как не ему? У него было красное, испещренное прожилками лицо, на котором, словно пограничный столб, торчал нос. Говорил он напыщенно, но проникновенно, а смеялся на одной ноте, так что казалось, будто ревет растревоженный осел. И венчала все это, – ибо в известном смысле это был настоящий венец, – черная шевелюра, состоявшая из отдельных прядей, столь явно наклеенных на его плешивую макушку, что даже невинное дитя сумело бы это распознать.

Не прошло и секунды, как тихая комната загудела и загрохотала от мощных голосов, которым вторил, как неумолчный аккомпанемент, высокой фистулой мистер Хоукснитч. Мистер Ривз решил, что они все пьяны. Ему и в голову не приходило, что причина их веселья – он сам, что они потешаются над ним и буквально покатываются со смеху оттого, что им пришлось забраться в эти мэрвудские трущобы, чтобы пообедать за счет вульгарного старого дурака…

Вошла Эстер, неся на серебряном подносе коктейли. Мистер Ривз с изумлением и возмущением посмотрел на жену. Eму никогда не разрешалось угощать своих гостей коктейлями, даже такого милого его сердцу друга, как Саймонc. И откуда, черт возьми, взялся у них смеситель? Мистер Ривз был совершенно уверен, что он не покупал и не заказывал смесителя для коктейлей. Чудеса… Сделав маленький глоточек, мисс Бэрден (Достопочтн.) с утонченно-презрительной гримаской отставила бокал. Зоркая, как рысь, миссис Ривз тотчас это заметила и затанцевала вокруг гостьи. Может быть, она хочет вишневки? Нет, она никогда не пьет вишневку. Тогда виски? М-м, пожалуй, только если побольше льда и поменьше содовой. (Именно так ведь они пьют там, в Голливуде?) Пришлось мистеру Ривзу пойти открыть бутылку виски. Переливая содержимое ее в графин, он подумал, что, ему, как видно, предстоит провести чертовски противный вечер. Хоть бы поскорее настало время ложиться спать, или уж пришел бы Саймонс…

За столом мистера Ривза ждал еще один удар. Для начала подали икру – целую банку. Мистер Ривз знал, сколько стоят такие банки – семнадцать фунтов шесть шиллингов, – и не раз подавлял в себе искушение купить ее. А тут… Он с укоризной взглянул на миссис Ривз, но та отвела глаза. Четверо гостей оживленно болтали между собой, почти полностью игнорируя хозяев. Энси блистательно выполнял свои обязанности сводника. «Ах, Руперт, расскажите же нам эту чудесную историю про то, как вы охотились с Куорном, – ну, еще когда этот мужлан наступил собаке на лапу». И мистер Фэддимен-Фиш, предварительно откашлявшись и произнеся несколько раз «ну-с», благосклонно снисходил до рассказа и раскатисто смеялся – ха, ха, ха! – собственным остротам. Затем снова вступал Энси: «Бекки, дорогая, расскажите же нам, что сказала ваша матушка старухе герцогине, когда та наступила ей на платье». И мистер Ривз сосредоточенно выслушивал какую-то пошлую историю, которая, по его мнению, доказывала лишь повсеместную распространенность человеческой злобы и дурных манер.

Мистер Ривз тщательно следил за бокалами гостей мужского пола, проверяя, как идет рейнвейн. К его удивлению, Энси, этот большой знаток вин, так и не притронулся к своему бокалу, тогда как мистер Фэддимен-Фиш лакал рейнвейн, точно воду, и потом, как новоиспеченный Оливер Твист, рассеянным взором обводил собравшихся. Очень не хотелось мистеру Ривзу открывать вторую бутылку, а пришлось, после того как Энси, особенно изящно взмахнув рукой, среди веселых взвизгов и восклицаний притворного ужаса опрокинул свой бокал и потребовал восполнения потери.

Миссис Фэддимен-Фиш вскоре перешла к обсуждению слуг – возможно, потому, что публичное обсуждение было единственным способом отомстить им за то, что они говорили о ней за ее спиной, а скорей всего потому, что эта тема больше всего соответствовала ее духовным интересам.

– Вам, видимо, тоже очень трудно найти хорошего дворецкого? – высокомерно обратилась она к миссис Ривз, искоса бросив взгляд на мечущуюся Эстер и всем своим видом давая понять, что, само собой разумеется, обитателям такого дома не по средствам держать дворецкого.

Миссис Ривз вежливо пробормотала что-то неопределенное.

– Эти мучения с прислугой лишают жизнь всякой радости, – застрекотала миссис Фэддимен-Фиш. – Я уже не раз говорила Руперту, что если б не охота, я бы отказалась от нашего поместья, продала бы городской дом и переехала бы в «Ритц», но ведь надо же куда-то приглашать друзей на охоту, а я все время говорю Руперту, что фазаны у нас в Трэкингеме чуть ли не лучшие в Англии, лорд Рэндитаун всегда стрелял там дичь, до того как мы перекупили у него поместье; совершенно очаровательный человек, приглашал меня поехать с ним в Довиль на уик-энд, но Руперт у нас такой старомодный, он так надулся, что я просто не могла уехать. Ну, не обидно ли? А теперь мы снова без дворецкого, потому что в субботу, когда я спустилась немного позже к завтраку, яйца оказались совсем холодные, а бекон просто застыл в жире – и никакого дворецкого, ну я, конечно, позвонила и спросила его, что это значит, а он посмел мне перечить, ну и Руперт, конечно, тут же его рассчитал. Прямо ума не приложу, что с ними делать: они то пьют, то надевают вещи Руперта и отправляются гулять, то грубят мне, то затевают флирт с одной из горничных, а то придерутся к какой-нибудь ерунде и заявляют, что уходят, а повар – ну, просто невозможно достать повара, который умел бы жарить птицу, не говоря уже о том, чтобы приготовить приличный обед, а все, конечно, из-за этого дурацкого социализма – вот они и задирают нос и думают, будто могут творить все, что им взбредет на ум, ах, если бы у нас во главе стоял сильный человек, вроде Муссолини, дворецкого было бы совсем не трудно подобрать, я уверена…

– Кстати, – прервал ее мистер Фэддимен-Фиш, – я в связи с этим вспомнил, что тут как-то на днях, в клубе, сочинил одну эпиграммку. Хотите прочитаю?

– Прочитайте, прочитайте! – заверещал Энси и захлопал в ладоши, словно маленькая девочка, которой обещали устроить именины. – О! – воскликнул он, обращаясь к остальным. – В эпиграммах Руперта столько остроумия, столько яда!

Мистер Фэддимен-Фиш расправил плечи, оглядел стол, дождался, пока все умолкнут, и могучим низким голосом произнес:

 
Говорят, Абиссиния пала
Под бархатной лапой Муссо.
Но как бы Муссо не заткнулся
Под могучим напором Брит-то!
 

– Отлично, а? Понимаете, вся ситуация как на ладони, что? Ха, ха, ха!

– Хи, хи, хи! – пропищали Энси и Бекки.

Миссис Фэддимен-Фиш с любовью посмотрела на мужа, словно говоря: «Се рек Оракул!»

Разговор перешел на политику. Миссис Фэддимен-Фиш жаждала диктатора – только это приведет людей в чувство, сплотит страну и сделает ее сильной, иначе, если дело и дальше так пойдет, скоро те, у кого хоть что-то есть, лишатся всего. Мистер Фэддимен-Фиш считал, что в этом есть доля истины, но, по его мнению, люди, составляющие опору страны, должны объединиться и способствовать сохранению опоры… Энси с раздражением заявил, что он не может с этим согласиться, что в стране полно блестящих молодых людей без всякого будущего, что они устали, им опротивело жить без перспектив, и, насколько он понимает, единственный выход – коммунизм…

– Вот как? – воскликнула мисс Бэрден, глядя на Энси широко раскрытыми, вопрошающими глазами. – Расскажите мне, пожалуйста, подробно-подробно, что же такое коммунизм. Я просто умираю от желания кого-нибудь об этом расспросить.

Волей-неволей мистеру Хоукснитчу пришлось пуститься в объяснения, прерываемые «я, собственно, хотел сказать» и «я вот что имею в виду», отчего ясности не прибавилось ни на йоту. Кто-то произнес слово «бюджет», и Энси, обрадовавшись возможности избавиться от Бекки и коммунизма, а кроме того, вспомнив о своих обязанностях по отношению к хозяевам, сказал: «Об этом спросите мистера Ривза. Он ведь работал в Сити. Пожалуйста, расскажите нам, что вы думаете по поводу бюджета, мистер Ривз».

Несколько смутившись, мистер Ривз только было собрался сказать, что он знает о бюджете не больше, чем обычный рядовой гражданин, но что, с его точки зрения, промышленники и дельцы облагаются слишком уж высокими налогами, как вдруг мисс Бэрден, обратив в его сторону взгляд своих больших глаз, нежно пропела:

– Мне так хотелось бы знать… Ну, пожалуйста, мистер Ривз, расскажите, что там люди делают, в этом Сити?

Мистер Ривз открыл рот и снова закрыл. Что люди делают в Сити? Что делают?… Почему существует такой грабитель, именуемый «конторским столом»?

– Там стараются купить подешевле и продать подороже, – наконец изрек он среди напряженного молчания, становившегося уже невыносимым.

– Но разве это не аморально? – воскликнула мисс Бэрден с таким укором, словно мистер Ривз признался, что подделывает государственные бумаги.

– Во всяком случае, это то, что там происходит, – просто сказал мистер Ривз. – Как вы предлагаете это изменить?

– Нужен диктатор! – сказала миссис Фэддимен-Фиш.

– Ничего подобного, нужна хорошенькая революция, чтоб было много-много крови! – взвизгнул Энси, наслаждаясь собственной смекалкой.

– Ну, а я считаю, что это очень плохо, – сказала мисс Бэрден, давая волю своему чувствительному сердцу. – Вы только подумайте, сколько бедным женщинам приходится переплачивать за платья. Почему Сити должно их грабить?

Во избежание спора мистер Фэддимен-Фиш поспешно предложил собравшимся прослушать еще одну его эпиграмму:

 
Море омывает Англии зеленые поля.
Ангелы-хранители ее взмывают ввысь;
Наши боевые корабли, точно рысь,
Стерегут покой акул из Сити-йя.
 

– Ну, как? Чертовски смешно, да? Вы уловили мою мысль, да? Наш флот стережет покой акул – каково! Ха, ха, ха! Очень любят эти флотские порисоваться и изобразить дело так, будто никогда не страдают от морской болезни. «Стерегут покой акул из Сити-йя». Да сам Папа римский ничего лучшего не написал.

В этот самый момент, когда беседа достигла столь возвышенных сфер, мистер Ривз и допустил один из своих главных gaffes [22]  [22] Промахи (франц.).


[Закрыть] за этот вечер. Поскольку сезон дичи кончился, миссис Ривз вынуждена была прибегнуть к вульгарной замене и подать обычную курицу. Стремясь как-то восполнить сей пробел, она сопроводила ее различными овощами. Ну, а мистер Ривз обожал овощи и чрезвычайно гордился тем, что они нередко поступали с его собственного огорода. Кроме того, когда они поступали с огорода, он находил, что они гораздо вкуснее, и любил порассуждать о том, как выгодно и полезно есть свежие овощи, когда они прямо с огорода попадают на кухню…

– Мамочка, – сказал он, наклоняясь к миссис Ривз и заранее улыбаясь в предвкушении ее ответа, – эти овощи из нашего огорода?

Миссис Ривз покраснела до корней волос. Какой ужас! Назвать ее при всех «мамочкой», словно они какие-то плебеи, да к тому же еще упомянуть об этой дурацкой причуде жителя предместья выращивать овощи у себя в огороде…

– Право не знаю, душа моя, – ответила она сладчайшим голоском. – Это я предоставляю решать повару.

– Естественно! – презрительно фыркнула миссис Фэддимен-Фиш. – Правда, я убеждена, что мой повар и садовники втайне от меня сбывают на рынок всю спаржу, выращенную в моих теплицах, и всю мою раннюю клубнику.

Мистер Ривз, насупившись, с укоризной посмотрел на жену. Он не одобрял вранья, а уж он-то знал не хуже ее, что она полдня прохлопотала на кухне, а потом заставила Эстер под дождем собирать овощи на огороде…

– Вы, наверно, знаете Вернон Трейл? – в волнении спросила миссис Ривз, надеясь перевести разговор на нечто более содержательное.

В ответ раздался дружный взрыв хохота, – женским голосам вторило раскатистое, басовитое «ха-ха-ха!» мистера Фэддимен-Фиша. Знают ли они Вернон Трейл? Конечно, они ее знают. Они знают всех, кто хоть как-то известен, – во всяком случае, могут говорить обо всех, как если бы знали их лично, а больше ведь ничего и не требуется.

– Бедняжка Верни! – взвизгнул Энси. – Да она бы умерла со смеху, если б кто-нибудь сказал ей, что мы ее не знаем!

И вся компания набросилась на мисс Трейл, как голодные псы на жирную кость.

– Ей ведь уже никак не меньше сорока, – заметила Бекки.

– А рот у нее какой – настоящая пасть, – заверещала миссис Фэддимен-Фиш. – Когда я вижу ее, у меня появляется такое чувство, какое, наверно, испытывал Иона, увидев кита.

– И что только мужчины в ней находят, просто не понимаю, – язвительно произнес Энси. – Она до того женственна, просто тошнит…

– Так или иначе, а с Дональдом Каствудом она неплохо ладила, – сказала Бекки. – А теперь, я слышала, она со своим издателем…

– Что ж, сочетание бизнеса с удовольствием, – весело произнес мистер Фэддимен-Фиш. – Муза в двойной упряжке – каково, а? М-да, неплохо сказано, надо будет это запомнить.

– А книги у нее – это же просто ужас, – застонал Энси. – Все про каких-то жен мясников и про то, как они рожают детей. Я считаю, что цензор должен был бы их запретить. Правда, их никто не читает.

– Да, расходятся ее книги не слишком бойко, не слишком, – снисходительно произнес мистер Фэддимен-Фиш. – Но есть такие книготорговцы, которые положительно на ней помешаны, говорят, что она очень хорошо идет в предместьях.

– Хм, в предместьях, – фыркнула мисс Бэрден.

– В предместьях? – эхом повторила миссис Фэддимен-Фиш, как спросил бы сноб, не поняв значения вульгарного слова.

Тут словно прорвалась плотина, и на слушателей хлынул поток скандальных и не слишком достоверных историй из жизни различных писателей, которые, как оказалось, вроде бы все принадлежали к числу близких друзей Фэддимен-Фишей. Зато произведений их почти не касались, разве что кто-нибудь изрекал, например, такое глубоко продуманное суждение: «Его последняя книга – нечто совершенно немыслимое», или: «Ну, а мне показалось, что она не так нестерпимо скучна, как остальные». А мистер Фэддимен-Фиш время от времени вставлял: «Она хорошо идет, учтите, хорошо идет», явно не желая давать в обиду книготорговлю. Миссис Ривз застенчиво упомянула имя Д.-Г. Лоуренса: она недавно прочитала такую странную книгу о нем.

– Но он же умер! – заметил мистер Фэддимен-Фиш, до крайности удивляясь услышанному. – Книги его в дешевом издании расходятся, конечно, вовсю, но он уже не имеет никакого значения: он же умер.

Вот так-то.

И они перешли к обсуждению книг, которые им были по душе. Энси знал одного молодого человека, «совершенно очаровательного, дорогая», который выпустил книгу о вышивании: «вы непременно должны ее прочесть, это поразительное произведение». У мисс Бэрден оказался двоюродный брат, молодой человек, только что окончивший университет, который пишет стихи – «прелестнее я ничего не читала», но эти идиоты издатели не желают даже взглянуть на них. Миссис Фэддимен-Фиш восторгалась книгой о Гитлере, написанной бывшим моряком, «принадлежащим к одной из наших самых родовитых семей»; но мистер Фэддимен-Фиш считал, что это книга посредственная: не раскупают. Он был всецело за роман, написанный одной молодой женщиной, – «вот кому надо дать Нобелевскую премию». Миссис Фэддимен-Фиш тотчас, вся исходя желчью, набросилась на роман, – а вернее, на молодую женщину.

Мистер Ривз не без чувства неловкости слушал все это и удивлялся. Зачем они выливают здесь эти ушаты грязи? Где же он был столько лет и почему до сих пор не знал, какие на самом деле мерзкие существа эти известные писатели? И почему те, о которых он слышал, такие низкие люди, а те, о ком никто не слышал, – такие замечательные?

Но у него не было времени поразмыслить над этой странной проблемой, ибо дамы удалились, и ему пришлось заняться портвейном. Он чувствовал, как в нем закипает раздражение всякий раз, когда взгляд его падал на темные галстуки мужчин, и он представлял себе, до чего же глупо выглядит он во фраке. Мистер Фэддимен-Фиш, налив себе портвейна, передал графин Энси.

– Минуточку, минуточку, – залопотал Энси, перед которым еще стояла полная рюмка, ибо он отказался отдать ее Эстер. – Я сначала допью этот дивный кларет.

Мистер Ривз, только было отхлебнувший портвейна, поперхнулся и отчаянно раскашлялся в салфетку. Кларет!…

– Извините, – еле выдохнул он, – портвейн не в то горло попал.

Мистер Фэддимен-Фиш с сосредоточенным видом заговорил о делах. Что ж, положение у него складывается не слишком блестяще, но ведь могло быть и хуже. Он считал, что торговля может снова стать на ноги только при одном условии – если уменьшат на шиллинг подоходный налог. Мистер Ривз согласился. Но что тогда будет с вооружением? Мистер Фэддимен-Фиш согласился, что вооружение – оно, конечно, необходимо, на него давно не обращали внимания, но низшие классы вообще отвыкли платить налоги, надо обложить налогом все предметы первой необходимости отечественного производства, за исключением изданий – «естественного средства просвещения нации». Мистер Ривз заметил, что он считал бы правильным облагать пошлиной все импортируемые товары, – только не бумагу, прервал его мистер Фэддимен-Фиш, – но с тем, чтобы облагать пошлиной внутреннюю торговлю, он никак не может согласиться. Энси спросил, а почему бы, собственно, правительству не прекратить платежей по военным займам, – тогда в стране была бы уйма денег. Мистер Фэддимен-Фиш сказал, что это привело бы к разорению вдов и сирот, – родственников у него не было, зато было вложено шестьдесят тысяч в военные займы, – а мистер Ривз пояснил, что это подорвало бы в людях доверие к правительству. Он считал, что слишком много денег уходит на жалованье уайт-холловским бюрократам, – вот где можно было бы навести немалую экономию. Конечно, конечно, – согласились все.

– Просто не могу понять, зачем нам вообще нужны правительственные учреждения, – раздраженно заявил Энси. – Я уверен, что мне от них нет ни малейшей пользы.

– Зато мы выбрасываем на ветер миллионы им на пособия, – сказал мистер Фэддимен-Фиш. – Кстати, позвольте я вам расскажу одну историю, которую на прошлой неделе я слышал в клубе…