Текст книги "Кровь? Горячая! (Сборник)"

Автор книги: Ричард Мэтисон (Матесон)

Соавторы: Роберт Рик МакКаммон,Ричард Карл Лаймон,Харлан Эллисон,Теодор Гамильтон Старджон,Лиза (Лайза) Таттл,Грэхем (Грэм) Мастертон,Майкл Ньютон,Нэнси Коллинз,Джефф Гелб,Лиза Кэнтрилл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Нэнси А. Коллинз
Демон-любовник

Сина не находила себе места. Не могла сидеть перед телевизором и прикидываться, что между ними царят мир и покой. И наконец решила поехать послушать живую музыку, наплевав на молчаливый упрек Майка. Она знала, что он будет дуться, когда она вернется домой, но решила не обращать на это внимания. Потому что стояла перед выбором: выбраться из дома или сойти с ума.

Сворачивая на автостоянку у клуба, она увидела мужчину, который, засунув руки в карманы, стоял у двери. Мужчину, который умел производить впечатление на женщин и знал об этом. На стене за его спиной переливалась многоцветная реклама клуба. Через открытую дверь на автостоянку рвалась оглушающая музыка.

Подъехав ближе, Сина увидела, что мужчина строен и высок ростом. Внушала уважение и ширина плеч. Прядь светлых волос небрежно падала на лоб. Ярко-синие глаза холодностью могли соперничать с ведьминым огнем. Глаза белого тигра, вышедшего на охоту.

Словно что-то оборвалось внутри… Сина оперлась о крыло автомобиля, чтобы устоять на ногах. От возбуждения кислород в легких превратился к кристаллы льда и гелий.

Блондин. Странно, раньше она никогда не западала на блондинов. Обычно предпочитала смуглых, черноволосых мужчин – чем ближе к средиземноморскому идеалу, тем лучше.

В горле пересохло, в ушах стучала кровь. Чувствовала она себя крайне неловко, а убежать не могла. Разбушевавшееся сексуальное влечение не позволило бы. Закружилась голова, совсем как на приеме у дантиста, когда ей давали подышать закисью азота перед тем, как начать лечение.

Приходя в себя, Сина излишне долго рылась в сумочке в поисках мелочи. Она чувствовала, что его глаза словно лазеры пробегают по ней. Собравшись с духом, подняла голову. Он изучал ее, его губы сжались в тонкую полоску. И эти глаза, небесно-синие глаза униженного и оскорбленного ангела.

Сина отвела взгляд, прошла в гремящую темноту клуба. Ей не пришлось оборачиваться, чтобы узнать, идет ли он следом. Она чувствовала его присутствие, их словно связала невидимая нить.

Стены маленького прокуренного клуба выкрасили в черный цвет, чтобы создать иллюзию пространства. На эстраде дергалась рок-группа, перед ней скакали разгоряченные танцоры. Добравшись до стойки, она с изумлением увидела, что незнакомец опередил ее. И единственный свободный стул стоял рядом с ним. С каменным лицом она села, заказала пиво.

Она с трудом подавила вскрик, когда он чуть повернулся и прижался бедром к ее бедру. Бутылка с пивом дрожала, когда Сина подносила ее ко рту.

Она нашла его. Это он, и только он. Сексуальное возбуждение пронзило ее как стрела, вызвав чуть ли не боль. Между ног вспыхнул пожар. Но что она могла с этим поделать? Она же не напилась до такой степени, чтобы предложить ему пригласить ее к себе и провести славную ночь. Она уже и забыла, как заводятся случайные связи. Ритуальные пассы стерлись в памяти. Вдруг он ее не захочет? Вдруг он – гей? Стальная серьга-череп в ухе ничего не проясняла. Отказа она бы не пережила.

– Я заметил, вы оглядываетесь. Что-нибудь вам здесь нравится?

Она не сразу сообразила, что обращается он к ней. Несколько раз моргнула, словно сбрасывая пелену с глаз. Лицо незнакомца находилось в нескольких дюймах от ее, она вдыхала его запах, волнующий аромат мужского пота. Разум ее парализовало, она напоминала кролика, который замер, выхваченный из темноты фарами приближающегося автомобиля.

Он – плохиш. Это же видно с первого взгляда. Нет, не смотри на него. Не делай этого. Ничего не говори. Допей пиво и возвращайся домой. На том голос здравого смысла замолк навсегда.

Все попытки сказать что-нибудь остроумное провалились. Заготовленные слова застряли в горле. Так что отвечать пришлось правдиво.

– Все.

Его звали Ферал. Он улыбнулся, произнося свое имя. А потом увлек ее на танцплощадку, своей личностью подавляя ее волю. Если бы он попросил ее отрубить правую руку, она бы с радостью согласилась.

Всякий раз, когда он касался ее, она чувствовала, как трепещет кожа. Между ними словно пробегала электрическая искра. Она уже и забыла те сладостные ощущения, которые несло с собой сексуальное возбуждение. Устав от танцев, Ферал предложил ей выйти на улицу. Ночной ветерок быстро остудил пот, она задрожала от холода.

Когда Сина привалилась спиной к стене, Ферал поставил левую ногу между ее бедер, прижался к ней нижней частью живота. Словно юноша, ни от кого не скрывающий свою страсть. Как это возбуждало.

Он поцеловал ее, его язык решительно раздвинул губы, нырнул в рот. Руки обхватили талию, сомкнулись на пояснице. На несколько мгновений он буквально оторвал ее от земли. Сина уже не могла контролировать ни дыхание, ни сердцебиение. Ее пальцы гладили его спину.

Ферал разжал объятия, знаком предложил ей следовать за ним. Нырнул в проулок, лавируя между мусорными контейнерами с фацией пантеры. Сина заколебалась.

– Ферал?

Он повернулся, глаза светились в темноте. Потянулся к ней, быстрый, как змея, взял за руку, привлек к себе, завел левую руку ей за спину. Она не сопротивлялась, лишь подставила губы для поцелуя. Свободная рука Ферала уже скользнула ей под блузку, пальцы обследовали грудную клетку, пожимали груди, перекатывали соски. Она сладострастно стонала, терлась об него. Его губы творили чудеса. Сине приходилось напоминать себе о том, что надо еще и дышать.

Ферал прижал ее к стене, расстегнул пуговицы джинсов. Его раздувшийся член давил на ее бедро. Ферал уже расстегивал пояс брюк, когда Сину вдруг охватил страх.

– Нет! – Она высвободила левую руку, остановила его правую.

В синих глазах Ферала она прочитала вопрос. Что она могла сказать? Что боится трахаться? Так он примет ее за динамистку.

– Нет, Ферал. Не здесь. Не так. – Она бросила взгляд на кучи мусора.

Он постоял, задумавшись, потом кивнул. Сунул руку в карман брюк, достал ключ от номера мотеля.

– Когда сочтешь нужным, приходи. Я буду ждать.

* * *

Сина сидела на краю кровати и смотрела на мужчину, с которым – так в свое время ей казалось – собиралась провести всю жизнь. Она знала, что должна ощущать чувство вины, но совесть практически не корила ее за то, что она подводила черту под пятилетними отношениями.

Она изучала знакомые черты, удивляясь пустоте, которая воцарилась в ее душе. Попыталась вспомнить, как хорошо им было вдвоем, до того, как скука и безразличие изгнали страсть из их совместной жизни. Начала болеть голова.

Она закрыла глаза, стараясь сосредоточиться на приятных воспоминаниях, но чувствовала лишь желание, вздымавшееся в ней, как волна двенадцатибалльного шторма.

Они провели вместе пусть не идеальные, но неплохие годы. Поначалу она и не возражала против долгих домашних вечеров. После бесчисленных встреч и разлук, многие из которых оставляли только страдания, ей даже нравилось не напиваться каждый уик-энд.

Однако, хотя ее прежние любовники и отличались завидным непостоянством, секс с ними сочетал в себе хождение по раскаленным углям с купанием в Арктике. Ее печалило, что сексу с Майком недоставало дополнительной остроты ощущений. Она надеялась, что по ходу совместной жизни будут притираться не только они, но и их сексуальные аппетиты. Его возрастать, ее – уменьшаться, пока они не достигнут гармонии.

Два года спустя Сина дивилась тому, что они достигли уровня застоя, на который ее родители выходили двадцать лет.

После того как четвертая годовщина их совместной жизни прошла незамеченной, Сина поняла, что больше обманывать себя нельзя.

Именно тогда вновь появилось желание. Сначала смутное, выражающееся в неудовлетворенности после соития. Она более не намекала Майку, что ей чего-то хочется, предпочитала, чтобы инициативу проявлял он, что случалось все реже. Секс, когда-то наркотик жизни, превратился в домашнюю обязанность.

Она знала, что ведет себя глупо. Да, секс с Майком не вышибал искры, но что из того? Он любил и уважал ее. Он предложил ей крышу над головой и стабильность. Она заставила себя вспомнить прежних любовников, тех, кто оставил ее, с синяками на теле и душе, на пороге его дома. Воспоминания вызывали отвращение к себе и стимулировали сексуальное возбуждение. Неудовлетворенность нарастала.

Как раз в этот период, совершенно случайно, она наткнулась на одно стихотворение.

Когда Сина читала о безымянной женщине, призывающей своего любовника-демона, ее лицо полыхнуло румянцем. В женщине она узнала себя.

Она поняла, что скорбит о любовнике, без которого обходилась так долго. Любовнике, которого она искала среди мужчин почти десять лет.

Она знала, что в любви, на которую способен ее демон, есть только страсть к уничтожению и самоуничтожению, жестокость, вампиризм, паразитизм и еще всякие и разные нелицеприятности, которыми ее лучшие подруги описывали Джерри, Алека, Кристиана, Мэтта и других, чьи имена, лица и гениталии слились в ее памяти. Эти мужчины не могли любить, дамоклов меч суицидальных тенденций подавлял все прочие эмоции.

Но в их отношениях было нечто такое, чего никогда не могли понять ее подруги, а у нее не находилось слов, чтобы им все объяснить. Пусть влекло ее к психически нездоровым людям, благодаря им Сина познала, что такое экстаз. Сина понимала, что должна страдать ради того, чтобы коснуться той любви, которую воспевали поэты. Только изведавший душевную боль достоин прикоснуться к любви, которой наслаждаются бессмертные.

Поначалу она чувствовала вину за то, что не может обуздать порывы плоти, но вина эта скоро уступила место раздражению на Майка, который оказался неспособным удовлетворить ее потребности. Он не мог спасти ее от себя, и за это Сина возненавидела его.

А желание все нарастало. Стоило ей закрыть глаза, как перед ее мысленным взором возникали мужские члены, раздувающиеся до невероятных размеров.

Но с практическими шагами она не спешила. Потому что помнила Ли, помнила, как он вышиб ей руку из плечевого сустава и посадил по «фонарю» под каждый глаз. Она питала к нему чуть ли не маниакальную страсть. В тот раз потеряла контроль над собой… и едва не лишилась жизни. А уж ее самоуважение он точно растоптал.

Как-то вечером, когда Майка не было дома, она пошла в бар с намерением отдаться первому же мужчине, который посмотрит в ее сторону. Но, придя в бар, поняла: на любого она не согласна.

Мужчины средних лет, в деловых костюмах, вызывали чуть ли не отвращение. Она представила их голыми, с пенисом, прячущимся под глыбой нависшего над ним живота, с бледнокожими ногами, волос на которых куда как больше, чем на голове.

Молодые парни, в вареных джинсах и шелковых пиджаках, не могли оценить лирики секса. Они исповедовали далекий ей принцип: сунул, вынул и бежать.

Не увидела она в баре демона-любовника, который мог удовлетворить ее. Но не сомневалась в том, что не пройдет мимо, если встретит. Ее сердце, душа, влагалище узнали бы его с первого взгляда.

Поэтому, увидев Ферала, Сина тут же поняла, что это он. Она посмотрела на Майка, лежащего спиной к ней. Она пообещала себе, что примет решение утром. Забралась в постель, прижала руки к бокам, чтобы случайно не коснуться Майка.

Ей хотелось все хорошенько обдумать на свежую голову. У нее был дом, мужчина, который заботился о ней. Не могла она вот так разом от всего отказаться.

Но, закрыв глаза, Сина увидела Ферала, мерцающего, как ледяная скульптура в Мохаве, и поняла, каким будет ее решение

* * *

Как она и ожидала, мотель оказался не из лучших. Такие, как Ферал, не селились в «Хилтоне». Плитки на бортике бассейна потрескались, в щелях между ними виднелась плесень. Толстуха в белой униформе горничной катила по галерее второго этажа тележку. Издали Сина не могла понять, с грязными или чистыми полотенцами.

Она остановилась у двери в номер Ферала, повертела в руках ключ. Она собиралась пройти по лезвию бритвы и почти забыла, какой страх вызывало у нее каждое из таких приключений. Все равно что повиснуть на веревке над пропастью.

Я должна уйти. Пока есть такая возможность. Возможность вернуться. Майк ничего не заметит. Мы сможем начать все сначала. На этот раз у нас получится.

Она вставила ключ в замочную скважину, повернула, открыла дверь, вошла в комнату Ферала.

И окунулась в темноту: окна зашторены, лампы погашены. Тяжелый затхлый запах. Удар об пол, словно кто-то упал с кровати на ковер.

– Закрой дверь. Быстро, – донесся из темноты голос Ферала.

Она подчинилась. Глаза постепенно привыкали к сумраку, хотя запах не давал вдохнуть полной грудью. Она видела Ферала с противоположной стороны двуспальной кровати. Видела только верхнюю половину тела, локтями он опирался на покрывало. Подумала, уж не торгует ли он наркотиками. Если так, ей повезло, что она не получила пулю в лоб, когда вошла, не назвавшись.

– Ферал… помнишь меня? Ты дал мне ключ… – Неуверенно она шагнула в глубь комнаты.

– С-с-сина. – В голосе слышалось шипение. – Да. Я помню. Я тебя ждал. – Он приподнялся на руках, бицепсы напряглись, приняв на себя тяжесть всего тела. У нее отлегло от сердца, когда она увидела, что на локтевых сгибах нет следов от уколов.

На груди не росло ни волоска. Более того, если не считать пшеничной гривы волос да чуть более темных бровей, все тело Ферала было гладким, как стекло: ни единого волоска. Во всяком случае, на тех частях тела, которые открылись ее глазам. Она приблизилась еще на шаг. Странно, у Ферала не было ни сосков, ни пупка.

Ферал улыбнулся и двинулся ей навстречу, выскользнув из-за кровати. Его обнаженная кожа светилась в темноте, полупрозрачная, как опал. Гениталии впечатляли размерами, пенис уже перешел в рабочее состояние. И этого хватило, чтобы Сина примирилась с тем, что ниже гениталий Ферал был змеем. И змеиная его часть, длиной в пятнадцать футов, толщиной не уступающая торсу, молочно-белая, как и человеческая половина тела, заканчивалась раздвоенным хвостом. Сина вспомнила о змеях-альбиносах, обитающих в глубоких ущельях, на дно которых никогда не заглядывает солнце.

Пенис Ферала уже покачивался на уровне груди Сины, волосами он касался потолка. Глаза оставались синими, только зрачки стали такими же, как у всех рептилий. Она не могла отвести взгляда, и ей вспомнилось, как в детстве бабушка рассказывала ей о том, что змеи гипнотизировали птиц, которые сами слетали с деревьев им в пасть.

– Я так долго искал тебя. – Несмотря на раздвоенный язык, в искренности Ферала сомневаться не приходилось. – Мне потребовалось много времени, чтобы найти тебя… установить источник Зова, который вырвал меня из моего дома в Аду. Я сожалею, что тебе пришлось ждать меня все это время. Среди себе подобных я могу передвигаться только в темноте. Я боялся, что никогда не найду тебя. Но твой Зов был силен и не давал мне успокоиться, пока наши пути не пересеклись.

Он оплел ее молочно-лунными кольцами, его чешуя коснулась ее кожи. Совсем не склизкий. Его прикосновения доставляли ей безмерное удовольствие. Она сбросила одежду, прижалась к его телу. Ее руки ласкали его, и Ферал шипел от удовольствия. Змея – не змея, ей было с ним хорошо.

А потом кольца Ферала сжались и подтянули ее к человеческой половине его тела. Она пришла к нему в объятия, подставила губы для поцелуя, обвила ногами талию, с готовностью опустилась на торчащий пенис. Раздвоенный язык Ферала нырнул ей в рот, слизывая сладострастные стоны.

Она прижималась к его сухой холодной коже, его язык уже играл с ее грудями. Впервые в жизни она испытывала истинное наслаждение – в объятиях демона, который презрел опасности мира смертных, чтобы найти свою возлюбленную женщину.

* * *

– Вот, значит, где ты обитаешь? – улыбнулся снятый ею мужчина. От него пахло лосьоном «Саутерн комфорт», язык чуть заплетался. Костюм из полиэстера не скрывал пивной животик, нависающий над ремнем. Он сунул руку ей под юбку, едва она вставила ключ в замочную скважину. – Значит, всех мужчин ты приводишь сюда, шлюха?

– Всех, – подтвердила Сина.

Она открыла дверь в номер мотеля, предлагая мужчине последовать за ней. Он переступил порог, поморщился.

– Фу! Ну и запах же здесь! Тебе надо хоть иногда проветривать номер!

– Не волнуйся. Через пару минут ты забудешь про запах.

Он хохотнул, облизнул губы.

– Надеюсь на это.

Едва Сина заперла дверь, Ферал выполз из тайника. Мужчина один раз сдавленно вскрикнул и обмяк в задушивших его кольцах.

Убедившись, что мужчина не дышит, Ферал и Сина быстро раздели его. «Крантик» покойника едва виднелся под животом, на ногах было куда больше волос, чем на голове.

Мятый костюм Сина бросила в груду одежды, лежащую в углу комнаты. Напомнила себе, что пора прогуляться к приемному пункту Армии спасения. Улеглась в кровать, чтобы поближе познакомиться с содержимым бумажника, предоставив Фералу закончить уже начатое им дело. Она привыкла к хрусту ломающихся костей, но не могла смотреть, как Ферал медленно заглатывает труп. С другой стороны, многие ее любовники не умели вести себя за столом.

Купюры и дорожные чеки она сунула в коробку из-под обуви, которую держала под кроватью, кредитные карточки и удостоверение личности – в бумажный пакет, чтобы потом выбросить его в ближайший контейнер для мусора.

Конечно, рано или поздно кто-нибудь обратит внимание на исчезновение людей, но к тому времени они будут уже далеко. Ферал подробно рассказал о том, что ее ждет. Сине понравилось: она ожидала худшего. И теперь с нетерпением ждала встречи с ему подобными. Надеялась предстать перед ними во всей красе. В конце концов, каждой девушке хочется произвести наилучшее впечатление на семью ее будущего мужа.

Харлан Эллисон
Шаги

Тьма для нее не сгустится над Городом Света. Для нее ночное время время жизни, время, полное света более яркого, чем вся неоновая мишура Елисейских полей.

Ночь не опускалась ни на Лондон, ни на Бухарест, ни на Стокгольм, ни на один из пятнадцати городов, где она проводила свои каникулы. Гастротур по столицам Европы.

Ночь для нее наступила в Лос-Анджелесе. Головокружение, постоянная настороженность, боль и голод, неутолимый страшный голод, неослабевающая боль. Лос-Анджелес становился опасен. Слишком опасен для одной из детей ночи.

Но Лос-Анджелес был позади – вместе со всей газетной шумихой о БЕЗУМНОЙ БОЙНЕ, о ПОТРОШИТЕЛЕ, об УЖАСНЫХ СМЕРТЯХ. Все позади… Как и Лондон, Бухарест, Стокгольм и еще добрая дюжина ее угодий. Пятнадцать чудных банкетных залов.

Теперь она была в Париже – впервые в жизни! – а впереди ждала ночь, залитая светом, манящая…

В "Отель де Сен Пер" она всласть понежилась в ванне, по привычке оттягивая миг, когда пора будет отужинать, пора насытить свою страсть.

Она немало изумилась, обнаружив, что мочалки во французских отелях не предусмотрены. Сначала она решила, что мочалку забыла принести горничная, и позвонила дежурному администратору. Девушка, снявшая трубку, даже не сразу поняла, о чем речь. Дежурная была явно не сильна в английском, ну а французский так и оставался темным лесом для Клэр. Она владела говором Лос-Анджелеса – а что от него толку в Париже? По счастью, языки не были для Клэр помехой, когда она заказывала блюда. Вот уж что не проблема.

Перекурлыкивались они минут десять, и дежурная наконец поняла, что у нее просят мочалку.

– A! Oui, mademoiselle, – сказала она, – Ie gant de toilette!

Клэр это каким-то чудом поняла.

– Да, именно… oui, ox… gant, как там его… oui… мочалка!

Еще минут через десять она выяснила, что французы считают предмет, которым намыливаются, столь интимным, что в номерах Отелей его не оставляют и вообще берут в путешествия свои собственные gants de toilette.

Ее это позабавило. И даже понравилось. Эдакое проявление совсем иного жизненного уклада – и оно сулило новые ощущения, новые восторги, а может быть, и новые высоты в любви. Она предвкушала целое пиршество экстаза… В ночи. В ярком свете тьмы.

Она долго не вылезала из ванны, ополаскивая свои длинные белокурые волосы под струями воды из гибкого душа. Горячая вода каскадом стекала по телу, обволакивая ее, скользя меж бедер, снимая напряжение после перелета из Цюриха, смывая вялость, овладевшую ею еще в Лондоне. Она вытянулась в ванне, целиком погружаясь в воду. Возрождение. Возвращение юности. И она была зверски голодна. Но Париж славился своими кушаньями на весь мир. Она устроилась за наружным столиком в Ле де Маго, кафе на бульваре Сен-Жермен, где в сороковые – пятидесятые годы сиживали Борис Виан, и Сартр, и Симона де Бовуар, думали себе свои думы и время от времени записывали фразы, пронизанные осознанием одиночества бытия. Они сидели, потягивая свои аперитивы, свои «перно», и их преисполняло чувство единства человека и вселенной. Клэр сидела и думала о своем неодолимом единстве с отдельными представителями человечества. А до вселенной ей не было никакого дела. Дети ночи рождались с одиночеством в крови, оно переполняло их вены. Для нее идея экзистенциального одиночества была не абстрактной теорией, а образом жизни – с первого момента осмысления таковой.

Она всегда тщательно продумывала свою одежду. Сегодня – очередь платья небесно-голубого шелка, с разрезом спереди. Она сидела чуть в стороне от толпы, повернувшись к тротуару; на столике – только стакан «перье» с лимоном. Она не стала заказывать ни паштет, ни отварное мясо: не надо перебивать аппетит, если предстоит изысканная трапеза. Весь день она удерживалась даже от того, чтобы просто перекусить, балансируя на грани голодания.

А блюдо как раз проходило мимо. Лет сорока с небольшим, в меру упитанное, оно держалось прямо, как маршал Фош в купленном ею буклетике по истории Франции. На нем был двубортный серый костюм, сшитый с помпезностью, призванной скрыть не самое высокое качество материала.

Мужчина, которого она окрестила про себя Маршалом Фошем, поравнялся с кафе, уловил мелькание нейлонового чулочка, когда она рассчитанным движением закинула ногу на ногу, обернулся, встретил взгляд зеленых глаз и врезался в тетку с кошелкой, битком набитой зеленью и хлебом. Они топтались, пытаясь разминуться, пока тетка в конце концов не отпихнула его локтем и не ушла, бормоча под нос нечто нелицеприятное.

Клэр залилась чистым, звонким, обезоруживающим смехом.

– У старушек ужасно острые локти, – сообщила она ему. – Они сидят дома дни напролет и точат локти пемзой.

По тому, как он на нее уставился, было нетрудно понять: рыбка на крючке.

– Вы говорите по-английски?

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы мысленно перестроиться на другой язык. И тогда он подошел на шаг ближе.

– Да, говорю.

Голос глубокий, но уж слишком размеренный: голос человека, смотрящего при ходьбе себе под ноги, чтобы не вляпаться в собачье дерьмо.

– А я вот, к сожалению, не говорю по-французски, – произнесла она, сопровождая слова глубоким вздохом, от которого голубой шелк на груди чуть-чуть распахнулся. Чтобы привлечь внимание собеседника к этому обстоятельству, она, словно бы извиняясь, поднесла к груди точеную бледную руку. Он жадно проследил это движение сузившимися глазами. На крючке ты, дружок, ох и на крючке.

– Вы американка?

– Да, из Лос-Анджелеса. Вы там не бывали?

– Конечно, бывал. Я частенько бываю в Америке. Работа, знаете ли.

– И что за работа?

Теперь он стоял совсем рядом, перебросив дипломат в левую руку и подтянувшись, чтобы скрыть рыхлую округлость животика.

– Можно мне присесть?

– Да, конечно же… Как невежливо с моей стороны. Присаживайтесь.

Взяв свободный стул, он засунул под него дипломат и уселся с ней рядом. Ноги он скрестил с тщательностью, вполне подобающей маршалу Фошу так, чтобы стрелки на штанинах были ровными, острыми. И постарался втянуть живот.

– Я занимаюсь произведениями искусства, – поведал он. – Прекрасные работы новых художников, графиков. Приходится путешествовать по всему миру.

"Явно не на своих двоих, – уточнила про себя Клэр. – 747-м, Трансъевропейским экспрессом, на торговых судах, прихватывающих по пути десяточек пассажиров… Но уж никак не на своих двоих. В ваших телесах. Маршал Фош, мышц на шпульку намотать не найдется".

– Звучит просто чудесно, – сказала она. Азарт. Бьющее в голову вино. Распахнутые настежь двери. Приглашения на веленевой бумаге украшены элегантными виньетками. И как заведено с самого утра мира – пауки и мухи.

– Да, пожалуй, что так, – произнес он, раздуваясь от гордости.

Пожалуй. Пожалуй в зеленый омут прекрасных холодных глаз!

Он предложил ей выпить, и она сказала, что у нее уже есть, что выпить, и он предложил выпить что-нибудь ДРУГОЕ, что-нибудь ПОКРЕПЧЕ. Да нет же, сказала она, у нее уже есть, спасибо. Надо дать ему понять, что она не проститутка. Вечно одна и та же история в этих больших городах. Выпить покрепче.

Хоть бы не заметил, как бурчит у нее в желудке.

– А вы уже ужинали? – поинтересовалась она. Он ответил не сразу. "Ах да, жена и детишки. Ждут тебя к ужину, может, даже к ужину в ресторане. Ох-х, господинчики средних лет…" И тут он сказал:

– М-м, нет. Мне только надо позвонить, отложить одну встречу – знаете, делового характера. Вы ведь не против составить мне за ужином компанию?

– Чудесная мысль. – Она чуть склонила голову. Восхитительная линия скул предстала перед ним в наиболее выигрышном ракурсе. Она и договорить не успела, как он снялся со стула и ринулся к телефонной будке.

Дожидаясь возвращения своего ужина, она неторопливо потягивала «перье».

"Быстро управился, – отметила она, когда он протолкался сквозь толпу к ней обратно. – Дай-ка угадаю, дорогуша, что ты там наплел: выскочило нечто крайне важное! Клиент из Даблдей, из Америки! Интересуется Кавалеровичем и гравюрами Мейнарда! Ну, ты же знаешь, как я сам не люблю задерживаться на работе! Но я должен… О нет, Франсуаза, не будь такой!.. Скажи детям, что я куплю им торт. Довольно, довольно! Мне надо задержаться. Приду как только смогу… Ешьте без меня. Я не стану с тобой спорить. Счастливо! Оревуар! Салют! Пока! Прошу тебя, прекрати, меня ждут дела! Прямо слышу, как ты все это говоришь, маршал ты эдакий!"

И еще она подумала: "Надеюсь, разогревать для тебя ужин им в голову не втемяшится".

Он улыбался, хотя вид у него был несколько напряженный. Не слишком-то он владел своей физиономией… Но впечатления от телефонного разговора скрыть старался прямо-таки героически.

– Так что, пойдемте?

Она неторопливо встала – каждое движение продуманно грациозно, – и лицо его расплылось в уже совсем блаженной улыбке. Ох и на крючке…

Они двинулись в путь. Она уже успела прогуляться по округе. Внимание девиз герлскаутов.

Она уводила его к рю Сент-Бенуа, где, по ее расчетам, вполне можно было поужинать, избегая излишнего внимания. Но пока еще рано… Ночная жизнь в Париже бурлит часов до двух утра; спокойно поужинать на свежем воздухе граничило с невозможным. А Клэр терпеть не могла есть наспех.

В конце рю Сент-Бенуа располагалось два ресторана, и он предложил ей оба на выбор. Она сделала очаровательную гримаску и сказала:

– А почему бы не пройтись еще? Я хочу найти местечко… поромантичней.

Он не спорил. Дальше, вниз по рю Сент-Бенуа. Налево – рю Жакоб… Слишком людно. Направо – рю де Сен-Пер… Людно! Но вон там, впереди… река. Темная Сена в вечерней мгле.

– Может, спустимся к реке?

Он выглядел озадаченным.

– Но вы же хотели поужинать…

– Ну да, конечно. Только давайте сначала прогуляемся вдоль реки. Ночью все так красиво, так чудесно! Я же в Париже в первый раз, а это так РОМАНТИЧНО!..

И он не спорил.

Справа темнела громада какого-то здания. Она посмотрела на него – и выше, на небеса, где светила полная луна, таинственная, выжидающая…

Ужин при свете полной луны – это великолепно.

– Вот это здание – Школа изящных искусств Очень известная.

У него это прозвучало «извесьная». Она рассмеялась Тьма. Вечный свет. Прекрасная полная луна полонила небо. Горячее блюдо подано. А вот и мост через темную реку. Ступеньки ведут к воде. Ах!..

– Пон-Рояль. – Маршал Фош указал на мост. – Очень извесьный.

Они пересекли набережную, и она повела его вниз по ступенькам. На берегу, в каких-нибудь двух метрах от неподвижной глади Сены, она повернулась и огляделась по сторонам. А потом привстала на цыпочки и, прильнув к нему, поцеловала. Втянуть-то брюшко он втянул, но не так чтоб с особым успехом. Она взяла его за руку и повлекла к Пон-Рояль.

– Под мост, – произнесла она.

Его дыхание.

Перестук ее высоких каблучков по древним камням Шум города над ними.

Шепот полной луны, налитой золотом, царящей в небе.

И там, под мостом, окутанная тьмой, она снова прижалась к нему, обхватив узкими бледными ладонями щекастую его голову, впилась губами в его губы, одурманивая, опьяняя… Поцелуй был долог; она прикусила зубами его губу, и он пискнул, точно зверек, получивший пинка. Но он уже был в ее власти. Страсть ее разгорелась.

И Клэр исчезла – кто-то совсем иной занял ее место.

Дитя ночи.

Дитя одиночества.

Прежде чем все человеческое в ней угасло, она успела уловить тот миг, когда он понял все. Понял, что очутился в объятиях порождения тьмы.

Миг ее метаморфозы.

Миг, слишком короткий, чтобы он успел освободиться. Вот спина ее изогнулась, вот во рту прорезались клыки, и отросли когти, и тело под небесно-голубым шелком подернулось шерстью – и вот она опрокидывает его наземь, наваливаясь сверху, когти сдирают серую ткань, лапа быстрым взмахом распарывает горло, обрывая крик, – и вот приходит время ужина. "

Все – быстро и осторожно.

У него наступила эрекция, член стоял торчком, так и застывший в приливе похоти. Он навзничь лежал перед ней, обнаженный, и она взобралась на него. Он вошел в нее, когда она выгладывала из него жизнь. Она рывками раскачивалась на нем, обливаясь потом, а рот его беззвучно раскрывался, и закатывались глаза, пока не остались видны лишь белки.

Ее оргазм сопровождался воем, пролетевшим над Сеной и унесшимся в небо Парижа, где золотая луна поглотила его, на миг разгоревшись чуть ярче от страсти.

А в темноте, внизу, насыщая эту страсть, она смаковала свой ужин.

В Берлине еда оказалась слишком постная, в Бухаресте кровь текла лениво и не давала должного привкуса, ужин в Стокгольме был рыхлый, в Лондоне – жесткий, а в Цюрихе – такой жирный, что ей потом стало плохо. Ничто не могло сравниться с разносолами Лос-Анджелеса.

Ничто не могло сравниться с домашней кухней… До Парижа.

Французская кухня недаром знаменита на весь мир.

И она пировала каждую ночь.

Эта неделя, ее первая неделя в Париже, была чудесна. Элегантный пожилой господин с колючими усами, до самого конца зудевший на военные темы. Девушка-продавщица в блестящем малиновом джемпере и ярко-красных ковбойских сапожках. Американский студент из Вестфилда, штат Нью-Йорк, учившийся в Сорбонне и говоривший, что влюбился, до тех пор, пока не перестал говорить вообще. И другие. Еще столько других! Она уже не на шутку беспокоилась за свою фигуру.