332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Режин Перну » Ричард Львиное Сердце » Текст книги (страница 15)
Ричард Львиное Сердце
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 01:54

Текст книги "Ричард Львиное Сердце"


Автор книги: Режин Перну






сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Посему можно понять мать короля Алиенору Аквитанскую и неистовство ее писем – ведь она обеими руками отбивалась от всё новых, изо дня в день умножающихся посягательств на власть ее сына; она буквально цеплялась за эту самую сыновнюю власть. Сохранилось три таких послания, и хотя, возможно, их редактировал ее «канцлер», то есть письмоводитель Пьер де Блуа, тем не менее они несут на себе печать ее материнского чувства и ее ярость перед лицом тех событий, от которых должно уберечь ее сына.

«Часто ради вещей малозначительных, – писала она папе Целестину III, – вы посылаете ваших кардиналов до самых краев земли и наделяете посланников высочайшими полномочиями, но в деле возмутительном и достойном оплакивания вы не направили даже самого малого из меньших диаконов, ни хотя бы простого послушника или служку церковного. Короли и князья земли сговорились против моего сына. Далеко от Господа он под стражей и в цепях, в то время как другие опустошают его земли… И хотя все это длится и длится, меч святого Петра коснеет в ножнах. Трижды вы обещали прислать легатов и до сих пор ничего не сделали… Если бы мой сын наслаждался процветанием, они несомненно поспешили бы откликнуться на его зов, ибо всем прекрасно известно, с какой щедростью он вознаградил бы их хлопоты. А что обещали вы мне в Шаторуа вкупе с такими заверениями в дружбе и правдивости? Увы, ныне мне ведомо, что обещания кардинала суть не что иное, как только слова».

Она дошла до того, что пригрозила папе настоящим церковным расколом, если тот не решится противодействовать императору.

У Алиеноры имелись некоторые причины выказывать резкость: другой ее сын, Иоанн, которого она так и не смогла удержать в Англии, опять вернулся в близкое окружение французского короля; ясно было, что кумовья на пару собираются воспользоваться отсутствием Ричарда и поделить его владения между собой. Иоанн Безземельный должен был объехать Нормандию и объявить, что Ричард не вернется и что отныне его наследие переходит к нему, Иоанну; что же до Филиппа Августа, то он, не тратя времени зря, появился перед крепостью Жизор. Ранее он уже пробовал домогаться ее, объявив Жизор приданым за своей сестрой, пресловутой Аделаидой, но встретил отпор. 12 апреля 1193 года, незадолго до Пасхи, он вновь предъявил требования на эту твердыню, и на этот раз Жильбер Васкюэй, сенешаль, на которого была возложена обязанность защищать крепость, беспрекословно сдал ее королю Франции. Тем самым Филипп получал выход к нормандскому Вексену, столь вожделенному для него. И он тотчас провозгласил свою власть над всей провинцией до Дьеппа. Некоторые сеньоры Нормандии, в том числе Юг де Гурне, ему сдались. Сам Филипп попытался осадить Руан, но городскую крепость взялся защищать Роберт Лестерский, которому некогда королева Алиенора вернула земли, конфискованные ее супругом. Не могло быть и речи, чтобы этот сеньор изменил кому-то из Плантагенетов, и Филиппу пришлось убраться восвояси. Тогда он очень рассчитывал на помощь извне, из Дании, потому что как раз в то время решался вопрос о его бракосочетании с принцессой Ингеборг, которое состоялось 14 августа того же 1193 года. Но известно, что эта затея кончилась скверно, и очень скоро. Филиппа винят также в самой настоящей попытке подкупа: он якобы предлагал императору взятку, то ли равную сумме, назначенной за выкуп короля, то ли даже большую, лишь бы император оставил Ричарда в темнице. Быть может, добавляет хронист, сам император, не отличавшийся крепостью духа, и поддался бы искушению, но имперские князья из его окружения убоялись позора и воспротивились.

Иоанну Безземельному тем временем мало было того, что он сеял смуту в английских владениях. Многим из его сторонников приходилось быть начеку; тот самый Виндзорский замок, который он прибрал было к рукам, у него похитили. Ричард в это время покинул Трифельскую крепость. После собрания в Хагенау с ним уже обращались так, как подобало его сану, – не то что прежде, когда его содержали как заурядного злодея, закованного в цепи. Оставалось лишь собрать выкуп, каких-нибудь тридцать четыре тысячи килограммов серебра…

Во всей Англии шел оживленный сбор денег, что, впрочем, было обычной практикой в том случае, когда сеньор попадал в плен или заключение. За сбором бдительнейше надзирала сама королева-мать. Алиенора трудилась как помощница Губерта Готье, который 30 мая того же года был избран архиепископом Кентерберийским. На церковнослужителей и мирян, на людей благородного и подлого происхождения, на грады и веси повсеместно наложена была подать. Даже цистерцианцы, орден нищенствующий и, по определению, бедный, который обыкновенно пользовался привилегией и полностью освобождался от всякого королевского налогообложения, на этот раз должен был уплатить пошлину и пожертвовать на выкуп всю шерсть, которую удастся состричь ордену за целый год со своих стад. В итоге как раз цистерцианские монастыри вынуждены были возвести английское овцеводство до небывалых высот. Нынешней Англии остается только завидовать временам цистерцианского овцеводства, когда страна могла хвалиться высоким качеством своей шерсти и пряжи!

Между тем первоначальные усилия по налогообложению не смогли принести ту огромную сумму, которую затребовал император. Кожаные мешки скапливались в нишах собора Святого Павла в Лондоне. Сначала потребовалось выложить еще один ярус, затем оказалось, что не обойтись и без третьего. Для составления этого третьего яруса изо всех церквей и соборов по всему Английскому королевству были изъяты все потиры и иные священные сосуды. Тут и там потиры выкупались тщанием того или иного лица: так поступила сама Алиенора в аббатстве Святого Эдмунда в Бери. Но в целом Англию все эти меры по-настоящему придавили, обескровили и опустошили. На тот случай, если всю сумму собрать все же не удастся, было предусмотрено отправление двухсот заложников, которым пришлось бы дожидаться в неволе до тех пор, пока вся сумма выкупа не будет вручена императору.

Тем временем Иоанн Безземельный, с одной стороны, и Филипп Французский – с другой, возобновили отчаянные хлопоты, направленные на то, чтобы Ричард подольше задержался в плену. Впервые о его освобождении речь зашла 17 января 1194 года. Сама королева-мать возглавила конвой – можно себе вообразить, как его охраняли! – доставивший выкуп в Германию. И еще раз немецким князьям и вельможам пришлось уговаривать императора и убеждать его, что нельзя нарушать слово, тем более данное законному монарху Англии. Не обошлось и без попыток Филиппа с Иоанном опять захватить Нормандию и взять город Эврё. К Иоанну тем временем в самой Англии прислушивались все меньше и меньше: и деятельность Алиеноры, и верность сеньоров плененному королю предотвращали и укрощали его затеи.

Алиенора, во главе флотилии, хорошо оснащенной в гаванях Ипсвича и Данвича и ведомой верным лоцманом Аленом Транчемером (который уже водил королевские корабли года четыре тому назад в Святую землю), беспрепятственно, несмотря на то что время надежного и безопасного мореплавания уже миновало, достигла берегов Германии. В Кёльне, где ее принял архиепископ Адольф Альтенский, она отпраздновала Богоявление 1194 года. Но вопреки ее расчетам весь январь пришлось провести в ожидании. Можно только догадываться, чего это стоило семидесятидвухлетней женщине, которой пришлось перебраться через море, столь изобилующее опасностями, кишащее пиратами, не говоря уже о том, что шторм мог бы проглотить все те огромные богатства, которые она собрала и которые теперь перевозила ради освобождения своего сына…

* * *

Освобождение пришло к Ричарду лишь 2 февраля, на Сретение. В этот день церквям положено освещаться светом множества зажженных свечей – они и сегодня зажигаются в воспоминание о Христе, Свете и человечности. В этот день в Майнце было созвано еще одно многолюдное собрание, на котором Ричард, наконец, по выражению хрониста Гервасия Кентерберийского, был «возвращен своей матери и своей свободе». На заседании председательствовал Генрих VI, подле которого сидел герцог Леопольд Австрийский. Королю Англии пришлось принести императору феодальную присягу – оммаж. Ричард присягнул с неохотой, это многого ему стоило, и, вероятно, он вряд ли пошел бы на этот шаг, если бы не настоятельный совет матери, которая куда спокойнее судила о том, какова на самом деле цена непомерному честолюбию и размашистым притязаниям человека, позволяющего себе роскошь тешиться пустыми мечтаниями. Пусть Генрих VI воображает свою монархию вселенской, но это не причина, чтобы тот, кто вынужден с ним разговаривать, терял разум. Главное, чтобы Ричард получил свободу. Потому он произнес присягу, вложив скуфью свою меж ладоней императора, который вернул ее и принял оммаж за обещание ежегодной выплаты подати в пять тысяч фунтов стерлингов. Ричард, в свою очередь, сумел помирить с императором и своего деверя Генриха Льва, герцога Саксонского, договорившись о будущем бракосочетании, которое соединит одного из сыновей герцога с одной из дочерей из имперской семьи. Наконец, 4 февраля 1194 года король Англии покинул Майнц вместе с Алиенорой, успев завоевать немалую популярность среди немецких князей. Алиенору с Ричардом приняли в Кёльне, где на благодарственной мессе в память святого Петра в узах и его вериг пели: «Мне ведомо ныне, что Господь прислал мне ангела Своего и избавил меня из рук Иродовых…», а затем в Антверпене, где герцог Лувенский уготовил им величественный прием.

Хронист Вильгельм из Нойбурга рассказывает в этой связи странную историю: после того как король уехал, император пожалел, что отпустил его и, «как во время оно фараон с египтянами», стал сетовать в кругу льстивых врагов короля, которыми был окружен, и искренне сокрушаться, что таким образом освободил «тирана сильного, воистину угрожающего всему миру и жестокости неслыханной». Но Ричард чудесным образом избежал этого нового приступа имперской злокозненности и поспешил уехать, предпочитая подвергаться необузданности стихий природных, нежели злобе человеческой. «Предосторожность столь же молниеносная, сколь мудрая», – говорит летописец. Люди, отправленные в погоню, должны были отказаться от нее, достигнув моря, и вернуться посрамленными к императору. Тот же, в отместку за свою неудачу, ужесточил условия содержания в узах тех заложников, которые еще оставались в его власти.

* * *

Было 13 марта, воскресенье после Дня святого Григория, когда Ричард наконец ступил на английскую землю, в Сандвиче, «с радостию великою», как говорит Рауль Коггесхолл. При этом он добавляет: «В час, когда король сошел на берег вместе со своими, то есть во втором часу дня, солнце ярко засверкало и явилось необычайное сияние, исполненное величия, которое на некотором, примерно в величину и длину тела человеческого, удалении от солнца, виделось красно-белым бриллиантом наподобие ириса. Многие из тех, кто узрел подобное сияние, почувствовали, что король, должно быть, высадился в Англии».

Ричард прежде всего направился в Кентербери и поклонился усыпальнице святого Томаса Бекета. Затем он прибыл в Лондон, где его приняли с безудержной радостью. «Весь город принарядился к встрече короля, облачившись во множество различных богатств всех родов и украсившись с чрезвычайным разнообразием». Все, люди благородные и простонародье, радостно выбегали ему навстречу, все хотели видеть его возвратившимся из плена – ведь «они слишком долго боялись, что он уже не вернется».

Рассказывают, что нескольких германских князей, прибывших вместе с королем и надеявшихся увидеть Англию обескровленной и опустошенной, ошеломило величественное зрелище встречи, устроенной королю. Богатство Лондона повергло их в изумление. «Мы восхищены, о король, – говорили они, – осмотрительностью твоего рода, который ясно показал свое богатство, сохраненное до твоего возвращения, для тебя, совсем недавно оплакивавшего бедность свою, когда наш император держал тебя в заточении!»

Король оставался в Вестминстере всего день. Затем он посетил усыпальницу святого Эдмунда, после чего поспешил вернуться в Ноттингем. Его бароны как раз осаждали Марльборо. Сам он взял на себя Ноттингем и Тикхилл, которые успел захватить его брат Иоанн Безземельный. Обе крепости, особенно первая, были оснащены съестными припасами и оружием; в каждой находился гарнизон, способный при случае выдержать многолетнюю осаду. Но 25 марта король появился столь неожиданно, что защитники потеряли отвагу, «яко тает воск от лица огня» [54]54
  Ср.: Пс. 67(68): 3. (Прим. пер.)


[Закрыть]
, как заявляли очевидцы. Ибо те, кому была поручена защита крепости, не ожидали ни столь внезапного нападения, ни того, что король в самом деле вернется. Они предпочли предаться милосердию короля, в сущности и не попытавшись обороняться. Капитуляция произошла 28 марта. Некоторых король заключил в узилище, других освободил за немалый выкуп: Ричард очень нуждался в деньгах. В самом деле, паломничество в Святую землю истощило его запасы, а после внесения выкупа за его освобождение казна полностью опустела. Ибо король спешил отныне покончить с двумя неотложными делами: первая забота – освобождение заложников, которых пришлось оставить в заточении у императора, а вторая – создание мощного войска против короля Франции, оставившего во владениях Ричарда разрушения и опустошения.

Воистину Ричард представал одновременно в мученическом венце и в сиянии славы торжествующего победителя. Брат же его, который в его отсутствие позволял себе крайне дерзкое и высокомерное поведение, выглядел в глазах всего народа не более чем возмутителем спокойствия, виновным в неблагодарности и злонамеренности. 10 апреля, поближе к Пасхе, Ричард созвал торжественную ассамблею в Нортхемптоне. Сам он предстал перед этим высоким собранием, по выражению летописца, «как некий новый король», и, в самом деле, эта Пасхальная ассамблея увенчалась 17 апреля второй коронацией, состоявшейся со всей царственной пышностью в Винчестере – выбор именно этого города, наверное, порадовал Ришара де Девиза! Алиенора торжествовала не меньше самого короля. Именно в ее руках сходились все нити второго венчания ее сына на царство, ибо королева-супруга, Беренжера, задержалась в Италии, у своей золовки Иоанны. Несмотря на свои годы, Алиенора сумела позаботиться обо всем и вернуть своему сыну то королевство, которое так берегла для него. В окружении главных архиереев своего королевства – Иоанна, епископа Дублинского, Ричарда, епископа Лондонского и Гилберта, епископа Рочестерского, не говоря уже об Уильяме Лонгчампе, который снова стал епископом Илийским, Ричард вновь принял корону из рук Губерта Готье, отныне архиепископа Кентерберийского.

Прав был хронист: в самом деле началось второе царствование Ричарда. Предшествующее коронации собрание утвердило подчинение ему всех кастелянов, всех сеньоров, которые в его отсутствие исполнились надеждой на то, что он не вернется. Рассказывали, что правитель удела святого Михаила Корнуэлльского, что в Пензансе, Юг де Ля Поммере, умер от удара, узнав о возвращении короля. Ричард вернулся господином своего королевства.

И еще рассказывали, что Филипп Август обратился к Иоанну с тревожным посланием: «Берегись, диавол льстив». Иоанн Безземельный не находил себе места. Король же Франции до такой степени боялся отравления, что если и ел что-нибудь, то лишь после того, как пищу пробовали собаки.

* * *

Но образ царственного узника останется неполным, если не вспомнить об одной очень красивой поэме.

Вновь воскрешается в ней та поэтическая атмосфера, которой дышал Ричард в дни своего отрочества и юности. Поэма написана в очень трогательном жанре, который назывался тогда «ротрюнга» – что-то наподобие хоровода. Совсем не случайно, что посвящена она «графине-сестре» Марии Шампанской, блистательным присутствием своим некогда украшавшей и оживлявшей двор в Пуатье. При этом под тверждается, – если, конечно, нужны тому какие-то доказательства, – сила подобной утонченной поэзии, способность куртуазной лирики проникать в душу и, так сказать, пропитывать ее: Ричард, попав в заточение и оказавшись в одиночестве, да еще после стольких испытаний, открывает в себе дар поэта и выражает скорбную горечь, обращаясь к той или тем, которые не забыты, которые возвращаются в воспоминаниях о дружбе («мои товарищи, кем я любим и которых я люблю»). Куртуазные чувствования, в которые он облекает свои переживания – а он ощущает себя «государевой добычей» или «пленным государем», – как бы отсвечивают светом его юности.

 
За что – Бог весть – свободы я лишен?
Уже удача, коль не слышен стон,
Перелагаю в песнь кандальный звон
Для утешенья, ибо огорчен:
Друзей как будто чуть ли не мильон,
Но две зимы я в узах!
 
 
Хоть всякий мой барон осведомлен —
Анжуец, англ или нормандец он, —
О том, что я в темницу заключен,
Как государева добыча, обречен
На пребыванье в узах!
 
 
Я вижу, что вассалам и родне
Жаль серебра и золота, коль мне
Свободу не хотят купить. Вполне
Оправданно их упрекнет в вине
С востока воинство Христово, если не
Выживу я в узах!
 
 
Не диво, что в темнице ночь черней,
Но тяжесть на душе еще скверней,
Коль скверное творят с землей моей
Друзья былые. Будь у них сильней
Пусть не любовь, но память, я бы не
Оставался в узах!
 
 
Еще о дружестве я так скажу:
Коли в Гаскони иль Турени иль Анжу
Сочувствует кто мне, я даже не прошу
Расщедриться, но храбрым предложу
Во всеоружии явиться на межу
Того удела, где я в узах!
 
 
Тем, кеми я любим, кого люблю,
Товарищам по Поршерену и Кайю,
Я посвящаю эту песнь свою:
Она – оружие мое, мой меч в бою —
И я сражаюсь. Не скорблю. Пою,
Хоть, как злодей какой, я в узах!
 
 
Сестра-графиня, Вам из плена шлю
Напоминанье, что я – вечный пленник Ваш. Молю,
Простить, что я – увы! – пока не в Ваших узах.
Но ревновать к сестре – той из Шартрена [55]55
  Речь идет об Алике – другой «графине-сестре», которая, со всей очевидностью, никак не могла претендовать на видное место в чувствованиях Ричарда: она, как и Мария, тоже была дочерью Людовика VII и Алиеноры и стала супругой Тибо де Блуа-Шартр. Пожалуй, стоит напомнить, что слова «награда», «ценность», «приз», «добыча» не имели в то время того торгашеского оттенка, который они приобрели в буржуазном обществе XIX столетия…


[Закрыть]
– не велю,
Она печется об иных союзах.
 

Глава восьмая
ЛЬВИНОЕ СЕРДЦЕ

Казалось бы, после столь триумфального приема король Ричард продлит свое пребывание на острове. Однако не прошло и двух месяцев после его нового помазания на царство, как король отплывает в Нормандию. Произошло это 12 мая 1194 года, после того как для похода его войска был устроен заем под шерсть, которую цистерцианские монастыри собирались продать по обыкновению купцам из Фландрии. Свое королевство Ричард оставил на попечение архиепископа Губерта Готье.

Ричард отплывал из Портсмута. Скорее всего, в то же время во Францию отправилась и Алиенора. Во всяком случае, именно ей приписывают заслугу быстрого примирения короля с его братом Иоанном. Но, быть может, это произошло и благодаря хорошему настроению, в котором пребывал Ричард, довольный тем, как его приняли в Нормандии. Высадившись в Барфлёре, он быстро осмотрел город вместе с Алиенорой и верным Гийомом Марешалем, биограф которого рассказывает о восторге, с которым было встречено прибытие гостей из Англии: «Яблоку негде было упасть, так плотно стояли ряды встречавших, когда было объявлено об их прибытии!» Звонили все церковные колокола, а на каждом углу молодые и старые, девушки и юноши, девочки и мальчики устраивали танцы для лучшего из лучших, стараясь изо всех сил переплясать друг друга.

 
Се, Бог в Силе Своей является:
Королю Франции [56]56
  Речь идет о Филиппе Августе, которого в Нормандии не любили.


[Закрыть]
время покаяться.
 

Как раз в самом разгаре этого веселья Ричард направился в Лизьё, где его принял архидиакон Иоанн д'Алансон, один из вернейших его приверженцев. В то время как Ричард уже расположился на отдых, Иоанн д'Алансон вышел и возвратился лишь немалое время спустя. Вид у него был унылый. Ричард, от которого мало что могло укрыться, полюбопытствовал, в чем дело. Архидиакон попытался было увильнуть от ответа. «Не крути, – оборвал его король, – я знаю, что он тут: ты виделся с моим братом. Он виноват и потому боится: пусть забудет свои страхи. Он мне брат. Пусть он и в самом деле вел себя глупо, я укорять его не стану. Что же до тех, кто его подучивал, то они уже свое получили или вскоре получат».

Тогда дверь отворилась, и ввели Иоанна; понурив голову, он бросился к ногам Ричарда, но тот его милостиво поднял: «Не бойтесь, Иоанн, вы еще дитя. Вас скверно охраняли. Те, кому вы доверились, за это заплатят. Вставайте, пойдемте ужинать». И словно бы подгадав к этому приглашению, в ту же минуту появились горожане, которые преподнесли в дар великолепного лосося. Ричард, тотчас снова повеселевший, велел приготовить рыбу для своего брата.

А что же Алиенора? Неужели ее не было на празднике? Никто об этом ничего не говорит, но Роджер из Ховдена ясно дает понять, что столь милостивая снисходительность короля, которой никто от него не ожидал, не могла возникнуть без влияния со стороны его матери…

Но вот Филиппу Августу никак не приходилось рассчитывать на подобную снисходительность. Как только Ричард оказался на свободе, его главнейшей заботой стала подготовка войск к грядущей и неминуемой войне. Предпринятые им действия вошли в историю как «оценка сержантов» – был составлен список владеющих оружием мужчин, которых должны были выделить королю коммуны, суды, монастыри в порядке «повинности войском», исполнения каковой король мог у них требовать. Документ перечислял около двух тысяч человек; этого числа королю должно было хватить для укомлектования армии, тем более что он мог рассчитывать еще и на своих вассалов, обязанных в соответствии с феодальным правом ему помогать. На такую же феодальную поддержку мог рассчитывать и Филипп Август, который, конечно, учитывал и те невзгоды, что перенес Ричард в своем долгом заточении, да к тому же и хлопоты с непомерным выкупом. Так что король Франции, наверное, полагал, что не только выдержит неприятельский напор, но и сам сможет перейти в наступление. Ведь у него в Нормандии появился великолепный плацдарм – крепость Жизор, которую он по-хозяйски прибрал к рукам еще в предыдущем 1193 году. Известно, что он с детства мечтал о владении этим замком; по осмотре крепостных валов Жизора юный принц писал: «Мне хотелось бы, чтобы эти стены были золотом, серебром, драгоценными камнями». И, предвидя удивление адресата, добавил, что только тогда «он был бы более счастлив поскорее захватить замок».

Поначалу Филипп Август двинул свои войска на Вернёй, но внезапное появление Ричарда заставило его снять осаду к 28 мая. Король Англии, пожелав объединить своих вассалов из Турени и Анжу, созвал феодальное войско в Монмирай. 13 июня он буквально обрушился на замок Лош, прогнав оттуда гарнизон, оставленный Филиппом Августом, и за три часа овладел им. Король Франции тем временем направился в Эврё, город, который ему бесстыдно уступил Иоанн Безземельный. Вильгельм из Нойбурга винит его в том, что там он предался ужасным грабежам и не уберег прославленную церковь Святого епископа Таврина, в честь которого позднее был создан великолепный реликварий, сохранившийся до наших дней.

Узнав о событиях в Турени, Филипп повернул на юг; Ричард со своим войском расположился в Вандоме. Король Франции стал лагерем неподалеку от города, в нескольких лье от долины Луары, где и произошел обмен вызовами. Предполагалось, что король Франции, укрепившись в направлении Фретеваля, нанесет удар на следующий день, 4 июля. Но Ричард в тот день с утра не захотел дать врагу развернуться и решил двинуться вслед неприятелю. В итоге армия Филиппа отступила. Оставив мощный арьергард под командованием Гийома Марешаля в резерве, Ричард бросился в погоню за французами. Для них это обернулось сущим бедствием. Сам Филипп не угодил в плен только потому, что укрылся в одной из церквей, тогда как Ричард захватил все его обозы, в том числе повозки и фургоны с сокровищами и архивами. Тяжкий день этот принес некоторые неудобства для французских историков, ибо и по сей день многие из документов, при другом обороте дела нашедших бы для себя место в Сокровищнице Грамот в Национальном архиве Франции, пребывают в английских архивах…

Вернувшись в Вандом, Ричард нашел на месте свой арьергард во главе с Гийомом Марешалем и похвалил присутствие духа и преданность командира, не поддавшегося искушению ввязаться в бой, разворачивавшийся без участия арьергарда: «Ле Марешаль вел себя лучше, чем многие из нас. Ведь именно ему в случае необходимости надлежало прийти к нам на помощь. Я хвалю его, ибо он вел себя как должно, а если в запасе есть доброе войско, никакой неприятель не страшен».

За памятным днем битвы при Фретевале (5 июля 1194 года) последовало перемирие. Если верить хронистам, заключению предшествовали военные действия в том же июле против Жоффруа де Ранкона и графа Ангулемского – стало быть, в Аквитании – и именно по ходу этих боевых операций Ричард получил помощь от Санчо Наваррского, брата королевы Беренжеры. Перемирие вступало в силу с 1 августа, к удовлетворению духовенства. Папа очень надеялся на возобновление походов в Святую землю, тогда как епископы и монастыри сетовали на подати, которые нужно было платить как во Франции, так и в Англии. Филипп Август, как и Ричард, не стеснялся облагать церкви налогами ради своих военных нужд. Рассказывают, что епископ Иоанн Прекраснорукий во время посещения Кентербери (он стал архиепископом Лионским после того, как побывал епископом Пуатье) в ответ на жалобы своих английских собратьев сказал: «Что вы мне рассказываете: уверяю вас, на самом деле ваш король по сравнению с королем Франции – сущий отшельник!» И действительно, именно за счет духовенства Филипп Август покрывал издержки на войну, которую он вел против Ричарда. А тот, еще более стесненный в деньгах, пополнял казну за счет возобновления в Англии обычая рыцарских турниров, которые были в свое время запрещены его отцом. Теперь с тех, кто в них участвовал, брали пошлину: по 20 марок – с графа, по 10 – с барона, по 4 – с рыцаря и по 2 – со странствующего рыцаря.

Не теряя времени, Ричард велел возвести над Андли крепость, которой суждено было прославиться под именем Шато-Гайяр. Ее выстроили поразительно быстро. Этот замок являл для своего времени совершеннейший образец оборонительного сооружения, в каковых более всего и выражает себя военное искусство. В то время Филипп Август опять занялся упрочением крепостных стен и иных укреплений Жизора. Шато-Гайяр явился ответом Ричарда на это, как бы символизируя безжалостность борьбы, которую вели друг против друга два государственных мужа.

Гайярский замок господствовал над устьем Сены. Он был возведен на правом берегу, в месте, которое называется Пти-Андли, на крутом склоне горы, что придавало крепости весьма впечатляющий вид. Замок защищало двойное ограждение, внутреннее кольцо которого состояло из ряда фестонов – слегка выступающих башен, которые едва не соприкасались друг с другом, создавая мертвые зоны, недосягаемые для неприятельских стрел, и удобные позиции для лучников и арбалетчиков крепости. Донжон, возвышавшийся над этим внутренним кольцом, имел вид круглой трехэтажной башни на мощном основании толщиной в четыре с половиной метра. Снаружи донжон окружали большие арки, которые служили заодно контрфорсами, образующими в совокупности галерею с навесными бойницами, позволяющими поражать осаждающих.

Практически донжон был неприступен. С той стороны, где склон скалы был не столь крут, высился контрфорс со стенами, которые были снабжены круглыми башнями. Наконец, между двумя ограждающими кольцами основного строения высеченная в скале лестница вела в помещения стражи и кладовые, своды которых опирались на дюжину громоздких четырехугольных столбов. До сих пор то, что сохранилось от этого исполинского строения, весьма впечатляет. И совсем уж поражает скорость, с которой возводилось это сооружение: строить замок начали в 1196 году, а в следующем году строительство удалось завершить. Осмотрев крепость, Ричард восторженно воскликнул: «Какая же она красотка, моя годовалая девочка!» Замок Шато-Гайяр защищал участок между Эптой и Сеной, создавая надежный рубеж, с английским замком с одной стороны и прочими замками, выстроенными или укрепленными Филиппом Августом до самого Жизора. Долина реки Сены и сам город Руан отныне были хорошо подготовлены к войне.

Тем временем, в самый разгар работ по возведению крепости, Ричард получил известие, которое должно было его как будто утешить: его недруг Леопольд Австрийский погиб, став жертвой пустячного происшествия. Он принял участие в игре, затеянной пажами его двора, которые построили снежный замок и стали осаждать его; герцог упал с лошади и сломал ногу. Из-за неправильного ухода и небрежного лечения перелом обернулся гангреной. Потребовалась ампутация, но герцог скончался еще до операции, так и не дождавшись отмены экс-коммуникации, которой он был наказан за нападение на короля-крестоносца. Для Ричарда подобное происшествие должно было выглядеть знаменательным: виновник его заточения был теперь лишен, по причине отлучения от Церкви, достойного погребения с соблюдением подобающих обрядов. Его сыну, чтобы не рисковать навлечением на себя дальнейших церковных наказаний, пришлось отпустить английских заложников, удерживавшихся до полной выплаты королевского выкупа. В итоге смерть герцога обернулась двойным освобождением: для самих заложников и для Ричарда, который мог отныне тратить все свои ресурсы на войну против Филиппа Августа. Его «сирвента», то есть воинственная песнь, еще одно поэтическое произведение, дошедшее до нас, достаточно прозрачно намекает на озабоченность короля пополнением казны, поскольку в закромах сокровищницы в Шиноне, по его словам, не было «денег ни денье». Отныне сам Ричард, как и король Франции, станет тратить все свои богатства на привлечение наемников, банд ландскнехтов, а расплата с этими войсками стремительно опустошала любой бюджет. Впрочем, один из вождей такой банды ландскнехтов, некий Меркадье, снискал некоторую респектабельность и окончил свои дни сеньором Перигора; можно вспомнить еще и пресловутого Кадока, еще одного предводителя шайки наемников, служившего у Филиппа Августа и ставшего впоследствии, когда ему был поручен надзор над крепостью Шато-Гайяр, сеньором Гайона.

1195 год был отмечен еще и голодом, вызванным плохим урожаем. Пострадали и нивы Нормандии: Ричарду пришлось вновь обращаться к Англии, которая должна была делиться пропитанием с бедствующим населением материковых владений своего монарха. Очередная встреча Ричарда с Филиппом Августом состоялась в Вернёй 8 ноября. Она закончилась ничем. Тем не менее перемирие было продлено до 13 января следующего года. Договор об этом заключили в Иссудуне, где в июле 1195 года происходили многочисленные стычки. Меркадье, разрушив пригороды, захватил город и стал укрепляться, в расчете на приход Ричарда. Как раз в это время, как было установлено недавно [57]57
  См. доклад Алена Эрланд-Бранденбурга на Археологическом конгрессе Франции 1984 г., с. 129–138.


[Закрыть]
, город украсила знаменитая Белая башня. Ричарду самому пришлось отбивать атаки Филиппа на укрепление, которое называлось Шато, вплоть до начала переговоров в ноябре. В ходе этих переговоров было решено, что Иссудун – как и беррийская местность Грасэ – станет приданым принцессы, которая выйдет замуж за наследника французского престола, юного Людовика. Но ни тот, ни другой из враждовавших монархов всерьез не надеялся на мир, даже после того, как удалось более или менее договориться на этот счет в январе 1196 года в Лувье.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю