Текст книги "Святой дьявол: Распутин и женщины"

Автор книги: Рене Фюлёп-Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

После маленького перерыва Илиодор перешел к практической части своей речи, обратился к «ясному политическому рассудку» своих слушателей и постарался убедить, как важно привлечь Григория Распутина в качестве исполнителя их целей и намерений. Он объяснил, что в своих политических стремлениях «Союз» должен опираться на народ, так как иначе невозможно успешно побороть влияние проникающих с Запада идей о свободе и неверии. Необходимо, по его словам, иметь в виду, что русский мужик как представитель «народа-богоносца» олицетворяет высшую форму человечества и поэтому сибирский крестьянин Григорий и есть именно тот человек, чьи бесхитростные, но полные глубокого смысла речи могут убедить каждого.

Илиодор объяснил своим политическим товарищам, что величайшие умы нации, например, Достоевский и Толстой, хоть он и еретик проклятый, давно признали, что мужицкую речь по глубине мыслей, по величию можно сравнить только с языком Евангелия. И если сибирского крестьянина Распутина прославляли как святого, то это не что иное, как преклонение перед живущей в народе неиспорченной божественной силой. Признанием святости Григория подтверждается и святость самого народа, мужиков и, тем самым, истинно русской идеи. Если высшая мудрость и чудесное озарение явлены в речах самых простых сибирских мужиков, то что же остается на долю западной цивилизации? И как было бы прекрасно при принятии любого политического решения обращаться к сознанию святого человека, чьими устами говорит сам Бог! Кто не хочет быть бунтарем против веры и отечества, должен будет признать ту политику, которую одобрит и благословит Григорий Распутин.

Это и еще многое другое высказал Илиодор во время того заседания, и его речь была напориста, энергична, убедительна, как никогда. Закончив выступление, он убедился, что все участники находятся под влиянием его слов, что все теперь признают особую значимость Распутина.

После того как Илиодор вернулся на свое место, поднялся священник Восторгов; как и все, он был полностью покорен речью Илиодора и сбивчиво, смиренно выразил Илиодору благодарность и восхищение от имени всех собравшихся. Он заверил, что его выступление полностью убедило комитет, и он будет принимать дальнейшие решения только в соответствии с пожеланиями Илиодора. Лично он просит разрешения добавить, что во время миссионерской поездки по Тобольской губернии перед последними выборами он пришел к выводу о необходимости привлекать к политической деятельности особо одаренных крестьян. Уже тогда было направлено в центральный комитет сообщение об этом, но, очевидно, его не сочли важным, и теперь он благодарит высокочтимого архимандрита Феофана и епископа Гермогена, особенно же уважаемого иеромонаха, за то, что они подхватили эту идею и со всей авторитетностью выступили в ее защиту.

Внезапно Илиодор сильно изменился в лице, ему казалось, будто все плывет перед глазами. В тот момент, когда этот болтливый глупый поп подтверждал его собственные высказывания, Илиодор ясно почувствовал, что сам он совершенно противоположного мнения, что считает Григория лицемером, лжепророком, грубым мужланом, проходимцем. Какой же дьявол заставил его говорить против собственной воли? И когда он взглянул на Восторгова и увидел, как этот глупец превозносил его правоту, почтительно склонялся перед ним, иеромонаха охватила безрассудная ярость.

Тем временем, поднимался уже следующий член комитета и попросил слова по делу крестьянина Распутина из Тобольской губернии. Новый оратор был уважаемым адвокатом и пылки приверженцем «Союза русского народа», имевшим значительные заслуги. Тем не менее начал он довольно робко и неуверенно, так как прекрасно понимал, как трудно и опасно теперь, после выступлений Илиодора и Восторгова, не согласиться с общим настроем. Но юрист считал себя обязанным привести некоторые сомнения и предостеречь об опасности планируемого предприятия, что он и сделал, правда, так тихо и робко, что его речь прошла практически незамеченной, только «сквернослов» следил за его словами с напряженным вниманием.

Когда умный и вдумчивый адвокат заметил, что надо еще подумать, не наломает ли мужик дров, не обернется ли чрезмерная поспешность в этом деле против них, Илиодор облегченно вздохнул. После каждого слова говорящего ему становилось легче и спокойнее на душе, и он радовался, что наконец в нездоровой атмосфере «святого» фанатизма прозвучал разумный голос, что хоть один из выступавших сохранил ясную голову и высказал все, что так смутно беспокоило монаха.

– Вы ожидаете, – предостерегающе сказал адвокат, – пользы от этого крестьянина Распутина, но, я думаю, он, в конце концов, принесет нам всем только вред!

Да, это была правда, освобожденная правда! Илиодор встал, чтобы от всего сердца поддержать оратора. Но в то же мгновение та же дьявольская сила снова захватила власть над ним, принуждая его на погибель служить «лживому духу», не только не предотвратить злой рок, но даже способствовать ему. И священник свирепо набросился на скромного адвоката, обвинил его в «западном неверии», «чуждых отечеству взглядах» и непонимании русского народа-богоносца; но именно этот русский народ спасет мир от гибели, а не проклятые адвокаты, журналисты и другие жиды!

Как и следовало ожидать, собрание закончилось с полным успехом. Отец Феофан и епископ Гермоген сияли от удовольствия, Гермоген убеждал маленького архимандрита, исповедника царицы, привести нового старца в Царское Село, и только Илиодор в этот вечер был замкнут и раздражен, его грубость приняла на этот раз особенно неприятные формы.

Глава пятая
Роковая идиллия в Царском Селе

«Солнечный лучик» – это ласковое прозвище юная принцесса Алиса фон Гессен получила еще прежде, чем стала супругой Николая Второго, русской императрицей. С той поры это имя не отставало от нее, и ее будущий муж не называл ее иначе, как «солнечный лучик».

Стоило царю закончить с докучливыми государственными делами, с приемами министров, с выслушиванием докладов, подписанием документов, как он спешил, словно влюбленный молодожен, к своей Алисе, едва мог дождаться, когда можно вернуться в ее тихие, уютные покои.

Обязанности, которые налагал на него его государственный пост, были неприятны и тягостны для него; он томился, читая доклады, подписывая документы, изучая рапорты министров и делая пометки на полях; скучая, проводил необходимые приемы и был необыкновенно счастлив, если они занимали не очень много времени. Его ежедневная государственная деятельность состояла в постоянной борьбе с горой документов на письменном столе, угрожающе выраставшей, если только он хотя бы раз уклонялся от этой рутины.

После его прихода к власти дни проходили в регулярной смене неприятных часов государственной работы и приятных – семейной жизни. Царица также за многие годы супружества никак не могла привыкнуть к тому, что ежедневно хотя бы на несколько часов вынуждена была расставаться со своим супругом. Если же государственные дела задерживали его дольше обычного, она нетерпеливо ожидала его возвращения. Почти всегда сидела она в бледно-лиловом будуаре, окруженная изобилием красивых цветов, порой, полулежа на оттоманке, читала книги или писала письма, занималась рукоделием, а в последние годы часто болтала со своей подругой Анной Вырубовой, рассказывала ей о своей жизни с царем. Она постоянно говорила и думала о нем и в часы разлуки хотя бы душой хотела быть рядом с супругом.

И когда в коридоре раздавались торопливые шаги и люстра в будуаре начинала тихонько звенеть, она по-девичьи проворно поднималась, кровь приливала к ее щекам. Как только распахивались двери, безмерно счастливая царица спешила навстречу радостно улыбавшемуся супругу. Они могли часами весело и беззаботно говорить о детях, строили совместные планы поездок, прогулок и вообще говорили о тысяче мелочей, из которых состоит жизнь двух любящих людей. Часто случалось, что во время приема царицей посетителей из соседней комнаты доносилось тихое посвистывание, и тогда Александра, вся засветившись, смущенно объясняла, что ее зовет царь, извинялась перед гостями и исчезала в прилегающих покоях. На зов супруга она отзывалась всегда.

Томительно и скучно тянулось время, проведенное врозь. После многих лет совместной жизни, когда царь впервые должен был на долгое время покинуть жену, чтобы съездить в Раккониджи с визитом к королю Италии, Александра заперлась у себя в покоях и никого не впускала к себе, даже детей. Только после его возвращения она снова стала веселой, и ее лишь огорчало, что встреча должна состояться в присутствии двора, что мешает ей полностью отдаться счастью. Только дважды на протяжении двадцати трех лет гармония этого брака слегка омрачалась недоразумениями. В первый раз это произошло, когда до царствующей четы дошли сплетни, будто красавец князь Орлов не безразличен царице. Некоторые в дворцовых кругах готовы были заподозрить в грехе любого, и то обстоятельство, что генерал Орлов почти каждый вечер проводил в покоях царствующей четы, где он часами играл с царем в бильярд, давало почву слухам. Даже после того как Орлов из-за болезни легких вдруг уехал в Египет и вскоре умер, находились люди, дурно толковавшие эти события спустя годы.

Но если царь никогда всерьез не сомневался в верности своей жены, то царица однажды по-настоящему приревновала его к своей подруге Анне и была обижена в своих святых супружеских правах. Анна Вырубова была достаточно честна и наивна, чтобы однажды покаяться, что в ней против ее воли появилось нежное чувство к царю; этого признания, каким бы невинным оно ни было по своей сути, хватило, чтобы легко возбудимая Александра какое-то время сердилась на свою подругу и даже в письмах к родным очень неблагосклонно отзывалась о «предательнице».

Никогда, даже во время тех мимолетных недоразумений, с уст супругов не срывалось ни одного недовольного слова; оба были постоянно исполнены нежнейшего внимания друг к другу и избегали обижать друг друга даже взглядом. С самого начала их супружеской жизни и до трагического совместного конца Николая и Александры манера их взаимоотношений напоминала поведение новобрачных, их обоюдная любовь никогда нисколько не ослабевала. Яснее всего это, по-видимому, ничем не омраченное семейное счастье видно из дневников царя, в которые Николай привык каждый вечер записывать пережитое. Эти страницы рассказывают о чудесных тихих часах, о радостях семейного круга, о благодарности, о возникшем из этого союза «полном и безграничном счастье». С самого начала молодая царская чета выбрала самые простые, скромные апартаменты, потому что оба не любили пышное великолепие парадных залов. После их первого совместного приезда в Царское Село Екатерининский дворец им особенно полюбился, и вскоре они переселились туда, сделали там свою резиденцию. Они занимали несколько комнат, где вечерами сидели рядом, играли с детьми, листали иллюстрированные книги, журналы, фотоальбомы. И каждый раз, когда государственные обязанности задерживали его дольше обычного вдали от супруги, Николай с гордостью отмечает:

«Жаль, что дела занимают так много времени, я бы так охотно был рядом с ней!»

«Днем я снова должен был выслушивать доклады, но после обеда пошел к Алисе в сад. Мы не можем переносить разлуку!»

«Так как я утром был занят, я до завтрака вообще не видел дорогую Алике. Но после обеда мы снова поехали в Павловск и любовались чудесным заходом солнца. Вечером, после чая, я довольно долго читал ей вслух».

«Я принимал Дурново, Фредерикса, Рихтера и Авелона. Потом я поехал в Академию наук, где состоялось торжественное ежегодное собрание. Оно было неинтересно, длилось менее часа, так что в два часа я снова был дома. Мы с моей милой маленькой женой отправились на острова гулять, вечер был чудесным, и поездка очень приятной. Только в половине двенадцатого ночи мы приехали домой».

Александра в первые годы после свадьбы имела обыкновение вставлять в царские записи замечания. Фразы, чаще всего по-английски, заверения в любви, переполненные нежностью и глубокой симпатией.

«Сегодня у меня было много свободного времени, – пишет царь, – потому что не нужно было почти читать доклады. Мы позавтракали и пообедали одни. Не могу описать, как счастливо проходит жизнь вдвоем в прекрасном Царском!» Рядом замечание царицы по-английски: «Твоя маленькая жена обожает тебя!»

«Мое блаженство безгранично, – отмечает царь в другом месте. – Очень неохотно я покидаю Царское, ставшее нам обоим таким дорогим. Здесь мы были вдвоем сразу после свадьбы и жили совершенно безмятежно». А царица добавляет: «Я никогда бы не подумала, что на земле может существовать такое безоблачное счастье и такое взаимопонимание двух людей. Я люблю тебя, и в этих трех словах вся моя жизнь».

Обычно царь в своих записях очень поверхностно касается государственных дел, более подробно останавливаясь на счастливых часах жизни в семье. За кратким перечислением приемов часто следует такое восклицание: «С Алике я неописуемо счастлив!»

«Несказанно приятно целый день и всю ночь быть рядом друг с другом, чтобы никто не мешал. Мы ужинали вдвоем в угловой комнате и рано ушли спать».

«От всего сердца я ежедневно благодарю Бога за счастье, что выпало на мою долю. Большего и прекраснейшего блаженства не может желать ни один человек на земле!»

Если Александра не была у супруга и не сидела с Анной Вырубовой в своем будуаре, то ее можно было, конечно же, найти у детей. Ее материнская забота была так велика, с такой неохотой покидала она детскую, что часто даже принимала там деловых посетителей.

Однажды начальнику дворцовой канцелярии надо было срочно с ней переговорить и представить некоторые бумаги на подпись; царица приняла его, держа на руках малолетнюю великую княжну Ольгу и качая одновременно колыбель с новорожденной Татьяной.

И когда наконец после долгих бесплодных ожиданий на свет появился сын, Александра посвятила себя уходу за ним с еще большей энергией, чем за другими детьми. Хотя в лице Вишняковой она нашла превосходную и абсолютно надежную няню для маленького Алексея, а в детских Царскосельского дворца были заняты и другие воспитательницы, тем не менее царица старалась все делать сама: купала, одевала ребенка, ухаживала за своим сыночком, учила его произносить первые слова и часами играла с ним.

Позднее, когда дети постепенно подрастали, Александра сама взялась за их обучение, сидела вместе с ними, склонившись над тетрадями и книгами, помогала решать заданные домашним учителем задачи и подготовила их к занятиям с фрейлейн Шнайдер, мистером Гиббсом и месье Жильяром. С дочерьми она занималась рукоделием, пока они еще были маленькими, шила платья для их кукол, а позднее усердно помогала им в подготовке к маленьким домашним торжествам.

Царь тоже любил играть с детьми, он проводил много времени в их обществе. Он велел оборудовать для развлечения малышей один из больших мраморных залов Царскосельского дворца и построил там длинную паркетную катальную горку с шелковой драпировкой. Здесь Николай забавлялся вместе со своими дочерьми даже в дни тяжелых политических беспорядков почти каждый день, иногда по два часа – съезжал вместе с детьми по гладкому деревянному желобу.

День государя начинался чаще всего с приятной прогулки после первого завтрака, после чего следовали ежедневные приемы. Вообще царь редко принимал министров лично, чаще просил докладывать письменно. Но почти ежедневно появлялись какие-нибудь чиновники или военные, просившие аудиенции, и отказать им в приеме царь не мог. Эти приемы очень утомляли его, и он был рад, когда наступало время второго завтрака в обществе царицы и дежурного офицера. Затем обычно следовала длительная прогулка по Царскосельскому парку, чаще с Алике, иногда и со старшими дочерьми. В этом случае они собирали цветы и располагались на траве. За обедом обычно следовали поездки в карете или на моторной лодке, иногда царь брал ружье и стрелял ворон, пока не наступало время всей семьей пить чай. Потом снова была работа, так как царю нужно было в течение нескольких часов просмотреть и разобрать бумаги, нагроможденные на столе.

В восемь часов вечера был ужин. В девять часов царица поднималась в комнату наследника для свершения с ним вечерней молитвы. Затем она спускалась вниз и, пока царь еще какое-то время проводил в рабочем кабинете, играла в четыре руки с Анной, обычно симфонии Бетховена или Чайковского. Иногда, заслышав звуки музыки, осторожно ступая на цыпочках, царь приходил послушать. Молча стоял он позади игравших, и его присутствие выдавал только тонкий запах духов. Если ему не нужно было заниматься государственными делами, он охотно садился в комнате супруги и читал вслух ей и Анне Толстого, Тургенева, Достоевского, Гоголя, Чехова, пока, наконец, около двенадцати часов еще раз не сервировали чай, а затем царская чета отправлялась на покой.

Пребывание в Царском Селе прерывалось путешествиями обычно только два раза в год. Зимой царская семья уезжала на несколько недель в Крым, в прекрасный дворец в Ливадии, а летом обычно ездили в Финские шхеры. В таких путешествиях их жизнь протекала еще спокойнее, чем обычно, так как не было приемов и государственных дел и царь мог полностью посвятить себя семье.

В Ливадии день был наполнен прогулками по уединенным тропинкам. Царь умело скрывал, что Ливадия соединяется железной дорогой с остальным миром, потому что хотел, чтобы ничто не тревожило тихую идиллию этого чудесного уголка. Среди заросших холмов и горных склонов поднимался сверкающий белый дворец, с которого открывалась чудесная перспектива на темно-синее море и покрытые снегом горные вершины. Ранним утром царская семья, захватив съестные припасы, отправлялась в путь и совершала продолжительные, иногда на целый день, прогулки. Там на костерке жарили собственноручно собранные грибы, и царская чета вместе с детьми весь день наслаждалась восхитительной праздностью.

В другой раз предпринимались дальние прогулки верхом или купание в море. Царь любил все виды физических упражнений, он был блестящим гребцом, ходоком, пловцом, велосипедистом и теннисистом. Теннис принадлежал к самым любимым его занятиям, и он занимался им с истинной страстью. Многие часы ежедневно он мог проводить на корте и вкладывал в игру столько усердия, как будто для него это было самым важным делом.

Проигранная партия могла сильно расстроить его, так что его партнерши, особенно Анна Вырубова, попадали в поистине неловкую ситуацию. Он не любил, когда во время игры велись разговоры, так как всегда был слишком захвачен игрой. Царь также очень любил охоту, в его дневниках самым подробным образом описывалась охота, количество убитых животных.

Так же спокойно, как и в Крыму, протекало их пребывание в финских шхерах. Царская яхта «Штандарт» рассекала воды залива и попадала в лабиринт маленьких безлюдных островов, здесь жизнь также складывалась из ежедневных прогулок в лес, катания на лодке и плавания. Члены семьи бродили по восхитительно заросшим камышами островам, устраивали пикники на открытом воздухе среди зелени, лазали по скалам и собирали разные ягоды. Иногда дети играли с матросами, взятыми для этой цели. Позднее, когда великие княжны превратились в молодых девушек, между ними и элегантными офицерами гарнизона завязывались маленькие и безобидные флирты, за которыми царь наблюдал, добродушно улыбаясь, чем невольно поддразнивал девушек. Вечером все собирались на палубе за столом, царь покуривал сигару и рассказывал о своей юности или обсуждал события дня. Пребывая в счастливом настроении, он однажды заметил, что чувствует, как все присутствующие объединились в одну большую семью.

Только дважды в неделю мирное течение жизни нарушалось фельдъегерем, который передавал царю пакет с важными, требующими срочного решения бумагами. Тогда государю приходилось проводить день-два за письменным столом, пока государственные дела не были закончены и царь не мог вернуться к своим.

Так текла жизнь царской четы год за годом, спокойно и счастливо, было ли это в Царском Селе или в Ливадии, или в Финских шхерах. После свержения самодержавия, когда царь должен был вместе с семьей покинуть дворец в Царском Селе, Александра писала подруге:

«Моя дорогая, несказанно тяжело прощаться с прежде таким шумным, а теперь опустевшим домом, с нашим гнездышком, в котором мы прожили двадцать три счастливых года!»

И позднее, в Тобольске, перед лицом неизвестной и опасной судьбы единственным утешением царской семьи, почти единственной темой бесед, были воспоминания о бесконечно счастливых днях совместной жизни.

«Прошлого не вернуть, – пишет из Тобольска царица Анне Вырубовой, – но я благодарю Бога за все, что было, за чудесные воспоминания, которых у меня никто не может отнять».

Может быть, на всей большой русской земле не было второй такой женщины, более благодарной своей судьбе, считавшей тихую, почти обывательскую жизнь величайшим счастьем. Прежнее существование в узком кругу супруга, детей и единственной преданной подруги Анны было для нее «самым большим счастьем на земле».

* * * *

И тем не менее в те «двадцать три года» безоблачного счастья над головами уединившейся в любви царской четы постепенно сгущались тучи, назревала страшная трагедия. В то время как царь нетерпеливо ждал конца скучных приемов и докладов, чтобы поспешить в объятия любимой Алике, пока он под радостный детский смех скатывался с горки или собирал в лесу грибы, либо вечером на палубе яхты вел милые семейные беседы о незначительных событиях дня, пока он играл в теннис, катался на лодке, охотился, медленно, но неотвратимо готовилась трагическая судьба этой семьи и одновременно несчастье всей Российской империи. С самого начала это «солнечное счастье», словно чума, несло в себе неизбежную катастрофу.

Даже их любовь, эта скрытая от света жизнь друг для друга, была обречена темным роком; никогда призрак разрушения, гибели не появлялся так близко, как перед этой тихой, ничем не примечательной супружеской идиллией. Возможно, как раз эта полная «беззаботность» сама по себе была несчастьем, вероятно, страшная судьба вела свою игру, обманчиво скрывая гибель под маской счастья.

Но и государство этой доверчивой царственной четы уже давно медленно, но верно двигалось навстречу своему крушению, и беда таилась в самой сущности этого государства, в душе, в образе жизни и настроении народа еще до восшествия Николая на престол. Этот страшный рок, следуя железному закону, должен был воплотиться в трагической судьбе последних Романовых и одновременно в крахе России.

Обывательская «семейная идиллия» в Царском Селе была охвачена с первого часа и до страшного конца непрерывной цепью роковых неудач, войной, опасностью, болезнями, смертью и катастрофами. В кажущейся беззаботности всех этих людей постоянно присутствовал мучительный и беспокойный страх: с ранней юности постоянная боязнь новых угроз, опасностей и ударов судьбы повергала обоих в глубокое уныние. Царь, с давних пор склонный к суевериям, с самого вступления на престол мучился странными предчувствиями: ничто, предпринятое им, не может увенчаться успехом, потому что он появился на свет в день великомученика Глеба. Кроме того, за столетие до этого святой чудотворец и ясновидец Серафим Саровский объявил, что в правление царя в начале двадцатого века империю ждут страшные испытания: нужда, война и восстания. Царь Николай верил в это предсказание и к любому делу относился со страхом, недоверием и сомнением.

Уже в ранней молодости некоторые события подтверждали эту веру в неотвратимость судьбы; разве не было его детство омрачено ужасным концом деда, царя Александра Второго, которого разорвала бомба. После этого убийства царем стал отец Николая, а он сам – царевичем, так что уже его вступление в право наследования стояло под знаком кровавого преступления.

Когда наследнику, казалось, улыбнулось счастье в любви, оно сразу же было омрачено всякими неприятностями: молодая принцесса Алике фон Гессен, женитьба на которой была самым сокровенным его желанием, с первого взгляда не понравилась его матери, и императрица делала все возможное, чтобы разорвать помолвку. Только через четыре года после посещения принцессой России, перед лицом умирающего царя, это сопротивление угасло, и Алике была приглашена в Крымский дворец, где тяжело больной Александр Третий принял ее по всей форме как невестку и наследницу престола. Но у молодой пары не было времени порадоваться своему счастью: внезапно скончался Александр Третий, и бракосочетание молодого царя совпало с трауром по отцу. Последние недели перед свадьбой проходили в удручающей атмосфере дома: в покоях юной пары принял смерть старый император. Потом молодые ехали с гробом покойного государя через всю Россию, от одного траурного богослужения к другому.

«У меня была долгая беседа с дядей Владимиром, – записал тогда царь у себя в дневнике, – должно ли происходить мое венчание после погребения публично или частным образом. После чего пришел фельдъегерь, и я до вечера занимался делами. После траурной службы я поехал с Алике на прогулку, но в полседьмого началась печальная церемония, и тело покойного отца было перенесено в большую церковь; казаки несли гроб на носилках. Уже в третий раз пришлось мне присутствовать при траурном богослужении в этой церкви. Когда мы вернулись в пустой дом, мы были совершенно без сил. Бог послал нам всем тяжкие испытания!»

Затем началось долгое путешествие, во время которого царь на каждой отдельной станции описывал мрачные церемонии:

«Мы остановились в Борках и Харькове, где состоялись поминки…»

«В Москве мы вынесли гроб из поезда и поставили на катафалк. По дороге в Кремль десятки раз останавливались, потому что из каждой церкви доносилось траурное песнопение. Гроб был выставлен в Архангельском соборе, после траурной службы я помолился перед святыми мощами в Успенском соборе и в Чудовом монастыре…»

«На станции Обухово мы снова сели в специальный поезд и в десять часов прибыли в Петербург. Встреча с родными была очень тяжела, погода была пасмурная, и все таяло…»

«Во второй раз я должен был сегодня пережить печаль и скорбь, выпавшие на нашу долю 20 октября. В половине одиннадцатого началось богослужение, проводимое архиепископом, после чего дорогой, незабвенный отец был подготовлен к погребению».

«Это было моим вступлением в Россию, – рассказывала позднее Алике. – Наше бракосочетание показалось мне продолжением заупокойной мессы, с той разницей, что на мне вместо черного теперь было белое платье!»

Молодая царица с самого начала своего пребывания в России была нелюбимой, презираемой иностранкой. Начиная со старой государыни Марии Федоровны, в дворцовом окружении распространялось дурное отношение к «немке», и всеобщая холодность сохранилась даже после того, как Алике фон Гессен стала государыней российской. Несмотря на то что она постоянно стремилась сделать все возможное, чтобы завоевать симпатии свекрови и двора, каждая ее попытка разбивалась о предвзятое неблагоприятное мнение и о ее собственную робость и беспомощность.

«Молодой государь, – рассказывает она сама, – был слишком занят происходящим, чтобы посвятить себя мне, и я не знала, куда деться от смущения, одиночества и массы свалившихся на меня впечатлений».

Вскоре наряду со двором молодой царствующей четы образовался другой – вокруг государыни-матери, и оттуда шло недоброжелательство к Александре Федоровне. Пожилые придворные дамы, во главе с княгиней Оболенской и графиней Воронцовой, постоянно находили недостатки в поведении юной царицы, распространяли о ней все новые и новые сплетни и делали все возможное, чтобы испортить жизнь молодой и беспомощной женщины.

В ее письмах той поры часто звучат жалобы на одиночество:

«Я чувствую себя совсем одинокой, я в отчаянии…»

Однажды, когда царица выехала с одной из придворных дам, к их карете подошел нищий с протянутой рукой, она дала ему милостыню, и тот благодарно улыбнулся. «Это первая улыбка, которую я увидела в России», – грустно заметила царица своей спутнице.

От холода окружавшего ее двора молодая женщина спасалась там, где могла чувствовать себя защищенной и счастливой, у супруга, у их скромного очага. Но и там ей было отказано в безмятежном спокойном счастье, более того, здесь она ощущала свою глубочайшую боль: царь страстно желал сына, империя ждала наследника, но царица рожала только дочерей. Со все возраставшей озабоченностью выносила она невысказанные упреки свекрови, ее окружения, да и всей страны, что будто она не способна выполнить свои обязанности. И только во время русско-японской войны произошло долгожданное событие: 30 июля 1904 года Александра родила сына. Невыразимо счастливый царь записал в этот день в дневнике:

«Незабываемый, великий день, в который нам выпала милость Божия. В четверть второго Алике произвела на свет сына, получившего в молитве имя Алексей. Еще днем я получил от Коковцева сообщение и принял раненого артиллерийского офицера Клепикова и потом пошел к Алике, чтобы вместе с ней позавтракать. Через полчаса произошло радостное событие. У меня нет слов, чтобы как следует поблагодарить Господа за это утешение в тяжких наших испытаниях. Дорогая Алике чувствовала себя очень хорошо; в пять часов я с детьми поехал на торжественное богослужение, где собралась вся семья…»

С этого момента и радости, и заботы, связанные с малолетним сыном, наполнили жизнь родителей; наследник превратился в прелестного, милого мальчика со светлыми вьющимися волосами, вызывавшего восхищение царской четы и окружения. В упоении родительским счастьем наблюдали они за его первыми движениями, шагами и играми, слушали его первые неправильные слова.

Но вскоре, к своему ужасу, родители узнали, что «единственное сокровище», как обычно царь называл сына в своем дневнике, этот весело улыбающийся малыш носит в себе зародыш тяжелой и неизлечимой болезни. Любое неосторожное движение могло повлечь за собой смерть, так как долгожданный, а после появления на свет боготворимый, маленький Алексей страдал гемофилией, страшной «болезнью крови», при которой любая, даже самая маленькая ранка могла стать смертельной. Как только он ударялся обо что-то ногой или рукой, в месте ушиба моментально образовывалось внутреннее кровоизлияние с синяком и сильными болями; так жизнь окруженного заботами малыша с самого начала превратилась в череду непрерывных мучений, в источник постоянного страха для его близких.