355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Редьярд Джозеф Киплинг » От моря до моря » Текст книги (страница 12)
От моря до моря
  • Текст добавлен: 25 сентября 2016, 23:37

Текст книги "От моря до моря"


Автор книги: Редьярд Джозеф Киплинг


Жанр:

   

Прочая проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Насколько я понял гида, намеренное нарушение идентичного расположения рисунка на столбах служило как бы жертвой, которую Великий художник принес богам, ревниво относящимся к искусству людей. В остальном он был волен поступать, как ему нравилось (а творил он, как сам бог): с лакированным деревом, эмалью и инкрустациями, резьбой, бронзой и чеканкой. Отчитываясь за работу перед богами, художник уберегся от гнева судей, указал им на столбы, украшенные трилистником, доказав тем самым, что он обыкновенный смертный и не претендует на большее. Говорят, что художник не оставил после себя ни чертежей, ни описаний храмов Никко. За это дело мог бы взяться немец, но ему не хватит вдохновения, а француз не достигнет необходимой точности.

Я припоминаю, что проходил через дверь, петли которой были из клуазонне, перемычка – из золота, косяки – из красного лака, панели – из лака черепахового цвета, а бронзовые скобы сплошь покрывала резьба. Эта дверь вела в полутемный зал, где на голубом потолке, изрыгая пламя, резвилась сотня драконов. В этом сумраке, бесшумно ступая ногами, двигался какой-то жрец. Он показал мне пузатый фонарь в четыре фута высотой, который когда-то очень давно прислали в подарок храму голландские купцы. Потолок в этом зале поддерживали столбы, покрытые красным лаком, словно присыпанным золотой пудрой. На одной из опор покоилась лакированная стрелка свода шести дюймов толщиной, которая была покрыта то ли резьбой, то ли горельефами. Лак застыл, сделавшись тверже хрусталя.

Ступени храма покрывал черный лак, а рамы скользящих ширм – красный. На создание этого чуда не пожалели сотни и сотни тысяч рупий, но не это произвело на меня впечатление. Я захотел узнать, кто были те люди, которые (когда криптомерии были еще молодыми деревцами) провели всю свою жизнь в нише или в углу храма, украшая их, а когда умирали, то завещали своим сыновьям продолжать начатое, хотя ни отец, ни его сын не надеялись увидеть работу завершенной. Я задал этот вопрос гиду, а тот ткнул меня носом в хитросплетение даймё и сегунов, то есть сообщил сведения из путеводителя.

И все же я постиг замысел Строителя. Он сказал так: "Давайте построим в Соборе кроваво-красные часовни". Итак, триста лет назад они поставили Собор, предвидя, что его опорами будут служить стволы деревьев, а крышей само небо.

Каждый храм окружала небольшая армия бесценных каменных или бронзовых фонарей со знаком трех листьев, что является гербом даймё. Фонари эти позеленели от старости, покрылись лишаями и совсем не освещали красноватые сумерки. Внизу, у священного моста, мне казалось, что красное – цвет радости. На склоне холма, под сенью деревьев и карнизов храма, я понял, что это отсвет печали. Ведь убив нищего, Повелитель и не думал смеяться. Ему стало грустно, и он сказал: "Искусство есть искусство, оно требует любых жертв. Унесите труп и молитесь за обнажившуюся душу".

Лишь однажды в одном из двориков храма природа словно осмелилась восстать против замысла, выполненного на склоне холма: какое-то лесное дерево, на которое не произвели впечатления криптомерии, расплескало поток нежно-розовых цветов у стены. Оно напоминало ребенка, смеющегося над непонятным ему шедевром.

– Видите того кота? – спросил гид, указав на пузатую кису, изображенную над дверью. – Спящий кот. Художник нарисовал его левой рукой. Это наша гордость.

– И ему позволили остаться левшой после этого?

– О да. Он всегда был левшой.

Художники, кажется, тоже одержимы нежностью, которую все японцы питают к детям. Любой гид проводит вас полюбоваться этим спящим котом, но вы не ходите: он дурно исполнен.

Спускаясь с холма, я узнал, что зимой Никко скрывается под слоем снега фута в два толщиной. Когда я пытался представить себе, как выглядит броское красное, белое и темно-зеленое (тона Никко) под лучами зимнего солнца, навстречу мне попался профессор, бормочущий слова восхищения.

– Где ты был? Что видел? – спросил он.

– Был кое-где. Собрал несколько впечатлений, до которых никому нет дела, кроме их владельца.

– Значит ли это, что ты собираешься "ныть" в защиту народа Индии? спросил профессор.

Его намек вызвал во мне такое отвращение, что в тот же день я оставил этот город, хотя гид предупредил, что половина достопримечательностей осталась неосмотренной.

– Тут есть озеро, – сказал он, – есть горы. Вы должны идти посмотреть.

– Я возвращаюсь в Токио, чтобы изучать жизнь современной Японии. Эта местность раздражает меня, я ничего здесь не понимаю.

– Все ж, я – хороший гид в Иокогаме, – ответил он.

Глава XIX

рассказывает, как я грубо оклеветал японскую армию и редактировал "Сивил

энд милитари газетт"*, которая ни в коей мере не заслуживает доверия

И сказал князь: "Да будет кавалерия!" – и

стала кавалерия. Тогда он сказал: "Да будет

она медленной!" – и всадники стали медленными,

чертовски медленными, и он назвал

их – Японская императорская конница.

Я знаю, что не прав. Мне следовало бы пошуметь под дверью дипломатической миссии ради пропуска в императорский дворец, надо бы походить по Токио и познакомиться с лидерами Либеральной и Демократической партий. Есть многое, чего я не сделал, но, как бы там ни было, прохладным утром под окном запели трубы и я услышал мерный топот вооруженных людей. Плац находился в двух шагах от отеля, а императорские войска следовали на парад. Станете ли вы после этого забивать себе голову политикой или храмами? Я побежал вслед за солдатами.

Получить подробную информацию о японской армии довольно трудно. В настоящее время она, кажется, переживает длительную агонию реорганизации. Ее численность, насколько можно понять, составляет сто семьдесят тысяч человек. Каждый обязан отслужить три года*, однако уплата ста долларов сокращает срок службы по меньшей мере на год. Так сказал человек, который сам прошел через эту мельницу; он завершил свою информацию словами: "Английская армия – нет польза. Только флот хорошо. Видел двести английская армия. Нет польза".

На плац вывели роту пехоты и эскадрон, краткости ради скажем, необученной кавалерии. Первые занимались обыкновенными перестроениями в сомкнутом строю, вторые подвергались разнообразным и необычным испытаниям. Перед первыми я снимаю шляпу, на вторых, как ни стыдно признаться в этом, презрительно указываю пальцем. Однако постараюсь описать то, что увидел. Сходство японских пехотинцев с гурками усиливается, когда видишь их скопом. Благодаря системе всеобщей воинской повинности качество рекрутов заметно колеблется. Я заметил десятки людей в очках, и назвать их солдатами было бы низкой лестью. Надеюсь, они служили в медицинских или интендантских частях. Одновременно я насчитал несколько дюжин невысоких молодцов с бычьими шеями, объемистой грудной клеткой и узкими бедрами. Те держались прямо и вполне устраивали полковника, который командовал ими.

Солдаты, которых вывели на токийский плац, служили в 4-м либо в 9-м полку. Они упражнялись, не снимая ранцев из коровьей кожи, но не думаю, чтобы те были чем-то загружены. Полная выкладка, подобная той, которую я наблюдал у часового в Замке Осаки, вероятно, была бы намного весомее. Очкастые, низкорослые даже для Японии офицеры с головами, втянутыми в плечи, представляли из себя самый жалкий сброд, который можно собрать в этой стране. Они выкрикивали слова команд писклявыми голосами; им приходилось трусить рядом со своими людьми, чтобы не отстать от них. Японский солдат марширует широким шагом гурки, а на бегу, когда пускается легким скоком рикши, складывается почти пополам. В течение трех часов, пока я наблюдал за ними, пехотинцы сохраняли ротное построение и лишь однажды, взяв винтовки на плечо, перестроились в колонну по двое. Они держали ногу и соблюдали интервал не хуже наших туземных полков, однако заходили плечом вперед довольно беспорядочно, а офицеры не обращали на это внимания. Опираясь на небольшой собственный опыт, могу сказать, что их строевая подготовка скорее напоминала континентальную, чем нашу. Как и на наших плацах, слова команд звучали здесь также восхитительно неразборчиво; офицеры каждой полуроты то и дело покрикивали на людей, они даже замахивались на них саблями, однако как-то не по-военному. Точность движения колонны была выше всяких похвал. Пехотинцы наслаждались непрерывной муштровкой три часа, и в редкие минуты отдыха, когда принимали положение "вольно", чтобы перевести дух, я внимательно осматривал их ряды, так как стойка "вольно" говорит многое о солдате, уже утратившем утренний лоск. Они стояли действительно вольно, иначе это не назовешь, но ни одна рука не потянулась, чтобы одернуть обмундирование, застегнуть пуговицу или поправить обувь. Когда позже они упали в положение "с колена", как ни странно по-прежнему сохраняя ротное построение, я постиг тайну штыка-ножа, которая так сильно занимала меня. Штыки коснулись земли, и я ожидал, что солдат подкинет в воздух, однако этого не случилось. Все же заметно, что военные власти скорее привязывают людей к штыкам, чем наоборот. При движении беглым шагом никто не хватался рукой за патронташ, не пытался поддерживать штык, что ежедневно наблюдается во время стрелковых упражнений на стрельбищах в Индии. Они бежали так же чисто, как наши гурки.

Конечно, не по-христиански так думать, но очень хотелось бы увидеть эту роту под огнем равного ей количества нашей туземной пехоты, чтобы узнать, чего она стоит на самом деле. Если японцы стойки в бою (а в прошлом не слишком многое указывает на обратное), тогда, должно быть, представляют из себя первоклассного противника. Под командованием британских офицеров (вместо этих образчиков из анатомички, которыми они располагают в настоящее время), вооруженные винтовкой улучшенного образца, они не уступили бы любым войскам, сформированным восточнее Суэца. Конечно, я говорю только о тех разворотливых людях, которых видел. Самая невыгодная сторона всеобщей воинской повинности в том, что приходится "заметать" массу граждан четвертого, а то и пятого сорта, которые хотя и способны носить оружие, но причиняют солидный ущерб моральному состоянию и выправке полка благодаря своим вполне простительным недостаткам. На марше японские солдаты и не думают идти в ногу, они подвязывают к портупее всевозможные вещи, волокут узлы, сутулятся и пачкают обмундирование.

Такова беглая оценка японской пехоты. Кавалеристы устроили пикник на другом конце плаца. Они заезжали кругами вправо и влево по отделениям, пытались проделать то же самое повзводно и так далее. Хочется верить, что джентльмены, за действиями которых я наблюдал, были новобранцами. Однако все кавалеристы были при оружии, а их офицеры не умнее своих подчиненных. Добрая половина кавалеристов вырядились в белые нестроевые куртки, плоские фуражки и полусапоги с низкими голенищами из коричневой кожи, с короткими охотничьими шпорами на черных ремешках. Их вооружение составляли карабины, заброшенные за спину, и палаши. Мартингалы* отсутствовали, только подперсья* и подхвостник. Огромное, тяжелое седло с единственной подпругой поверх двух потников завершали экипировку, от которой пыталась освободиться лошадь (сплошная грива и хвост). Если запихать двухфунтовый мундштук и трензель* в небольшой рот японской лошади, можно понять, как она оскорбится. Когда всадники заворачивают лошадей (чем и занимались мои друзья), натянув на руки белые шерстяные перчатки, им очень трудно держать поводья как положено. Если всадник, сидящий чуть ли не на шее лошади, хватается за повод обеими руками и держит костяшки пальцев на одном уровне с ушами животного, когда стременные ремни подтянуты до предела, шансы лошади сбросить с себя седока сильно возрастают. Даже во сне я не видел такой верховой езды. Вы помните картинку из "Алисы в стране чудес", когда Алиса (еще до того, как она познакомилась со Львом и Единорогом) повстречалась в лесу с вооруженными людьми? Я вспомнил последних, а также Белого Рыцаря (персонаж того же произведения) и громко рассмеялся. Здесь передо мной были превосходные, горячие, упрямые, словно козлы, кони. Учитывая вес этих коней и японских всадников, из тех и других, вместе взятых, скорее можно сформировать совершенную конную пехоту, а нация слепых подражателей пыталась превратить их в тяжелую кавалерию. Пока лошадок заставляли трусить по кругу, они не противились, однако, когда дело дошло до рубки, заупрямились. Я подвинулся ближе к отделению, кавалеристы которого, вооружившись длинными деревянными саблями, прилежно рубили "турецкую голову". Лошадь пускалась вскачь легким галопом, а всадник, схватив в одну руку поводья, другой, словно копье, держал саблю. Затем лошадь делала скачок в сторону и начинала описывать круги вокруг столба. Я не видел, чтобы всадники давили коленом или пришпоривали, дабы заставить лошадь понять, что от нее требуется. Наездник попросту полосовал шпорами бока несчастного животного от плеч до крестца и потрясал скобяными изделиями на его губах. Не имея возможности стать на дыбы, лягаться или брыкаться, лошадь тут же сбрасывала с себя злого демона, который немедленно оказывался на земле. Такое случилось трижды. Слово "падение" было бы слишком почетным для описания этой катастрофы. Всадники демонстрировали чудовищное неумение сидеть на лошади (плюс шерстяные перчатки, езда с помощью одних рук и рыхлая, словно стог сена, экипировка). Нередко лошадь наезжала на столб, и тогда кавалерист наносил косой удар по "турецкой голове", при этом он едва не вылетал из своего не в меру обширного седла. Такое случалось много раз.

Не покривив душой, могу сказать, что японские военные лошади охотно покидают строй, что недопустимо в английской кавалерии. Однако, как мне представляется, виновато скорее своенравие животных, чем неквалифицированная выездка. Раза два эта кавалерия бросалась ужасным галопом в атаку. Когда всадники хотели сдержать лошадей, то откидывались в седле назад, тянули за поводья – лошади упирались головой в землю, и... пиши пропало. Потом они "атаковали" меня, но я проявил снисходительность, воздержавшись от того, чтобы опустошить половину седел, хотя это можно было наверняка сделать, резко выбросив вперед руку с выкриком "Хи!". Однако печальнее всего выглядела та болезненная добросовестность, которую проявляли участники этого циркового представления. Они были обязаны превратиться в кавалерию, хотя не имели понятия о выездке, и все, что бы ни проделывали, было неправильно, но, несмотря на это, их "крысы" должны стать кавалерийскими лошадьми. Почему бы не осуществиться этому? На лицах кавалеристов было написано трогательное и жалкое изумление, и мне захотелось взять одного из них на руки, чтобы объяснить кое-что, например как пользоваться уздой и всю тщетность попыток "висеть на шпорах"... Когда закончился парад и войска перешли на иноходь, само провидение послало через плац по диагонали какого-то крупного, костистого мужчину верхом на взмыленной длинноногой рыжей американской лошади, идущей галопом. Зверь всхрапывал и, распустив хвост, словно стяг на ветру, буквально летел над плацем, а всадник, опустив одну руку, спокойно покачивался в седле. И лошадь, и этот всадник словно свели потуги кавалеристов к нулю. Действительно, должен же кто-то подсказать микадо, что японская лошадка никогда не станет драгунским конем.

Если случайности и переменчивость военной судьбы сведут вас с японскими войсками в бою, обойдитесь помягче с их кавалерией. Она не причинит никакого вреда. Положите несколько петард под ноги их лошадям, а потом снарядите команду подобрать останки. Однако при встрече с японской пехотой, ведомой офицером с континента, открывайте беглый огонь, и как можно раньше, с самой большой дистанции. Эти дурные человечки умеют слишком многое.

Окончательно определив военные способности этой нации на примере двух сотен людей, выбранных наугад, подобно тому как проделал ранее мой японский друг, который оценил нас в начале этого письма, я посвятил себя изучению Токио.

Устал от храмов. Их монотонное великолепие вызывает головную боль. Вы тоже устанете от храмов, если только не являетесь художником, но в таком случае опротивите самому себе. Одни говорят, что Токио не уступает по площади Лондону, другие – что город достигает не больше десяти миль в длину и восьми в ширину. Есть много способов разрешения этой задачи. Я отыскал чайный домик в саду на зеленом плато и забрался туда по пролетам лестниц, где на каждой ступеньке улыбалась хорошенькая девушка. С этой высоты я взглянул на город и увидел сплошные крыши – перспектива была отмечена бесчисленными фабричными трубами, – затем прогулялся несколько миль и нашел парк на другой возвышенности, где было еще больше прелестных девушек. Я снова посмотрел на город – он тянулся уже в другом направлении и снова – насколько хватало глаз. Если считать, что при ясной погоде дальность видимого горизонта – восемнадцать миль, получается, что ширина Токио – тридцать шесть миль, хотя нескольких миль я мог и недосчитаться.

Жизнь била ключом во всех кварталах. Вдоль главных артерий города миля за милей бежали двойные трамвайные линии; у вокзалов рядами стояли омнибусы; на улицах "Компани женераль дё омнибю дё Токьо" демонстрировала свои красные и позолоченные вагоны. Трамваи были переполнены, общественные и частные омнибусы тоже, кроме того, улицы кишели рикшами. От берега моря до тенистого зеленого парка и далее, до самого горизонта, терявшегося в дымке, земля словно кипела людьми.

Здесь без труда наблюдалось, насколько западная цивилизация растлила японцев. Каждый десятый с головы до ног был одет по-европейски. Странная раса! Она пародирует любой тип людей, характерный для крупного английского города. Вот толстый самодовольный купец с бакенбардами бараньей котлеткой; кроткий длинноволосый профессор естественных наук в мешковатой одежде; школьник в итонской куртке и черных суконных брюках; молодой клерк во фланелевой теннисной рубашке – член клэпхемского атлетического клуба; мастеровой в сильно поношенном твиде; юрист с цилиндром на голове, выбритой верхней губой и черной кожаной сумкой в руках; безработный моряк; приказчик. За полчаса вы встретите в Токио всех их и многих других. Если желаете объясниться с такой "имитацией", учтите, что она говорит только по-японски. Прощупайте ее – она окажется вовсе не тем, чем казалась. Я фланировал по улицам, пытаясь завязать беседу с людьми, которые больше других смахивали на англичан. Их вежливость не соответствовала одеяниям, и все же они не знали ни слова на моем родном языке. Лишь мальчуган в форме военно-морского колледжа сказал неожиданно: "Я говорить английски" – и тут же осекся. Остальные изливали на мою голову потоки японских слов. Однако вывески магазинов и товары, трамвайная линия у меня под ногами, объявления на улицах были английскими. Я бродил словно во сне. Далеко от Токио, в стороне от железной дороги, я тоже встречался с подобными людьми, одетыми на английский манер и тоже "немыми". Наверное, таких очень много в этой стране.

"Боже правый! Вот Япония, жаждущая окунуться с головой в цивилизацию, даже не зная языка, на котором можно хотя бы сносно произнести "черт побери!" Это надо изучить". Случай привел меня к зданию газетного оффиса, и я вбежал туда, требуя встречи с редактором. Он вышел ко мне, редактор "Токьо Паблик Опиньон", – молодой человек в темном сюртуке.

В других частях света отыщется немного редакторов, которые, прежде чем приступить к беседе, предложат вам чашку чаю и сигарету. Мой друг немного говорил по-английски. Его газета, хотя название печаталось по-английски, была японской. Однако он знал свое дело. Не успел я рассказать ему о своем поручении, которое состояло в приобретении всевозможной информации, как он задал вопрос: "Вы англичанин? Что вы думаете о пересмотре Американского договора?"* Появилась записная книжка, и я облился холодным потом: мы вовсе не договаривались, что я буду давать интервью.

– Очень многое, – ответил я, вспомнив блаженной памяти сэра Роджера, очень многое необходимо сказать той и другой стороне. Пересмотр Американского договора... хм... требует тщательного изучения и может быть без риска отнесен...

– Однако Япония уже стала цивилизованной...

Итак, Япония заявляет, что она стала цивилизованной страной. Насколько я мог судить, в этом-то и заключалось все дело. "Давайте покончим с идиотской системой открытых портов и паспортов для иностранцев, выезжающих внутрь страны, – вот что в действительности заявляет Япония. Предоставьте нам место в цивилизованном мире и тогда общайтесь с нами, торгуйте, пользуйтесь нашей землей. Однако подчиняйтесь нашей юрисдикции и согласитесь с нашими тарифами". Поскольку к настоящему времени одно-два европейских государства уже добились обычными способами специальных тарифов на свои товары, они не слишком-то ревностно стремятся оказаться в числе, так сказать, "обыкновенных смертных". Японская точка зрения великолепно отвечает интересам отдельных европейцев, которые мечтают проникнуть в эту страну, чтобы делать там свои деньги, однако она не устраивает европейские государства в целом и особенно – наше.

Тем не менее я не был готов к тому, чтобы мое полнейшее неведение в наболевшем вопросе оказалось в чьей-либо записной книжке, кроме моей собственной. Я принялся "глад-стонить"* в самых витиеватых выражениях. Мой друг записывал все это в манере графа Сморлторка*. Затем я атаковал его, то есть их цивилизованность. Мне пришлось говорить медленно, потому что редактор страдал привычкой записывать два моих слова одним, тем самым обращая их в нечто совершенно неожиданное.

– Вы правы, – сказал он, – мы лишь становимся цивилизованными. Но не очень быстро, и это неплохо. Мы имеем две партии: Либеральную и Радикальную; один вельможа возглавляет одну, другой – другую. Радикал говорит, что нам необходимо как можно скорее превратиться в англичан. Либерал настаивает, что не надо торопиться, поскольку нация, которая поспешно перенимает привычки других народов, подвержена деградации. Вопросы цивилизации и Американский договор занимают все наше внимание. Сейчас мы уже не горим желанием сделаться цивилизованными, как хотели того два-три года назад. Не так скоро – вот наш девиз.

Если после зрелого размышления я должен был бы согласиться с вещами, которые, возможно, не совсем понял, то и тогда тем не менее все же страстно желал бы, чтобы Япония поторопилась. Некоторое время мы сравнивали наши цивилизации, и я стал слабо протестовать против застройки улиц Токио домами явно европейского типа.

– Есть ли необходимость в отказе от вашей собственной архитектуры? сказал я.

– Ха, – выдохнул главный редактор "Токьо Паблик Опиньон". – Вы называете ее живописной. Я тоже. Подождите, пока мы не загоримся и не вспыхнем как факел. Японский дом – готовая топка с дровами. Вот почему мы считаем, что нужно строить дома по-европейски. Говорю вам – и вы должны мне поверить, – мы ничего не изменяем, не подумав прежде. И мы вовсе не любопытны, как дети, хотя некоторые утверждают это. Прошло то время, когда мы, можно сказать, хватались за любые вещи, а потом отбрасывали их в сторону. Понимаете?

– В таком случае, где вы подобрали свою конституцию?

Я не знал, куда заведет вопрос, однако надо же было казаться мудрецом. Первое, с чем японец обращается к англичанину в железнодорожном вагоне: "У вас есть английский перевод нашей конституции?" Ее экземпляры продаются как на английском, так и на японском языках во всех книжных киосках. Все газеты обсуждают конституцию. "Ребенку" еще не исполнилось трех месяцев.

– Наша конституция? Нам обещали ее. Обещали двадцать лет. Четырнадцать лет назад провинциям разрешили избирать своих старейшин – губернаторов. Три года назад им позволили создавать ассамблеи. Таким образом были обеспечены гражданские свободы. Здесь я попал в тупик. Может быть, мне показалось, что муниципалитетам предоставили возможность в чем-то контролировать фонды полиции и назначать должностных лиц? Возможно, я понял все совершенно иначе, однако главный редактор закружил меня в вихре слов. Размахивая руками, он раскачивался из стороны в сторону, потому что бился над разрешением двух проблем сразу: подбирал иностранные слова для выражения своих мыслей и одновременно объяснял всю серьезность намерений Японии. Его ладошка прошлась по крохотному столику – и чайная посуда снова подпрыгнула.

– Истинная правда, наша конституция пришла недостаточно скоро. Она приближалась шаг за шагом. Понимаете? Ваша конституция и конституции других иностранных держав – все они обагрены кровью. Наша пришла постепенно. Мы не дрались, как ваши бароны с королем Джоном при Раннимеде*.

Это была выдержка из речи, произнесенной несколько дней назад в Отсу членом правительства. Я ухмыльнулся над братством всех редакторов мира. Его рука снова поднялась в воздух.

– С нашей конституцией и нашим цивилизованным народом мы будем счастливы в лоне мировой цивилизации.

– Конечно, но что вы собираетесь делать с конституцией. Ведь это такая вещь, трудиться над которой после того, как проходит радость от выборов первых членов парламента, весьма утомительно. У вас есть парламент или еще нет?

– О да! С партиями. Либералы и радикалы.

– В таком случае обе партии вскоре начнут лгать вам и друг другу, потом займутся утверждением биллей и будут проводить время во взаимной борьбе. Вот тогда иностранные правительства установят, что у вас нет твердого политического курса.

– А... да. Но конституция... – Ручонки скрестились на коленях, сигарета безвольно вывалилась изо рта.

– Вот именно, нет твердого политического курса. Иностранные державы дождутся, когда либералы и радикалы схлестнутся по-настоящему и тогда выведут вас на чистую воду..

– Вы не шутите? Я не совсем понимаю вас, – сказал он. – Ваши конституции все кровавые.

– Да, они именно таковы. А вы серьезно верите в то, что заявляете о своей или нет?

– О да. Мы только то и делаем, что говорим о политике.

– И конечно, пишете о политике. Кстати сказать, на основе каких... хм, соглашений с правительством издается японская газета? Я хочу спросить, нужно ли кое-что заплатить, прежде чем приступать к изданию?

– Литературные, научные и религиозные издания – нет. Совершенно свободно. Все чисто политические газеты платят пятьсот йен, то есть передают правительству на сохранение... либо кто-то другой говорит, что заплатит.

– Вы должны предоставить гарантию? Вы это хотите сказать?

– Я не знаю. Но иногда правительство может задержать деньги. Мы – чисто политическая газета...

Затем он задал несколько вопросов, касающихся Индии, и, казалось, был сильно удивлен, узнав, что туземцы там значительная политическая сила и управляют округами.

– У вас есть конституция в Индии?

– Боюсь, что нет.

– А!

Здесь он разбил меня вдребезги, и я униженно покинул его, ободренный, однако, обещанием, что в одном из номеров "Токьо Паблик Опиньон" появятся мои слова. К счастью, это почтенное издание выходит только на японском языке, так что "фарш" не будет подан к большому столу. Хотелось бы знать, какое значение он придал моему прогнозу относительно судьбы конституционного правительства в Японии...

"В эти дни все мы говорим о политике". Эта фраза предназначалась мне. Что ж, получился грандиозный разговор. Люди из департамента просвещения рассказывали, что студенты готовы говорить о политике часами, дай только волю. В настоящее время они абстрактно обсасывают новую игрушку конституцию с ее Верхней и Нижней палатами, комитетами, вопросами снабжения, поставками, процедурными правилами и прочим вздором, которым мы забавляемся уже шестьсот лет.

Япония – вторая страна на Востоке, которая отказалась от власти одной "сильной личности". Она сделала это добровольно, а вот Индия была изнасилована Государственным секретарем и членами английского парламента.

Япония счастливее Индии.

Глава XX

показывает, в чем сходство между бабу и японцем; содержит крик души неверующего и объяснения мистера Смита из Калифорнии; приводит на борт корабля после соответствующего предупреждения всем, кто последует по моим

стопам

Мы печально уезжаем, сдавши сердце под залог

За сосну, что смотрит в город, за доверчивый цветок,

И за вишни, и за сливы, и, куда ты ни взгляни,

За детишек, ох, детишек, озорующих в тени!

На восток-хо! – через воды вдаль уходят корабли

Из страны детишек малых, где все дети – короли.

Профессор нашел меня в самом сердце Токио, когда я в окружении девушек из чайного домика предавался раздумьям в дальнем углу парка Уэно. Мой рикша сидел подле меня, попивая чай из тончайшего фарфора и заедая его макаруном*. Уставившись в голубое небо с бессмысленной улыбкой на устах, я размышлял об осле, который фигурирует у Стерна*. Девушки захихикали, когда одна из них завладела моими очками и, водрузив их на свой вздернуто-приплюснутый носик, принялась резвиться в кругу подружек.

– Запусти пальцы в локоны стройной как кипарис прислужницы, разливающей вино, – продекламировал неожиданно появившийся из-за беседки профессор. Почему ты не на приеме в саду микадо?

– Потому что меня не пригласили. К тому же император и императрица, а следовательно, и все придворные одеваются по-европейски... Давай-ка присядем и обсудим все хорошенько. Эти люди озадачили меня.

И я поведал об интервью у редактора "Токьо Паблик Опиньон". Кстати сказать, в то же самое время профессор занимался исследованиями в департаменте просвещения Японии.

– Более того, – сказал профессор, выслушав мой рассказ, – страстное желание образованного студента – подкопаться под правительство. За этим он приезжает в Токио и согласен на все, что угодно, лишь бы остаться в столице и не упустить своего шанса.

– Чей же он сын, этот студент?

– Сын фермера, крестьянина-йомена, лавочника, акцизного. Пребывая в ожидании, он впитывает наклонности республиканца – видимо, на него влияет Америка, которая расположена по соседству. Он говорит, пишет, спорит, будучи убежденным, что сможет управлять страной лучше самого микадо.

– И он бросает учебу и начинает издавать газету, чтобы доказать это?

– Да, он способен на такой поступок. Но, кажется, это неблагодарный труд. Согласно действующему законодательству, газету могут прикрыть без объяснения причин в любое время. Мне только что рассказали, что на днях некий предприимчивый редактор получил три года самого обыкновенного тюремного заключения зато, что напечатал карикатуру на микадо.

– В таком случае не все так уж безнадежно в Японии. Однако я не совсем понимаю, как народ, наделенный бойцовскими качествами и острым художественным чутьем, может интересоваться вещами, которые доставляют такое удовольствие нашим друзьям в Бенгалии?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю