Текст книги "Кровь? Горячая! (Сборник)"

Автор книги: Ричард Мэтисон (Матесон)

Соавторы: Роберт Рик МакКаммон,Ричард Карл Лаймон,Харлан Эллисон,Теодор Гамильтон Старджон,Лиза (Лайза) Таттл,Грэхем (Грэм) Мастертон,Майкл Ньютон,Нэнси Коллинз,Джефф Гелб,Лиза Кэнтрилл
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

И покатила к Голливуду, на прощание послав ему воздушный поцелуй.

– Мне будет недоставать тебя, Майк, – крикнула она в окно.

Как в тумане, Майк споткнулся о труп и плюхнулся на ноги покойника. А поднимаясь, заметил ручеек крови, вытекающий у того из-под зада.

Сюзи сосет. По телу Майка пробежала дрожь.

Лес Даниэлс
Они придут за тобой

В тот понедельник мистер Блисс вернулся с работы раньше обычного. И это было его ошибкой.

У него жутко болела голова, и его секретарша, которая поначалу пыталась накормить его всякими чудодейственными таблетками вкупе с рекламными лозунгами фармацевтических компаний-производителей, наконец предложила:

– Может быть, вы сегодня уйдете с работы пораньше, мистер Блисс?

Все называли его мистер Блисс. Все остальные сотрудники фирмы были просто Дейвами, Данами или Чарли, но он всегда был именно мистером Блиссом. И его это вполне устраивало. Ему это даже нравилось. Иногда он подумывал, что, может быть, стоит выдрессировать жену, чтобы и она тоже обращалась к нему "мистер Блисс".

Но когда он пришел домой, она обращалась отнюдь не к нему.

Она громко взывала к Господу Богу.

Она была наверху. На втором этаже. В спальне. Она истошно кричала, но вроде бы – не от боли. Впрочем, это можно исправить. И нужно исправить.

Потому что она была там не одна. Кто-то громко пыхтел в такт ее воплям к Создателю. Что весьма огорчало мистера Блисса. Даже можно сказать удручало.

Он сбросил пальто прямо на пол, прошел на цыпочках в кухню и выбрал там нож из набора японских ножей, который его дорогая женушка заказала в телемагазине, – ножей, предназначенных специально для измельчения разных продуктов. Из нержавеющей стали, с пожизненной гарантией – сколь бы угодно долгой ни была эта жизнь. "У вас не будет поводов для недовольства". И уж мистер Блисс позаботится о том, чтобы его дражайшая супруга осталась довольной. Он сделает все в лучшем виде. Он уже отошел от стойки, где стояла подставка с ножами, но потом на секунду задумался и взял еще один нож. Один – для той, кто взывает к Богу. Второй – для того, кто пыхтит там, как дикий зверь.

Он решил подняться по черной лестнице. Все-таки не на виду. Потайное место. А скоро у мистера Блисса появится страшная тайна. Уже совсем-совсем скоро.

У него встало. Впервые за последние несколько месяцев. Головная боль прошла. Как рукой сняло.

Он поднимался бесшумно и по возможности быстро, переступая через две-три ступеньки. Черная лестница была довольно крутой, и каждый шаг отдавался болью в бедре. Он знал, что там есть ступенька, которая жутко скрипит, не мог припомнить, какая именно, и даже не сомневался, что он все равно на нее наступит.

Но это уже не имело значения. Стоны и вопли в спальне достигли предельных высот, и было у мистера Блисса одно нехорошее – или хорошее, как посмотреть, – подозрение, что они там, наверху, не услышат его, даже если он будет бить в гонг. А если даже услышат, то все равно уже не отвлекутся от того занятия, которому сейчас предаются так самозабвенно. Они были уже на грани самого главного достижения, и мистер Блисс собирался прервать их, как говорится, на самом интересном.

Спальня занимала весь верхний этаж. Такая у мистера Блисса была причуда – порадовать молодую жену роскошным сексодромом. Настолько роскошным, насколько это позволял тогдашний доход. Из холла сюда поднималась широкая лестница, устланная стильным ковром и обставленная с безупречным вкусом. Черная лестница на задах дома была, разумеется, далеко не такой пижонской.

Мистер Блисс наступил на скрипучую ступеньку, тихо выругался себе под нос и распахнул дверь.

Жена не видела ничего вокруг. Она закатила глаза, так что видны были только белки, похожие на влажные мраморные шарики. Ее губы дернулись и задрожали, когда она сдула с лица мокрую прядь волос. Ее красивая грудь ради которой он, собственно, и женился на этой женщине – была вся в поту. И это был не только ее пот.

Мистер Блисс даже не стал разглядывать мужика, который наяривал его жену. Он был никто. Молочник? Какой-нибудь клерк, собирающий подписи? Не в меру упитанный, рыхлый. И ему явно бы не помешало сходить к парикмахеру. Печальное зрелище, удручающее. И донельзя обидное. Если бы его жена трахалась с Адонисом, это еще можно было бы понять. Но с таким вот уродом… это было уже как личное оскорбление.

Мистер Блисс бросил один нож на пол, схватил второй обеими руками и со всей силы вонзил его в шею пухлого коротышки – в то место, где позвоночник соединяется с черепом.

Все прошло идеально. Мужик издал глухой стон – последний стон – и свалился с кровати. Он ударился головой о пол, и нож вонзился по самую рукоятку. Раздался противный скрип металла по кости.

Миссис Блисс осталась лежать на постели – ошеломленная и забрызганная кровью, на влажных простынях.

Мистер Блисс поднял с пола второй нож.

Потом схватил свою дражайшую женушку за волосы, рывком поднял ее с постели и полоснул по лицу ножом. Брызнула кровь. Бешено, но методично мистер Блисс принялся колоть ее во все места, где – по его разумению – ей это было особенно неприятно.

Эксперимент удался.

Она умерла в муках.

Под конец ее обезображенное лицо потеряло уже всякое выражение. Последнее, что еще было на нем человеческого, – это смесь боли, укора и бессильного смирения, которые возбудили его запредельно. Никогда раньше он не испытывал ничего подобного.

Но он еще с ней не закончил. Никогда в жизни она не была с ним такой покорной и смиренной.

Уже далеко за полночь он отложил нож и оделся.

В спальне царил настоящий бардак. Уборка – занятие нудное и тяжелое, постоянно твердила ему жена. Но мистер Блисс не боялся трудностей. Самое неприятное: он искромсал водяной матрас. Но в этом тоже были свои преимущества. Кровь на полу не засохла.

Он похоронил их в двух отдельных могилах – в разных углах сада. И опоздал на работу. Беспрецедентный случай. Недоуменные взгляды коллег раздражали его и действовали на нервы.

В тот вечер ему почему-то совсем не хотелось возвращаться домой. Ему вообще не хотелось возвращаться домой. Он поехал в мотель. Смотрел телевизор. Фильм про какого-то маньяка, который убил нескольких человек. Но фильмец оказался не столь забавным, как можно было надеяться. Идиотский, совершенно безвкусный фильм.

Каждый день мистер Блисс оставлял на ручке двери табличку "Не беспокоить". Ему не хотелось, чтобы его беспокоили. Но по прошествии нескольких дней его начала беспокоить грязная постель. Она напоминала ему про дом.

Дня через три-четыре ему уже стало стыдно приходить в контору. У него не было смены одежды, и он носил те же костюм и рубашку, в которых ушел из дома. Сам он привык к своему запаху, но даже не сомневался, что от него жутко воняет. Ни разу в жизни он не ждал выходных с таким нетерпением.

Потом было два дня покоя в номере мотеля. Он валялся в кровати, укрывшись пледом, и смотрел телевизор – фильмы о том, как люди убивают друг друга. Но вечером в воскресенье он посмотрел на свои носки и понял, что ему надо сходить домой.

И сразу расстроился. Как только он открыл дверь, ему сразу вспомнилось, как он входил сюда в последний раз. Ему стало не по себе. Впрочем, ему всего-то и нужно было – подняться наверх и взять чистое белье и одежду. Дело пяти минут.

Он знал, где что лежит.

Он поднялся по главной лестнице. Там был ковер, который глушил звук шагов. А мистер Блисс хотел пройти тихо. Словно он от кого-то таился. Ему почему-то казалось, что так и надо. И потом, ему по понятным причинам совсем не хотелось подниматься по черной лестнице.

Где-то на середине лестницы на стене висели две картины с розами, которые там повесила его жена. Мистер Блисс остановился и снял обе картины. Теперь это был его дом, а эти картины всегда его раздражали. К несчастью, пустые места на стене раздражали его не меньше.

Он не знал, что делать с картинами, и отнес их с собой в спальню. Но и там тоже их некуда было убрать. Он даже слегка испугался, сочтя это за дурной знак. Он даже подумал, а не зарыть ли их где-нибудь в саду. Мысль показалась настолько нелепой, что он рассмеялся. Но ему самому не понравился этот смех. Он решил, что лучше ему не смеяться в стенах этого дома.

Мистер Блисс критически оглядел спальню. В ней царил почти идеальный порядок. Он хорошо постарался с уборкой. Он подошел к шкафу и уже открыл ящик с бельем, как вдруг снизу раздался какой-то шум. Как будто хлопнула дверь. Мистер Блисс замер, затаив дыхание.

Следом за стуком двери раздался совсем уже странный звук – как будто что-то царапнуло по полу. А потом мистер Блисс услышал звук тяжелых шагов. Кто-то поднимался по черной лестнице.

Он сразу понял, кто это был. Без каких-либо сомнений. Он закрыл ящик и обернулся к двери. Веко на левом глазу нервно задергалось. Мистер Блисс шагнул к двери на парадную лестницу… и замер на месте, потому что кто-то внизу открыл дверь. Это был едва различимый звук – металлический скрежет задвижки и скрип петель. У него все оборвалось внутри. Ощущение было такое, что его голова стала огромной. Почти как вся комната.

Он понял, что они пришли за ним. Обложили с обеих сторон, перекрыв все пути к спасению. Что ему оставалось делать? В припадке безумного страха он обежал спальню, тыкаясь в стены. Но он не умел проходить сквозь стены. В конце концов мистер Блисс встал рядом с кроватью и зажал рот рукой. Но у него все равно вырвался сдавленный смех, из-за которого он на себя обозлился. Как можно смеяться в такой момент?! В момент предельного торжества… Может быть, это было извращенное чувство, но он вдруг преисполнился гордости.

Потому что они пришли за ним.

Что бы с ним ни случилось в дальнейшем (никакой больше работы, никакого телевизора), он сделал что-то такое, что породило чудо. Мертвые вернулись к жизни, чтобы ему отомстить, чтобы его наказать. Много ли человек на свете, которые могут сказать о себе то же самое?! Так что: здравствуйте, мертвые, долгих вам лет жизни… Это был звездный час мистера Блисса.

Триумф всей его жизни.

Он отступил к стене, выбирая оптимальную точку обзора. Обе двери открылись разом. Его взгляд заметался между той дверью и этой. Он безотчетно облизал губы. Такой эйфории он не испытывал в жизни. Это был просто экстаз. Пьянящий восторг, порожденный страхом.

Незнакомец, понятное дело, поднялся по задней лестнице.

Мистер Блисс пытался не думать о том, на что были похожи их тела после того, как он с ними закончил. И особенно – тело его жены.

Но теперь они стали еще страшнее.

И все же – когда его жена не ползла даже, а тащила себя по полу – было что-то такое в ее бледной плоти, в багровых пятнах запекшейся крови и ржавых подтеках в тех местах, где кровь выливалась, что возбудило его как никогда прежде. К ее коже прилипли комья жирной влажной земли. Он подумал, что ей надо бы принять ванну, и чуть не подавился смехом.

Ее любовник, который приближался с другой стороны, выглядел значительно лучше. На его теле не было никаких ран, кроме одной – на затылке. Мистер Блисс не хотел его наказать. Он хотел только его остановить. И все же удар ножом перебил ему позвоночник, и теперь его голова была вывернута под неестественным безобразным углом. Его дряблое тело тряслось при каждом движении, и мистеру Блиссу опять стало противно и очень обидно, что жена предпочла ему эту жирную тушу. Почти за неделю в земле мужик превратился в раздутое нечто, которое даже телом назвать было сложно.

Смех душил мистера Блисса. Из глаз текли слезы, в носу хлюпали сопли. Даже теперь, когда смерть уже приближалась к нему с двух сторон, он воспринимал их безудержное, невозможное вожделение к мести как доказательство собственной исключительности.

Однако в отличие от него самого его тело отнюдь не стремилось умереть. Ноги как будто сами понесли его к стенному шкафу.

Жена подняла голову – насколько это было вообще возможно в ее состоянии – и взглянула на него в упор. Ее глаза как будто усохли в глазницах и стали похожи на сморщенный чернослив. От ее тела – в том месте, где он резал ее с особенным остервенением, – отвалился ошметок плоти и бесшумно упал на пол.

Ее любовник полз вперед на четвереньках, и за ним тянулся какой-то склизкий след.

Мистер Блисс развернул тяжелую кровать на медном каркасе, чтобы загородить им дорогу, и юркнул в шкаф, где были вещи жены. На него обрушились запахи ее духов и ее женского естества. Он погрузился в ее одежду.

Жена добралась до кровати первой и вцепилась в свежую чистую простыню теми двумя пальцами, которые еще оставались у нее на руке. С трудом приподнялась над полом. По простыне растеклись кроваво-грязные пятна. Мистер Блисс понимал, что теперь самое время – захлопнуть дверцу. Но ему хотелось посмотреть. Он был зачарован этим кошмарным, в сущности, зрелищем.

Извиваясь и корчась, она взобралась на подушки, раскинула руки и тяжело повалилась на спину. Раздался какой-то противный булькающий звук, и она замерла без движения. Неужели она наконец умерла – уже насовсем?

Нет.

Но это уже не имело значения. Ее любовник тоже вскарабкался на кровать. Мистеру Блиссу вдруг захотелось в туалет, но кровать преграждала дорогу.

Он весь сжался от страха и предвкушения, когда любовник его жены (этот жирный ползучий труп) протянул в его сторону пухлую руку с короткими толстыми пальцами… но вместо того чтобы открыть дверцу шкафа и наконец насладиться местью, мертвец опустил руку на то место, где должна была быть грудь распростертого под ним женского тела. Пальцы нежно зашевелились, лаская.

Мистер Блисс покраснел, наблюдая за тем, как два трупа сливаются в любовных объятиях. Вновь послышались звуки, которые так поразили его раньше, когда это мясо было еще живым: влажные всхлипы, призрачные стоны, нездешние вопли.

Он закрыл дверцу и скорчился в уголке шкафа Эти два существа на постели… они его даже и не заметили. Он зарылся в шелк и полиэстер.

Все было гораздо хуже, чем он опасался.

Просто невыносимо.

Они пришли не за ним.

Они пришли, чтобы быть вместе.

Стив Рэсник Тэм
Обитель плоти

Телефон зазвонил снова. Третий раз за вечер. Джин снял трубку.

– Да?

– Джин, ты идешь? Можешь прийти сейчас?

Он молчал, затаив дыхание. Она не должна услышать ни вздоха, ни предательской «дрожи в голосе. Проглотив ком в горле, он выдавил:

– Рут…

– А кто же еще? У тебя есть другая? – В ее голосе зазвучали обвиняющие нотки.

На мгновение у него мелькнула дерзкая мысль рассказать ей о Дженни. Внутри сразу похолодело. О существовании Дженни она узнать не должна. Никогда.

– Нет, только ты, – произнес он наконец. Она молчала, но он знал: она все еще здесь. Было слышно, как шелестит от ветра штора в ее спальне. Окно закрыто, он знал, но закрыто неплотно. Должно быть, сквозняк пробирает тело до костей. Но ее это нисколько не беспокоит.

– Приходи, Джин, – сказала она снова.

– Да. Сейчас буду.

– Я буду ждать, – добавила она – словно могло быть иначе. Он повесил трубку.

* * *

Дом стоял в конце длинной улицы на западной окраине города. Это был один из самых старых домов в округе, и новомодные перестройки, изменившие за последние годы эти края, не коснулись его. Джин всегда был большим ценителем викторианского стиля.

Но викторианцы оставили после себя предостаточно всего безобразного, и дом этот был прекрасным тому примером. Снаружи он был выкрашен в кошмарную помесь темно-синего, темно-зеленого и серого, что наводило на мысли о горелом мясе и протухшей овсянке с овощами. Краска была нанесена толстым слоем, ее потеки и капли на фронтоне и филигранных деталях под крышей казались мрачной паутиной. Окна и двери – жутковатые прямоугольники, зияющие темнотой.

Почти все дома на этой обсаженной деревьями улочке пустовали. Одни заколочены досками, другие наполовину сгорели, третьи так заросли кустарником, диким виноградом и сорной травой, что стали почти не видны. Иные дома уже снесли, и на их месте высились груды мусора, перемежающиеся дикорастущей ежевикой. Было темно, и лишь кое-где свет пробивался сквозь задернутые шторы.

Джин долго стоял у входа в ее дом. Ему казалось, он видит Рут за этими стенами. Что она делает? Быть может, лежит неподвижно на жестких белых простынях или сидит, не шевелясь, и прислушивается. Все эти дни она только и делает, что прислушивается. То стук мышиного сердца в углу, то крик ночной птицы на скрюченном дереве за окном. Он представил себе, как нарастают шумы в ее восприятии – мошкара, бьющаяся о тусклый шар одинокого уличного фонаря, тараканы, ползущие по линолеуму в соседней комнате, и его собственная нервная дрожь, пока он стоит здесь, у крыльца, не решаясь войти.

Он представил себе Дженни в другом, таком же мрачном доме, на другой, такой же пустынной улице: как она ждет его, изо всех сил стараясь не уснуть… И почувствовал легкий укол вины.

Как он радовался сначала, когда Дженни завязала со своей привычкой. Он думал, что это просто уборка, увидев, как она носится по дому в поисках иголок, ложек, всех этих причиндалов, которые содержались у нее всегда в таком строгом порядке. И вот уже несколько месяцев, как она заболела. Вряд ли она скажет ему, что с ней. Да это и не нужно. Она больше не занимается с ним любовью, а прошлой ночью отказалась даже поцеловать его. Ее чистоплотность перешла пределы разумного, превратилась в манию. И все доводы, все уговоры оказались бессильны.

Сейчас, стоя у мрачного дома в квартале, который все обходили стороной, он пытался представить себе, что пришел к Дженни. Не к Рут.

Он стоял, вперившись взглядом в коричневую облупленную дверь, когда забранное решеткой смотровое окошко неожиданно осветилось. Изнутри к решетке прижалось бледное лицо. Губы, распавшиеся на бесчисленные клеточки, казались почти белыми, с голубоватым налетом в уголках.

– Сюда? – проговорили губы, не то спрашивая, не то утверждая.

Джин шагнул вперед, и бледная плоть отодвинулась от ячеек, снова ставших пустыми и темными. Дверные петли, как ни странно, не заскрипели, как будто были хорошо смазаны. Он даже качнул для проверки дверь, прежде чем отпустить зеленоватую медную ручку. Дверь вернулась назад, не издав ни единого звука.

Из винно-красного мрака передней выступила лестница, ведущая на второй этаж. Филенчатые двери гостиной и других комнат были закрыты, как и всегда, когда бы он ни приходил сюда.

Женщина, стоящая на ступеньках лестницы, была полностью обнажена. У нее было белое, как бумага, тело и бледное лицо с такими расплывчатыми чертами, что в темноте Джин не мог понять, была ли это Рут или одна из ее соседок. Падающий сверху свет обрисовывал изгибы высокой и полной груди. На месте сосков – тени, будто только намеченные забывчивым художником. Волосы на лобке были такими густыми и темными, что в полумраке казалось, будто кто-то сделал отверстие в ее бедрах, и сквозь треугольное окошко виднеется черная лестница.

Черные волосы, как змеи, скользнули по бледным плечам.

– Быстрее, – шепнула она голосом Рут и, повернувшись, стала подниматься по ступеням так плавно, что ее ягодицы оставались неподвижными. Он пошел следом, ощупью отыскивая дорогу. Уже не в первый раз он пожалел о том, что никому, совсем никому не может рассказать об этом. И рядом не было никого, кто подтвердил бы, что все это реально. Он спросил себя, куда же подевались все друзья?

Дружеские связи стали хиреть еще в колледже. Тогда появилась Рут. По правде говоря, она не была его другом – только женщиной, которую он всегда желал. Тогда же он познакомился и с Дженни, но она оставалась где-то вдалеке – подруга друга, и запомнил он ее как особу отчаянно веселую, без единой серьезной мысли в голове.

Сначала он добивался Рут, потом – Дженни. У него просто не было времени на друзей.

– Поцелуй меня, – прошептала Рут, и Джин медленно накрыл ее губы своими. – Теперь укуси. – И его зубы послушно впились в ее неподатливую плоть.

Было так странно заниматься с ней любовью. Как будто он резал или рубил ее твердое, белое, полупрозрачное тело. Каждый раз ему требовалось все больше и больше усилий, чтобы она ощутила хоть что-то.

– Там… там, – бормотала она. – Да, да… я чувствую.

И он боролся с ее неподатливым телом ритмичным трением, сначала медленным, затем все более быстрым, похожим не столько на любовь, сколько на попытку содрать с нее старую огрубевшую кожу, чтобы обнажить нервы, чтобы заставить ее что-нибудь почувствовать.

Ему вдруг захотелось бить ее бесчувственную плоть – шлепать, щипать, что угодно, лишь бы пробудить ее к жизни. Он знал, ей все равно. Ну а ему?

Он не мог смотреть в глаза Рут, когда занимался с ней любовью. Он не мог выносить отсутствующего взгляда. Он продолжал вгрызаться в ее тело, а оно сжимало его, как тиски, ломая кости и разрывая плоть и нервы.

От нее пахло чем-то звериным, едким. Казалось, ее тело плавится, растекаясь на жестких белых простынях. Наконец он резко вырвался из сумятицы ее густых спутанных волос и скрученных простыней и вскочил, хватая ртом воздух и думая о Дженни.

Рут лежала на постели (можно ли представить ее где-нибудь еще?), вперив в него неподвижный взгляд, как будто пытаясь прочесть его мысли.

На рассвете он ушел, а Рут осталась лежать в постели. Она не спала, но и сказать, что она в ясном сознании, было нельзя. Как всегда. Он подумал, что компаньонки Рут в комнатах наверху, должно быть, лежат точно так же, когда уходят их любовники.

В коридоре метнулась чья-то тень. Он увидел белое мужское лицо с темными, воспаленными от усталости глазами. Мужчина отвернулся, как будто смутившись, и быстро сбежал вниз по ступеням.

Когда Джин вышел на улицу, ему показалось, что дома по соседству за это время изменились, как будто заново родились. Он обернулся и посмотрел на дом, из которого вышел. Окна по-прежнему оставались в тени, и даже солнечные лучи не могли оживить эту мрачную картину.

Когда он вернулся домой, Дженни еще лежала в постели. Из-под одеяла была видна только ее голова. Лицо исхудало так сильно, что казалось вырезанным из дерева. Шторы в спальне были задернуты, чтобы не пропустить солнечные лучи.

– Дженни… – прошептал он, но ответом ему было молчание.

В квартире царил беспорядок. На полу перед телевизором он увидел сооружение в форме буквы „U“ из твердых диванных подушек, к которым так удобно прислониться, – уютное гнездышко, заполненное внутри одеялами и подушками, которое она, должно быть, устроила вчера вечером. Очень похоже на дома-крепости, которые он, бывало, сооружал в детстве. Замок окружала батарея из переполненных пепельниц и подносов с едой, однако к еде она почти не притронулась. Дженни снедал этот странный голод, который не могла утолить никакая пища. Временами она едва могла заставить себя съесть хоть что-нибудь. При этом голод по-прежнему терзал ее, и она продолжала хватать все подряд, пытаясь найти хоть что-то, что показалось бы ей съедобным.

Джин ясно представил себе, как она сидела здесь, завернувшись в свои одеяла, личико обращено к экрану телевизора, нервные руки хватают то сигарету, то кусок еды, который она не может съесть. Ему казалось, что она с каждым днем становится все меньше, все уязвимее, словно постепенно превращается в ребенка. Она все меньше напоминала женщину. Он чувствовал неловкость, когда думал об этом. Как будто Рут походила на женщину больше.

Дженни не тот человек, который стал бы сидеть сложа руки и ждать, точнее, раньше она не была такой. Они никогда не давали клятв принадлежать только друг другу; их не связывали никакие обязательства. Тем не менее он был уверен, что она просидела вот так всю ночь и, может быть – хотя это только предположение, – даже ждала его. Он снова почувствовал неловкость.

Ему вдруг захотелось есть. Он открыл холодильник; бутылки и банки мелодично зазвенели. Он потянулся за литровой бутылкой апельсинового сока.

Открывая бутылку, он заметил, что крышка завинчена неплотно. Он поднял бутылку, разглядывая ее на свет. Отпечаток губы на горлышке. Нет, она совсем как дитя. Это уже ни на что не похоже. В приливе раздражения он вылил сок в раковину, а бутылку швырнул в мусорное ведро. А ведь когда-то она была такой аккуратисткой, чуть ли не стерилизовала свои вилки-ложки, чашки и тарелки, чтобы ему, не дай Бог, не досталось что-нибудь, что побывало у нее во рту. Как будто она была заразна.

С какого-то момента они перестали заниматься любовью. Он не мог даже припомнить, когда они последний раз целовались.

Он посмотрел на выброшенную бутылку из-под сока и устыдился своей вспышки. Этим ничего не изменишь. Он уже тысячу раз рассказывал об этом и друзьям, и родным, и все в один голос говорили ему, что тут уж ничего не поделаешь. И все-таки иногда Дженни его пугала. Он знал ее лучше, чем кого бы то ни было, и все-таки она его пугала.

Если бы только можно было любовью, поцелуями, прикосновениями уничтожить, стереть ее болезнь, он бы сделал это.

– Я услышала шум. – Голос звучал так слабо, что он едва узнал его. – Я не знала, что ты дома.

Он обернулся. Она стояла, плотно завернувшись в одеяло. На щеках и шее подрагивали жилки. Он попытался улыбнуться ей, но губы не повиновались.

– Тебе лучше лечь, – сказал он. – Ты замерзнешь.

– Я всегда мерзну, – огрызнулась она.

– Я знаю, Дженни. – Он подошел ближе и обнял ее. – Я знаю, – повторил он и прижался к ней чуть теснее. После минутного колебания она тоже придвинулась к нему – по крайней мере ему так показалось.

– А ты будешь со мной? – шепнула она.

– Конечно, побуду, – сказал он ласково, ведя ее в комнату. – Я останусь с тобой столько, сколько захочешь. Хоть навсегда.

Через час или около того она снова уснула. Джин лежал рядом с ней, с нежностью водя рукой по ее спине, чувствуя каждую жилку, каждую косточку. И тут зазвонил телефон.

– Ты придешь? – В трубке был голос Рут и шум ветра.

– Я только что от тебя, – тихо сказал он, не сводя глаз с Дженни, которая шевельнулась во сне.

– Я спрашиваю, ты придешь? Я хочу, чтобы ты пришел. – Голос Рут был твердый и монотонный, как у маньяка.

– Рут…

– Ты мне нужен.

* * *

Все время, пока он учился в колледже, он преследовал Рут. Каждый раз, когда ему удавалось остановиться, он понимал, что он смешон, что он дурак, но эти короткие промежутки отрезвления бывали все реже и все короче. У нее был такой голос, какой бывает только в мечтах, ее жесты он видел во сне, ее кожа отзывалась на каждое прикосновение. Он не хотел разбираться в том, что с ним происходило, и никогда не думал, каковы его настоящие чувства к Рут и можно ли считать их отношения здоровыми и уравновешенными. Такие вопросы просто не возникали. Рядом с Рут нельзя было думать о реальном. И плевать на равновесие – рядом с ней он все свое равновесие терял и превращался в сумасшедшего. Он просто хотел обладать ею.

Он встретил ее в первый же день учебы. Подруга друга его друга, хотя уже очень скоро он не мог вспомнить, какого именно. Он был представлен как „чудотворец в математике“.

– Значит, тебе придется взять надо мной шефство, – сказала она, улыбаясь своей удивительной улыбкой. И он взял. Стоило ей попросить, и он делал за нее все работы. Никогда раньше он не считал это чудом; но теперь, раз его назвали чудотворцем, он не мог этим не воспользоваться.

– Ты мне нужен, – сказала она однажды, но теперь это означало нечто другое. Сначала ей нужна была его помощь в учебе, потом она хотела слышать от него, как она красива, – чтобы убедиться, что еще один парень попал под ее чары. И любовницей его она стала лишь чтобы убедиться, что желанна еще для одного мужчины.

– С тобой мне хорошо, – говорила она. – Я чувствую себя живой.

Но она никогда не спрашивала, как он чувствует себя рядом с ней.

А ей следовало бы спросить об этом. Потому что иногда он чувствовал себя рядом с ней почти мертвым. Он шарахался от других девушек, надеясь таким образом сохранить связь с ней. Он перестал поддерживать отношения с друзьями. Он убедил себя в том, что без нее его жизнь потеряет смысл. В том, что встреча с ней – это поворотный момент в его судьбе, что он не может потерять ее. Все женщины, которых он встречал, казались чем-то похожими на нее. Отныне она стала мерой всех вещей, эталоном женского поведения, элегантности, выразительности.

– Ну, поцелуй же меня. Джин. Сюда, сюда и сюда. Я ведь все еще красива? – В доме слышался шум: должно быть, это соседки Рут со своими любовниками.

– Да, – говорил он, а губы его пытались пробудить и согреть ее холодную кожу. – Ты красива, как всегда.

Он пропускал ее волосы сквозь пальцы и чувствовал, как они стекают вниз, укладываясь темными волнами вокруг ее глаз, вокруг бледного рта.

– Хорошо. Да, так хорошо, Джин, – шептала Рут, теснее и теснее сжимая его тисками, в которые превращалось ее тело. О чем, интересно, она думает в такие моменты, мелькнуло у него в голове. Его пугало, что он не мог даже приблизительно представить, о чем она думает.

Впрочем, он никогда не мог себе этого представить. Даже когда она умерла, больше всего на свете он хотел разгадать, о чем она думала.

Он прохаживался по площадке в центре студенческого городка. Был яркий солнечный день, такой яркий, что под его лучами испарялась и таяла туманная дымка, висевшая над городком всю прошлую неделю. Казалось, под этими лучами должен растаять и другой туман, тот, что осел в его голове после нескольких недель на редкость безумных и безрезультатных ухаживаний за Рут. Но нет, перемена погоды лишь угнетала его. Солнечный свет казался слишком ярким, а все вокруг – слишком бледным.

И тут раздался визг тормозов и резкий грохот. К каменной стене около Южного проезда сбегалась толпа. Подойдя поближе, он увидел красный „форд“, который вылетел на тротуар и, врезавшись в стену, снес добрую ее треть.

Он пробрался сквозь толпу. Несколько человек склонились над женщиной, лежащей на тротуаре. Джин увидел длинные резаные раны на ее ногах, содранные вместе с кожей чулки, обломки стекла, торчащие из ее тела.

Кто-то подвинулся перед ним, и Джин увидел, что это Рут лежит на тротуаре, что это в Рут было так много крови, растекавшейся теперь огромной лужей. Кое-как он протолкался вперед. Он что-то говорил, что-то нечленораздельное, но сам не помнил себя. Неужели это он склонился над Рут и это его руки касались застывшей маски ее лица с остекленевшим взглядом; это была действительно маска, потому что затылочная часть головы отсутствовала, а грубый гранит и мрамор стены окрасились брызгами карнавальных цветов.

Держа в руках то, что было когда-то ее головой, Джин разговаривал с ней, называл ласковыми именами, целовал открытые глаза и губы, надеясь, что сможет пробудить ее своими прикосновениями. Он обнимал ее, даже когда его трясущиеся руки проваливались в сломанные ребра. И снова ласково говорил с ней, и целовал, и гладил, как будто хотел разбудить после долгой ночи, которую она провела в его объятиях.