Текст книги "Семеро против Ривза"

Автор книги: Ричард Олдингтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Мистер Ривз уже собрался обрисовать эту их будущую жизнь Джейн и мимоходом предложить плюнуть на приглашение, провести уик-энд в придорожной гостинице и подыскать подходящее местечко для застройки. Он взглянул на миссис Ривз. Она извлекла письмо, которым их приглашали в гости, и в двадцатый раз перечитывала его. Потом аккуратно положила его в сумочку и попудрила нос – в третий раз с тех пор, как они покинули Лондон. Мистер Ривз вздохнул и воздержался от рассказа о своей мечте. Не посмел…

В общем и целом уик-энд этот оказался для мистера Ривза малоприятным и озадачивающим. Ему понравились дом и сад с его старыми деревьями, лужайками и цветами, три собаки, оранжерея и образцовый свинарник; он даже отважился робко погладить по блестящей шерсти верховых лошадей, косившихся на него своим злым конским глазом. И не понравились люди, почти все, начиная от дворецкого и до музыканта, от подобострастного садовника до его хозяев. Кое-кого из гостей он знал, остальных не знал, но если в городе люди такого рода производят просто неприятное впечатление, то на лоне природы они кажутся неестественными и нелепыми. Во всяком случае, по мнению мистера Ривза, они никак не смотрелись на фоне вязов и первоцветов. Да, очевидно, они и сами это понимали, неуверенно вышагивая в лакированных туфлях по усыпанным гравием дорожкам и впадая в притворные восторги при виде цветов и свиней.

К этому следует добавить, что мистер Ривз продолжал совершать gaffes.

Взять хотя бы проблему правильного выбора галстука к обеду, столь важную для нашей цивилизации. Мистер Ривз, тихонько насвистывая «Старый мой кентуккский дом» и вспоминая своих товарищей по оружию, повязывал черный галстук, когда миссис Ривз осторожно намекнула ему, что следовало бы надеть белый.

– Глупости, – сказал мистер Ривз. – Ты мне однажды уже предложила это и была неправа.

– Но здесь же совсем другое дело, – ласково убеждала его миссис Ривз. – После обеда будет музыка и, насколько я понимаю, все обставляется весьма парадно.

– Пф! – смачно произнес мистер Ривз. – Ты когда-нибудь слышала, чтобы в деревне надевали белый галстук? А кроме того, раз они были у меня в черных галстуках, то и я у них надену черный.

Однако эта его задиристость довольно скоро исчезла. Спускаясь вниз по лестнице, мистер Ривз узрел мистера Фэддимен-Фиша, пересекавшего холл во всем великолепии белого жилета и белого галстука. Мистер Ривз тут же повернул назад и, не дожидаясь миссис Ривз, не предупредив ее, укрылся в своей спальне. Смена костюма заняла у него столько времени, от нетерпения он так неловко и неуклюже все делал, что вниз он спустился, только когда коктейль был уже позади, так что миссис Фэддимен-Фиш даже приподняла свои выщипанные брови при виде такого неприличного опоздания.

Обед оказался тяжким испытанием для мистера Ривза. И не потому, что еда была плохая. Наоборот. И вино было превосходное – вот только задерганный дворецкий забыл вновь наполнить его бокал. Мистера Ривза посадили в середине длинного стола, на наименее почетное место, поместив справа от него Бекки Бэрден, а слева – чрезвычайно глухую старую даму с чрезвычайно золотыми волосами. Устраивая ей приглашение на это музыкальное действо, мистер Хоукснитч помнил, что она богата и глупа, но совсем забыл, что она к тому же глухая. Впрочем, если поразмыслить, это, право, не имело значения… Напротив мистера Ривза сидел мистер Хоукснитч между миссис Ривз и болгарской графиней, похожей на сморчок, в поддельной брильянтовой короне на волосах, знававших более достойные головы.

Мистер Хоукснитч с великим empressement [26]  [26] Усердие (франц.).


[Закрыть]окружал вниманием графиню, называл ее «дорогая» и беззастенчиво ей льстил…

– Вы еще никогда не выглядели так молодо, дорогая, это платье удивительно вам к лицу. Когда вы спускались сегодня вниз, я, право же, подумал, что это ваша дочь. Честное слово, дорогая!

Графиня радостно замурлыкала и скромно попросила мистера Хоукснитча не говорить глупостей.

Миссис Ривз внимала лупоглазому пожилому джентльмену с сальными седыми волосами, широким одутловатым лицом и носом, похожим на невиданный доселе в природе малиновый гриб. О чем он говорил, мистер Ривз никак не мог разобрать. Не могла этого разобрать и старая дама с золотыми волосами. Всякий раз, как сосед пытался завести с ней разговор, она приставляла рожок к уху и спрашивала:

– Что? Что вы сказали? Что?

Мисс Бэрден же игнорировала его. Судя по всему, она беседовала с другим своим соседом о биологии, ибо мистер Ривз услышал, как она взмолилась:

– Ах, пожалуйста, расскажите мне о половой жизни головастиков – мне так хочется об этом знать!

Даже слуги, казалось, игнорировали мистера Ривза, ибо они вообще забыли подать ему одно из блюд, и он уныло сидел перед пустой тарелкой, в мрачном молчании катая из хлеба шарики и мечтая о кружке горького пива и бифштексе наедине со стариной Джо Саймонсом… Правда, слуги постарались загладить свое невнимание, наделив его сверх меры мороженым – деликатесом, которого мистер Ривз терпеть не мог.

Наконец мисс Бэрден, видимо, исчерпав все проблемы половой жизни головастиков, повернулась к нему и спросила, был ли он на премьере нового ревю «Плюх-плюх». Мистер Ривз не был.

– О, вы должны пойти, – с укором сказала мисс Бэрден. – Все уже были. Это смешно до колик. Энси говорит, что он написал текст нескольких лирических песен, но я не верю, а вы?

У мистера Ривза чуть не вырвалось: «А я бы нисколько не удивился, если они достаточно глупы». Но вместо этого он лишь вяло промямлил:

– Право, не могу сказать.

И чтобы помешать мисс Бэрден задать еще какой-нибудь из ее сногсшибательных вопросов, мистер Ривз поспешил заполнить паузу.

– А кто этот молодой человек по правую руку от хозяйки? – шепотом спросил он.

– Как, неужели вы не знаете? – с наивным возмущением воскликнула Бекки. – Да это же мистер Хиггинс-Рэгг, великий музыкант. Все и торжество-то устроено в его честь. Неужели вы никогда не слышали, как он играет? Это изумительно, великолепно!

– Хм, – изрек мистер Ривз, пораженный до онемения. Мистер Хиггинс-Рэгг был маленький, худенький, но весьма энергичный молодой человек, живо напомнивший мистеру Ривзу шустрого мальчишку рассыльного, которого он вынужден был уволить за мелкое воровство, выражавшееся в присвоении сдачи. – Чудные они какие-то, эти гении! В жизни не подумал бы, глядя на него… А кто этот мужчина, который беседует с моей женой?

– Да это же Носатый Паркер [27]  [27] Носатый Паркер – имя нарицательное, обозначающее в английском языке пролазу, человека, сующего во все нос.


[Закрыть]. Вы должны его знать. Он везде бывает и всех знает. Он и нас всех знает с колыбели. Мамочка обожает его.

– Я не раз слышал про Носатого Паркера, – торжественно заявил мистер Ривз, – но ей-же-ей не думал, что он существует.

И мистер Ривз с великим интересом уставился на мистера Паркера, ибо это была первая из встреченных им знаменитостей, о которой он что-либо когда-либо слыхал.

– Но это же не настоящее его имя, – презрительно заметила Бекки. – Его зовут Гэмэлиел Паркер. А Носатым его прозвали в шутку, потому что у него такой занятный нос и его слишком интересуют чужие дела.

– Вот как, – пробормотал мистер Ривз.

Еще один gaffe.

Мистер Ривз стал с нетерпением дожидаться спокойного получаса за портвейном, когда дамы уйдут к себе. Миссис Ривз сказала ему, что среди гостей есть два крупных профессора, – какие-то ученые, насколько ей известно, и мистеру Ривзу не терпелось послушать этих двух мудрецов. Кто его знает, а вдруг обогатишь свои познания… Указанные мудрецы оказались музыковедами, которых где-то подцепил мистер Хоукснитч, а скорее всего, они сами подцепили его. Так или иначе, приглашены они были для того, чтобы распустить в университетах добрый слух о мистере Хиггинс-Рэгге.

Но мистера Ривза ожидало разочарование. Не успел он наполовину осушить и первую рюмку, как мистер Фэддимен-Фиш, предварительно осчастливив собравшихся двумя-тремя слегка скабрезными эпиграммами, погнал их всех в гостиную пить кофе. В комнате толкалось излишне много народу, ибо несколько кретинов «из соседних поместий» прибыли на чашку кофе и на концерт Хиггинс-Рэгга. Лампы под абажурами струили мягкий свет, и две свечи горели ровным, неярким пламенем, освещая клавиши бекштейновского концертного рояля. Мистер Ривз внимательно огляделся в поисках уголка потемнее: тут было немало людей, с которыми ему вовсе не улыбалось общаться. Он увидел одиноко стоявший стул и направился к нему. Его единственным ближайшим соседом оказалась болгарская графиня, ставшая под бременем пищеварения чрезвычайно похожей на выбеленную, напудренную и надушенную обезьяну. Естественно, что мистер Ривз не обратил внимания на близость болгарской графини…

Не успели подать кофе, как мистер Хоукснитч принял на себя роль церемониймейстера.

– Берти! Берти! – громко и властно возгласил он, перекрывая гул голосов.

Мистер Хиггинс-Рэгг, прекрасно знавший, что за этим последует, поднял на него взор, с отлично сыгранным наивно-вопросительным выражением.

– Да ну же, Берти! – визжал Энси. – Ты должен сыграть нам, право же должен. Все мы приехали сюда спесьяльно, чтобы послушать тебя, и мы с миссис Фэддимен-Фиш будем крайне огорчены, если ты урвешь у нас хотя бы минуту. Это будет такое удовольствие для нас всех.

– Ах, не сейчас, Энси, пожалуйста, – лицемерно взмолился мистер Хиггинс-Рэгг.

– Послушай, Берти! Не будь таким застенчивым, глупым и прочее, – взвизгнул Энси. – Ты же знаешь, что играешь как бог. Не будь девчонкой! Живо иди к роялю и сыграй нам что-нибудь такое завлекательное, смачное.

Мистер Хиггинс-Рэгг с подчеркнутой неохотой лениво поднялся со стула, обернувшись к притихшей компании, сверкнул заученной улыбкой, провел ухоженной рукой с наманикюренными ногтями по тщательно смазанным бриллиантином волосам и, покачивая бедрами, направился к роялю. Он взял наугад несколько аккордов, проиграл первые такты «Лунной сонаты» и перешел к импровизации на тему, которую заранее тщательно отработал.

– Что же вам сыграть? – спросил он, склонив набок голову и томно глядя в потолок: на слушателей всегда производит хорошее впечатление, когда человек играет, не глядя на клавиши. – Хотите Дебюсси? Или Шёнберга? Или что-нибудь этакое допотопное… Сыграть вам Моцарта и Баха?

– Нет, нет! – завизжал Энси, отлично выполняя свою роль. – Их мы можем услышать в любое время. Сыграй нам что-нибудь свое, Берти!

– Так, сразу? – скромно спросил мистер Хиггинс-Рэгг.

– Ну, конечно! Не глупи, Берти. Право же, нельзя быть таким несговорчивым и скромным. Ты никогда ничего не достигнешь, Берти, если не будешь знать себе цену, верно, дорогая? – Последние слова были сказаны специально для миссис Фэддимен-Фиш, чтобы она не думала, будто ее отодвинули на задний план в собственной гостиной.

– Так что же все-таки вам сыграть? – спросил мистер Хиггинс-Рэгг, искусно растягивая ожидание.

– «Боксеров», – взвизгнул Энси. – Я обожаю «Боксеров» – это так немыслимо жестоко и упоительно.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Мистер Ривз, забившись в свой уголок, наивно поднес к губам чашечку с кофе.

Трах!

Мистер Хиггинс-Рэгг опустил руки на клавиши с такою силой, что большой рояль затрясся и застонал. Мистер Ривз вздрогнул от неожиданности и чуть не пролил кофе на свои парадные брюки. А злополучный рояль все грохотал и грохотал, раздирая воздух сверкающими диссонансами и тщательно продуманной какофонией. Бой шел, по-видимому, действительно страшный, хотя мистер Ривз никак не мог уразуметь, что же там происходит. Он видел только, как мистер Хиггинс-Рэгг подскакивал на стуле и отчаянно тряс головой, по мере того как один безрезультатный раунд следовал за другим. Музыка вдруг оборвалась. У мистера Ривза мелькнула надежда, что это конец. Но нет! Десятью мощными ударами по трем диссонирующим нотам в среднем регистре мистер Хиггинс-Рэгг вывел одного участника из игры и стремительно перешел к заключению – восторженным приветствиям толпы.

Приветствия наконец умолкли, сведенные на нет стремительным диминуендо, и после веселого позвякиванья, долженствовавшего означать радость боксера-победителя, окруженного поздравляющими друзьями, наступила тишина. Мистер Ривз сжал голову, стараясь унять звон в перетруженных ушах.

– Дивно!

– Изумительно!

– Огромное спасибо!

– Такая сила!

– Такая страсть!

– Такое мастерство, правда?

– О, необыкновенно!

– Браво, браво, еще! – визжал Энси, отчаянно, но одиноко аплодируя исполнителю. – Это гораздо лучше, чем лучшее творение Сати. Слишком хорошо, Берти. Наконец-то ты поставил английскую музыку на ноги, действительно поставил. Просто не понимаю, о чем только думает правительство, почему оно молчит!

Скромно улыбаясь, прикладывая надушенный носовой платок к мокрому лицу, мистер Хиггинс-Рэгг в застенчивом молчании выслушивал все эти и подобные им восторженные комплименты.

Мистер Ривз заметил, что маленькая женщина, похожая на обезьяну, хочет что-то сказать. Он перегнулся к ней.

– Необыккновенно, – возгласила она с сильным славянским акцентом, жестко произнося согласные. – Шлышны были даже ударры перрчаттки, верно?

– Что? – чувствуя себя глубоко несчастным, переспросил мистер Ривз. – Простите? Ах да, конечно, вы совершенно правы!

И мистер Ривз снова уполз в свой угол.

– Мне лично нравится в игре Берти то, что она чисто британская, – продолжал вещать пронзительный голос Энси. – Вот уж никто не примет Берти за иностранца. А у нас к иностранной музыке поистине идиотское отношение. Ведь если бы фамилия Берти была Рэггский, все с ума сходили бы по нему.

Мистер Хиггинс-Рэгг улыбнулся, но как-то вяло. Лесть была приятна, однако ему не понравилось такое вольное обращение с его фамилией. Да это и никому бы не понравилось. Он изобразил на рояле несколько трелей – просто так.

– Хотите послушать английскую музыку? – кривя душой, предложил он. – Сыграть вам что-нибудь Арнольда Баха?

– Нет, нет, ни в коем случае, – взвизгнул Энси. – Да ну же, Берти! Нельзя быть таким скучным злюкой. Сыграй нам то, что ты уже написал из своей оперы. – Он повернулся к миссис Фэддимен-Фиш. – Вы не считаете, что он должен сыграть нам что-нибудь из своей оперы, дорогая? Заставьте его. Скажите, чтобы он сыграл. Он стал такой капризный и упрямый.

– Мы будем рады послушать вас, Берти, – устало промолвила миссис Фэддимен-Фиш. Ей все это уже надоело, к тому же от шума разболелась голова. В следующий раз, решила она, надо взять в протеже какого-нибудь тихоню – альпиниста или скульптора, который уж никак не мог бы выступать в гостиной.

– Но на рояле получится не тот эффект, – возразил мистер Хиггинс-Рэгг, – в оркестре все звучит иначе.

«Слава богу», – с преждевременным оптимизмом подумал мистер Ривз.

– Однако раз вы так настаиваете, – поспешил добавить мистер Хиггинс-Рэгг, хотя никто и слова не сказал, – я попробую. Не стану сообщать вам название (его еще не было) или рассказывать либретто (его не существовало), могу только заверить вас, что это целиком про Англию.

Шепот одобрения.

– С Англией же, естественно, связано представление о море, – сказал мистер Хиггинс-Рэгг, – это и является главным мотивом увертюры к первому акту…

И он исторгнул из рояля несколько потрясающе дисгармоничных аккордов, так что мистеру Ривзу снова показалось, будто кто-то скребет по аспидной доске.

– Эту тему ведут главным образом скрипки, альты и кларнеты, – пояснил мистер Хиггинс-Рэгг, останавливаясь. – А потом в тумане слышна сирена – это тема гобоев и тромбонов. Она звучит так.

Раздалось два диссонирующих аккорда, один за другим; мистер Ривз представил себе, что будет, когда во всю мощь взвоют тромбоны и гобои.

А мистер Хиггинс-Рэгг уже барабанил дальше. Была там тема флота, «для которой я использовал старые морские песни», тема армады, сопровождавшаяся страшным истязанием рояля; потом тема Трафальгарской битвы, во время которой среди ада кромешного умер Нельсон; тема доков, в которой мистер Хиггинс-Рэгг попытался передать пулеметный стрекот клепальных машин, грохот кранов, глухой стук опускаемых контейнеров, шум перекатываемых бочек, шуршанье угля, ссыпаемого в бункера; затем возникла, «как я ее назвал, матросская тема», звучавшая для непосвященного уха мистера Ривза как звонкая разухабистая джига. Были там и другие темы, одни из них пианиссимо, другие фортиссимо, но мистер Ривз уже перестал вслушиваться – звуки долетали до него лишь постольку, поскольку он не мог их не слышать. Он забился подальше в свой темный уголок, склонил на грудь голову, накрепко заткнул уши пальцами и попытался забыть, где он. Голова у него трещала, хотелось пить, левую ногу свело судорогой…

Наконец грохот вроде бы прекратился. Но, может быть, это еще один пассаж пианиссимо? Мистер Ривз слегка приоткрыл ухо и послушал. Однако рояль молчал, а в комнате стоял гул голосов. Благодарный, счастливый, мистер Ривз распрямился, похлопал глазами, вытянул ноги и глубоко перевел дух. Ах, вот бы сейчас таблетку-другую аспирина! Он заметил, что женщина-обезьяна с короной на голове повернулась в его сторону, и перегнулся к ней.

– Вы шлышали? – низким, грудным голосом задала она совершенно излишний, по мнению мистера Ривза, вопрос. – Потррясающе, прравда?

– М-м, – помедлил мистер Ривз. – Мне бы это больше понравилось, будь там побольше мелодии.

Женщина-обезьяна высокомерно и презрительно воззрилась на него.

– В хоррошей мужике не бывает меллодии! – безапелляционно заявила она и повернулась к нему спиной.

А огорченный мистер Ривз снова поспешно уполз в свой угол.

Как и все вечера, даже самые унылые, этот вечер тоже пришел к концу, и мистер Ривз, утомленный, но счастливый, поднялся наверх, к себе в спальню. Он принял две таблетки аспирина и, не раздеваясь, сразу же лег.

– Что с тобой, душа моя? – мгновенно став вся нежность и внимание, спросила миссис Ривз. – Ты себя плохо чувствуешь?

– Голова болит, – отрезал мистер Ривз.

– Ах, как мне тебя жаль! Хочешь, я смочу платок одеколоном и положу на твою бедную голову? Нет? Вот ведь обида! Эта головная боль, наверно, испортила тебе все удовольствие от этой дивной музыки.

– Как раз от этого чертова грохота, который ты называешь «музыкой», она у меня и разболелась, – раздраженно заявил мистер Ривз.

– Ах, душа моя, как ты можешь так говорить? – За этот вечер миссис Ривз явно подверглась изрядной обработке и, будучи обработанной, стремилась теперь обработать и мужа.

– Могу, потому что это правда, – огрызнулся мистер Ривз.

– А я уверена, что ты ошибаешься, душа моя. Если бы ты лучше себя чувствовал, я уверена, что тебе бы это понравилось. Это было дивно,

– Тебе это понравилось? – в изумлении спросил мистер Ривз.

– Конечно, понравилось! Как и всем остальным, – все говорили, что он поразительный гений.

– Хм, – сказал мистер Ривз, – о вкусах не спорят. Я же считаю, что это самый отвратительный идиотский грохот, какой я когда-либо слышал.

– Джон! – Миссис Ривз была шокирована, ибо она была искренне убеждена, что музыка ей понравилась. – Да ведь все эти люди, которые были сегодня здесь, знатоки в музыке…

– Тогда мне жаль музыку.

– Но, Джон, душа моя, как же ты можешь свой неискушенный вкус сравнивать с их вкусом? Ты ведь знаешь, какая мы отсталая в музыкальном отношения нация…

– Вот как? Я знаю только одно: мне это не нравится, и мне не нравится этот мистер Хиггинс Как-Бишь-Его.

– Ну, хорошо, душа моя, не будем сейчас об этом спорить, – примирительно сказала миссис Ривз. – Раздевайся, ложись в постель и постарайся как следует отдохнуть. А завтра мы с тобой поговорим. – И, сгорая от нетерпения, она неосмотрительно добавила: – И тогда, я уверена, ты согласишься со мной, что мы должны помочь этому великому английскому гению…

– Что?! – воскликнул мистер Ривз, садясь в постели. – Еще и денег ему давать?

– Ну да, дружок. Подумай только, какая это будет для нас честь, когда он станет мировой знаменитостью. Подумай только…

– Ни за что! – гневно заявил мистер Ривз, ударяя кулаком по подушке. – Ни за что! Ни за что!…

ВОСЕМЬ

В воскресенье мистер Ривз спустился к завтраку, уже несколько поколебленный в своем решении. Еще пока он был в постели, ему пришлось выдержать новое, сладкозвучно-ядовитое наступление Джейн. Сначала она объяснила ему, какой он эгоист, какой упрямый, какой неблагодарный, как он не ценит то, что для него делается; слова свои она подкрепляла фактами, – об одних мистер Ривз начисто забыл и потому ничего не мог возразить, а другие были, по его мнению, столь фантастически искажены, что от удивления он не мог слова вымолвить. Мимоходом Джейн ловко ввернула, что он понятия не имеет, куда потратить свой досуг, – этого он не мог отрицать. Тогда она снова – хотя все так же тщетно – попыталась пробудить в мистере Ривзе интерес к светской жизни. При этом она особо остановилась на одном из тезисов Энси о необходимости приобщения к культуре. «Путем снабжения деньгами его и его дружков?» – саркастически осведомился мистер Ривз. Миссис Ривз сказала, что он скареда, если не просто плохой человек. Она напомнила ему, что он ведь ровным счетом ни в чем не разбирается, кроме своих дел, еды и гольфа. Ни один защитник ортодоксального мнения не мог бы с большим пылом обличать порочность противопоставления своих личных суждений единодушным высказываниям собравшихся у Фэддимен-Фишей знатоков. Ну, неужели он не пожертвует какую-нибудь сумму в фонд Хиггинс-Рэгга хотя бы для того, чтобы доставить ей удовольствие?

Мистер Ривз снова ответил отрицательно, но уже с меньшим пылом.

После завтрака он выскользнул из дома и принялся в одиночестве бесцельно бродить по саду. В нос ему ударил острый запах свинарника, и он решил зайти туда, чтобы взглянуть еще раз на свиней. Теперь при домике его мечты, что «вдали от всей этой суеты», уютно разместится еще и свинарник. Отвалившись от сытного завтрака, свиньи лежали на солнце – одни щурились, а другие спали, легонько похрюкивая и вознося хвалу поставщику помоев и творцу солнечного тепла. Одна огромная свинья лежала вытянувшись, раздутая, словно гигантская богиня материнства, в то время как многочисленный выводок пищал и дрался вокруг ее сосцов.

– В высшей степени философская картина, – произнес чей-то интеллигентный голос.

Мистер Ривз стремительно обернулся и увидел долговязого человека, чье академически строгое, сухое лицо сразу напомнило ему карикатуры на покойного президента Вильсона. Пришелец длинной палкой задумчиво скреб и почесывал спину свиньи, и та откликалась сладострастным похрюкиваньем.

– Вот здесь, – сказал интеллигентный голос, – перед вами осуществленный идеал, к которому стремится большая часть человечества: жить вечно (а люди уверены в своем бессмертии), вечно на грани сна и пресыщения, без всяких усилий, без всякой ответственности, ибо новые божества – Машины и Плановое производство – обеспечивают удовлетворение их простейших животных потребностей. Если бы эти скоты могли голосовать, если бы у свиней было всеобщее избирательное право, разве они выбрали бы иную жизнь?

– Возможно, они проголосовали бы за то, чтобы из них не делали свинины и бекона, – заметил мистер Ривз.

– Для этого потребовалось бы воображение и предвидение, – устало и мягко заметил худощавый человек, – то есть качества, явно отсутствующие у избирателей и свиней. Если бы свиньи обладали этими качествами, мы сидели бы сейчас в человеческих хлевах и либо удовлетворяли бы тупое любопытство бездельников-свиней, либо служили им лакомством.

– Какая отвратительная мысль, – содрогнувшись, сказал мистер Ривз.

– А если бы избиратели обладали этими качествами, они не сажали бы себе на шею правителей, которые либо ведут их на бойню, либо тешат мечтами о почти свинской Утопии.

Долговязый снова почесал палкой свинью, оставив на ее щетинистой шкуре след в виде полоски белой перхоти и вызвав новый взрыв хрюканья.

– Epicuri de grege porcus [28]  [28] Боров из стада Эпикура (лат.)– строка из «Искусства поэзии» Горация.


[Закрыть], – прошептал он.

Тут мистера Ривза осенило, что это, должно быть, один из мудрецов. Он представился и выяснил, что зовут долговязого – Ундервуд и что, да, он член ученой корпорации. Мистер Ривз мгновенно почувствовал острую тягу к знанию. Поразительный человек, этот малый. Вот он, мистер Ривз, никогда бы не додумался до столь глубоких обобщений при виде какого-то свинарника. А этот деятель, в общем-то, удалился от мира, «от всей этой суеты», и предался своему увлекательнейшему занятию, за которое ему еще и платят, – возможно, он и золотые медали получал за какие-то непонятные открытия, о которых сообщалось в нечитабельных журналах. Ученость всегда повергала в трепет мистера Ривза.

– Завидую я вашей жизни, – грустно заметил он. – Я свою провел в Сити. Преуспел. Нажил капитал. Но, – добавил он с несвойственной ему приниженностью, – я знаю, что я невежда…

– Это – первый этап Познания, – мягко сказал мистер Ундервуд, – и, пожалуй, последний. Мы всю жизнь только и делаем что обнаруживаем, как мало мы знаем из того, что надо знать.

– Но вы же экспериментируете, – не отступался мистер Ривз, – вы открываете то, что меняет нашу жизнь.

Мистер Ундервуд покачал головой.

– Большая часть моего времени уходит на бесплодные попытки привить любовь к Науке молодым людям, которые жаждут лишь получить хорошее, спокойное место, – печально сказал он. – А тот небольшой вклад в Науку, который я сделал, прошел незамеченным, совершенно незамеченным.

– Но у вас же есть коллеги…

– Почти весь прошлый семестр мы потратили на дискуссию о том, чей портрет должен висеть над большим столом – кардинала Вулси [29]  [29] Вулси Томас (1475 – 1530) – английский кардинал и лорд-хранитель печати при Генрихе VIII.


[Закрыть] или королевы Елизаветы. Это был хоть и пустяковый, но чисто политический спор, – пояснил он.

– И все-таки у вас есть знания, – прибегнув к последнему аргументу, настаивал мистер Ривз.

– Осведомленность не есть мудрость, – сказал мистер Ундервуд. – Если же мы порой и вылавливаем жемчужины мудрости, зрелище, которое вы тут видите, – и он изящным жестом повел рукой, указывая на свиней, – достаточно точно обрисовывает их участь.

Мистер Ривз был положительно ошарашен. Перед ним стоял человек, который не только не пытался продать свой товар, а наоборот: всячески его хулил. Чрезвычайно странно.

– Ну, а мне, – смело начал он, – очень хотелось бы побольше узнать обо всем этом. Быть может, вы могли бы назвать мне какие-то книжки – не слишком, конечно, трудные…

Мистер Ундервуд пожал плечами.

– Существует много популярных книг по Науке, – безразличным тоном сказал он. – Вы можете найти их почти в любой лавке. Но сведения в них приводятся обычно неточные, поверхностные и устаревшие.

– А сколько надо прочесть книг, чтобы все знать про Науку? – спросил обуреваемый гордыней мистер Ривз.

– Тысяч десять томов по тысяче страниц каждый, если бы существовали компилятивные издания, а так – ведь это все статьи, разбросанные по бесчисленному множеству журналов на двадцати языках, – сокрушенно сказал мистер Ундервуд.

– Боже правый! – воскликнул потрясенный мистер Ривз.

Некоторое время оба молча смотрели на греющихся в лучах солнца свиней.

– Некоторое время тому назад я был в Америке, – попытался возобновить разговор мистер Ривз, – там все просто помешаны на Науке. Считают, что она сотворит чудеса.

При слове «Америка» мистер Ундервуд слегка вздрогнул. Он только что вернулся из на редкость неудачной поездки с лекциями по этой стране, и рана его еще кровоточила.

– Америка – отвратительная страна, отвратительная, – желчно сказал он. – У них есть несколько неплохих ученых, но все они такие провинциальные: послушать их, выходит, что Наука не существует за пределами их страны. А народ у них – просто дикари, настоящие дикари… Великий боже! – добавил он в смятении, прерывая сам себя. – Сюда идет этот скучнейший человек – Ремингтон. Побеседуйте с ним, пожалуйста, чтобы я мог исчезнуть, хорошо?

Посмотрев вдоль аллеи, мистер Ривз увидел дородного мужчину в твидовом костюме, который неторопливо шел к ним.

– Ладно, ладно. Я побеседую с ним, – сказал он, удерживая мистера Ундервуда за рукав, – только прежде скажите мне откровенно, что вы думаете об этом музыканте, ну, вы знаете, Хиггинс-Рэгге.

– Я бы сказал, что он сделал одно открытие: оказывается, рояль – ударный инструмент, – сказал мистер Ундервуд и исчез.

Раздумывая над этим непонятным изречением оракула, мистер Ривз подобрал палку, которую ученый муж бросил, убегая, и, в свою очередь, принялся чесать свинье спину. Когда дородный мужчина поравнялся с ним, мистер Ривз кивнул и сказал: «Здравствуйте»; дородный мужчина тоже снисходительно кивнул и сказал: «Здравствуйте».

– Меня зовут Ривз, – явно напрашиваясь на разговор, сказал мистер Ривз, – а вы, если не ошибаюсь, профессор Ремингтон?

Весьма польщенный, дородный мужчина снова кивнул.

– Я слышал о вас от жены и… и от других людей, – покривив душой, сказал мистер Ривз.

Наступило молчание, во время которого мистер Ривз усердно тыкал палкой в свинью.

– Когда вы подошли, – мечтательно заметил мистер Ривз, – я раздумывал о том, что эти свиньи являются прекрасной иллюстрацией современного представления об Утопии. Ну, вы знаете: когда Наука все будет за вас делать, а вы будете лежать и бездельничать…

– В высшей степени безграмотная мысль, – резко заявил мистер Ремингтон. – Все будущее человечества зависит от Науки. Утопия, как вы это по неведению именуете, – не мечта, а реальность, приближающаяся к нам с поистине удивительной быстротой. И мир, который наступит, не будет миром безделья и чувственных наслаждений, он потребует напряжения всех сил, в нем найдут наконец полное применение все лучшие человеческие таланты!

Мистер Ривз был потрясен. Значит, в зависимости от школы научной мысли возможны различные подходы к проблеме значения свинарников для общечеловеческой морали. Но, будучи от природы лояльным, он все же попытался защитить тезис Ундервуда.

– Да разве же это так? – отважился заметить он. – Возьмите, к примеру, Америку. Они там просто помешаны на Науке, однако лучшие их ученые провинциальны – не признают иностранцев, а народ у них – сущие дикари.

Он искоса бросил взгляд на мистера Ремингтона, желая удостовериться, какое впечатление произвели его слова. Судя по всему, сей джентльмен был глубоко оскорблен. Одна из его книг была принята к изданию одним из университетов Америки, и у мистера Ремингтона в кармане как раз лежало весьма теплое и лестное для него письмо.

– Я положительно не понимаю, почему вы так говорите! – возмущенно воскликнул мистер Ремингтон. – Это совершенно неверно, совершенно. Американские интеллигенты – люди чрезвычайно широких взглядов, и они охотно признают авторитет иностранных коллег, которые того заслуживают. А народ у них – самый цивилизованный в мире, именно потому, что люди благожелательно относятся к Науке.