Текст книги "Амурский сокол. Путь Воина"

Автор книги: Рамзан Саматов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Глава 4. Марья и Никодим

Воскресное богослужение местный батюшка открыл проповедью во славу русского оружия. Марья стояла среди прихожан, разыскивая глазами Никодима – давеча снова обещал прийти.

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго…

«Интересно, нашёл он свою Ликин? – с небольшой ноткой ревности подумала женщина.» Что скрывать – нравился Никодим Марье. С некоторых пор стала нетерпением ожидать его прихода.

– …Бог избрал немудрое мира, говорит апостол, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, – для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом…

Сегодня уже два месяца, как Никодим принёс в руках корзину с ребёнком в дом Марьи. И все это время он ходит на китайскую сторону в поисках своей Ликин. И на что она ему?! Этих мужчин не поймёшь, всегда ищут несуществующего счастья, не видя, что происходит под носом.

– … Без жертвы невозможно угодить Богу и спастись, и, может быть, еще и по этой причине Бог попускает на земле войны, болезни и прочие испытания. Ведь на войне люди поставлены в такие условия, что часто бывают вынуждены жертвовать собой ради других, тогда как в мирное время они ничего такого никогда бы не сделали…88
  Из проповеди священника Ионна Павлова. «В начале было слово. Сто избранных проповедей.»


[Закрыть]

Марья, наконец, разглядела среди прихожан большую фигуру Никодима. Поймав взгляд женщины, мужчина улыбнулся и кивнул. Он за последние дни еще больше окреп, загорел, но немного осунулся. Дают знать заботы, которые он взвалил на себя. Это был уже не тот медлительный Никодим, раздобревший на спокойной и сытной службе у губернатора. Сейчас на Марью смотрел усатый казак с сильным, жестким и волевым лицом, что бывает у людей, побывавших на войне и смотревших смерти в глаза.

Никодим вышел из церкви, подождал Марью и, тепло поздоровавшись, они пошли по улице. Дома их ждала Глашина дочка Фрося с детьми. Так и пошли рядышком, не обращая внимания на заинтересованные взгляды сельчан: Марья беззаботно размахивая концом платка, а Никодим – ведя лошадь за узду. Посторонний человек мог бы подумать, что это возвращается казак со своей супружницей с воскресной службы.

Дойдя до дома, Никодим, первым делом, пошёл посмотреть на Сереженьку.

– Ну что, сокол ясный, растём?! О, какой мы теперь большой стали! Улыбаться умеем! А зубы-то где? Нет зубов? Ну, ничего, это дело наживное…

– Марьюшка, а он хорошо кушает? – спросил мужчина разогнувшись. – Не капризничает?

– Сереженька у нас мальчик не капризный. Серьезный, я бы сказала. Он всеми силами старается быстрее вырасти. Будто спешит куда.

– Куда спешит? Известное дело, куда! – воскликнул Никодим. И сам же ответил: – Ко мне!

Марья рассмеялась – ей было душевно в компании этого мужчины. Но следующие слова Никодима заставили ее расстроиться.

– Марья, мне скоро предстоит уехать. Часто не смогу теперь приезжать. Вот я думаю: может мне Сереженьку с собой забрать?! Авось найду там кормилицу…

– А чем я тебя не устраиваю? – вскинулась Марья. – Не отдам я тебе сыночка. Куда ты собрался? Опять искать свою Ликин?

– Нет, Ликин, пожалуй, я не найду уже… Нет никаких следов.

Дело в другом. Нашего губернатора отправляют в отставку. Не понравилось Государь Императору, как он дело повёл с китайцами. Вот, решил меня облагодетельствовать новой службой перед отъездом из Благовещенска. Рекомендовал меня в лесную службу помощником лесничего. Звание унтер-офицера пожаловал и жалованье неплохое. Теперь мое жильё будет вдалеке – участок находится в ста верстах отсюда. Я подумал, что тебе тяжело будет с двумя детьми одной…

После этих слов в глазах Марьи вспыхнула надежда, но Никодим продолжил:

– Я говорю: может я заберу Сереженьку-то?!

– Не отдам мальчика! – воскликнула со злостью Марья. – Что хочешь делай!

– Ну, ладно, ладно… – сказал примирительно Никодим. – Я же так… чтобы тебе ношу облегчить.

– Не тяжела ноша. Справлюсь как-нибудь.

– Марьюшка, сердце мое, не обижайся. Не могу я тебя забрать. Там же тайга, лес. За сто вёрст человеческого жилья не найдёшь.

– А я и не напрашиваюсь! – сказала Марья успокаиваясь. – Значит, хотел в свою «тьмутаракань» Сереженьку нашего забрать?! Нет уж! Пусть здесь живет… нечего ему в таком крошечном возрасте по лесам шастать! Мы с тобой договаривались вначале, что до четырехлетнего возраста думать не смей забирать его!

– Хорошо, Марьюшка! – прогудел басом Никодим. – Только не злись! Полдень уже – может покормишь казака?!

Марья всплеснула руками и засуетилась, забегала, приговаривая:

– Вот дурья башка! Вот дурная баба… Прости, господи! Сейчас, сейчас…

Сноровисто вытащила любимый чугунок из остывшей печи – долго держит тепло – сбегала в погреб за разносолами, нарвала с огорода зелени и, спустя небольшое время, стол ломился яствами. Тут был и квас ядреный, были и морковные пирожки, малосольные огурчики, и сало нарезанное тонкими пластами; кроме того: наваристый борщ со сметаной, рыба запечённая и каша из полбы – на то и воскресенье, чтобы угощаться.

Никодим взял большой кусок хлеба, положил сверху пласты сала, откусил, затем отправил в рот дольку чеснока, пожевал и погрузил ложку в тарелку с борщом…

– Ммм… Вкусно как, Марьюшка! Язык можно проглотить. Давно я не едывал такого борща.

– Кушай, Никодим! – сказала Марья. – Вон ещё огурчиков малосольных бери! Грибочки! Лучок зелёный!

Она сидела напротив и, подперев ладонями щеки, любовалась тем, как аппетитно кушает мужчина в ее доме. Надоело уже готовить только для себя. Вот настоящее счастье – дети, муж… мужчина – тихое семейное счастье. Только вот мужчина собрался уехать.

– Надолго ты в тайгу?

– Пока не знаю. Поеду, освоюсь, поживу, а как будет оказия – приеду к вам.

– Когда в путь?

– Вот, завтра и поеду…

– Баню затоплю тогда, – сказала Марья. – Ты побудь дома, пока я воды натаскаю.

– Хорошо, Марьюшка. Ты только воды нанеси, а остальное я сам…

Марья вышла из дома, оставив Никодима с детьми. «Хорошая женщина», – подумал он, тяжело вздохнув. Но вот не выходит из головы Никодима милая Ликин. Стремительно ворвавшись в тихую жизнь мужчины и оставив след в сердце, а в руках ребенка, исчезла в неизвестном направлении. Несмотря на то, что Никодим искал и не нашел следов, душа подсказывала: «Она жива!» – поэтому он не оставлял надежды ее найти. А Марья? А что Марья?! Кормилица Сереженьки, без сомнения, хорошая женщина: молода, умна и красива. Есть у нее хозяйственная жилка, домовитость и основательность. Но нет той необъяснимой прелести и страсти, что заставило бы учащенно биться сердце казака. Бывало, Ликин улыбнется и посмотрит раскосыми глазами или просто пройдет мимо, задев лишь дуновением ветерка, а у Никодима сердце выпрыгивает из груди.

Марья пришла со двора раскрасневшаяся, запыхавшаяся, но со счастливой улыбкой. От былой грусти не осталось и следа.

– Все! Я уже и затопила. Тебе ничего не надо делать, Никодим. Разве что дров немного наколоть…

Мужчина обрадованно вскочил, лишь бы чем занять себя. Иначе от этих мыслей с ума сойдешь, особенно, когда Марья каждый раз вглядывается в его глаза с надеждой.

– Ххык! – и тяжелый металл топора опускается на березовый чурбан, раскалывая его пополам.

– Ххык! – и мысли улетают прочь, оставляя лишь действие.

Взять чурбан из кучи, поставить на колоду, поднять топор, расколоть…

– Ххык! Ххык! Ххык!

– Ххык! – и… инструмент застревает.

Мужчина поднимает топор вместе с чурбаном над головой и, развернув обухом вниз, с силой ударяет об колоду – поленья разлетаются в стороны. Так… Снова берет чурбан из кучи, ставит на колоду, поднимает топор…

– Ххык! – прочь ненужные мысли.

– Ххык! – прочь сомнения.

– Ххык! – прочь преграды.

– Ххык! Ххык! Ххык!

Через несколько часов усталый, но довольный, Никодим сидит на колоде, попивая холодный квас. Вышел пару чурбаков для бани расколоть, а переколол все напиленные дрова, да еще и в поленницу сложил. Останавливался лишь квасу глотнуть, что выносила Марья. Она не стала прерывать его труд – хуже этого нет, особенно когда видишь, что мужчина работает в удовольствие. Только из окна наблюдала, как он колет дрова. Как бугрятся мускулы на спине и руках, перекатываясь при каждом движении, вызывая в сердце женщины сладкую истому.

В баню Никодим пошел в одном исподнем, закинув на шею большое льняное полотенце.

– Ооо… Ух, ты… – воскликнул мужчина, зайдя в баню. – Тут уши в трубочку сворачиваются от жары… Хорошо натопила, Марьюшка.

Никодим подкинул еще воды из ковшика на камни. От них с шипением вырвался пар, обволакивая тело приятным жаром. Мужчина лег на полок и, растянув ноги на всю длину, закрыл глаза. Он всеми фибрами чувствовал как банный жар, проникая вглубь тела, пробуждает уснувшие внутренние волокна – процесс банного перерождения был запущен. Через некоторое время он облился холодной водой и вышел в предбанник отдышаться и попить квасу.

Во второй раз в парилку зашел уже с веником. Березовый веник ожидал своего череда в предбаннике: запаренный, облитый холодной водой и завернутый в чистую холщовую тряпку. Зайдя в парилку, Никодим опустил его в кадку с горячей водой, тут же вытащил и, встряхнув, полез на полок. Прямо оттуда подкинул воды на камни и начал париться. Сначала прошелся по коже едва касаясь и поглаживая, затем легкими движениями нагнал на тело горячий воздух. Снова подкинул воды на камни и, дождавшись, когда пар растечется по потолку, стал, покрякивая, хлестать себя… Вволю напарившись, облился водой и вышел отдохнуть, попил квасу, посидел и прислушался к организму: «Есть еще силы?! Просит еще?!» Похоже, что надо…

Зайдя в парилку, поддал пару и снова полез на полок. Но начать повторный процесс приятного самоистязания с помощью веника не удалось. Скрипнула дверь и в проеме показалось дебелое обнаженное женское тело…

Глава 5. В тайгу

– Государь Император в видах скорейшего восстановления дружественных соседских отношений к Китаю соизволил решить не присоединять какой-либо части Китая к русским владениям… – сказал генерал-лейтенант Грибский. – Моя миссия исчерпана. Хотя покидаю Благовещенск с тяжелым сердцем, но совесть моя чиста – я лишь выполнял приказы военного министра.

Выступление бывшего губернатора Благовещенска перед членами Дворянского собрания губернии было коротким, но встречено овациями. Все события короткой войны с Китаем нашли отклик в сердцах присутствующих. И не только присутствующих, но и всего населения, кроме китайцев.

Подойдя к роскошному конному экипажу, запряженному молодыми ухоженными лошадьми, Грибский, прежде чем сесть, задержался возле рослого мужчины с усами, одетого в новенький мундир губернского секретаря Корпуса лесничих99
  Гражданский классный чин в царской России. Для присвоения чина губернского секретаря необязательно было быть дворянином.


[Закрыть].

– Ну что, Никодим! Благодарю тебя за службу! Ты славно служил мне.

– Рад был стараться, ваше высокопревосходительство!

– Надеюсь, в лесном департаменте не посрамишь честь мундира. Ведь я за тебя поручился. Труд лесного кондуктора трудный – его получают настоящие знатоки и ценители леса. Отдавай все свое умение и душу этому благородному и мирному делу. Ты знаешь, что за упорство, трудолюбие, выносливость и твердость духа лесных кондукторов называют «лесными подшипниками»?!

– Буду одним из таких «подшипников», ваше высокопревосходительство! – сказал Никодим, выпятив грудь. – Благодарствуйте за доверие!

Бывший губернатор потрепал Никодима по плечу и сел в экипаж.

– Трогай!

Губернский секретарь опустил руку от козырька. Роскошный экипаж покачиваясь на рессорах удалялся, оставляя за собой клубы пыли.

 
                                     * * *
 

Сборы Никодима были скорыми. Имущества он за время службы у губернатора не нажил. Кроме подаренной губернатором лошади, ничего и не было. Правда, были кое-какие сбережения. Все жалованье, получаемое от службы, он относил в местный банк. Ведь жил на казенных харчах, а для себя ему ничего и не нужно было. До некоторых пор…

Навьючив лошадь продуктами и предметами первой необходимости, Никодим пустился в путь. Губернский лесничий проводил его до начала вверенного участка и, вкратце объяснив обязанности, засобирался обратно.

– Двигайся по этой просеке и не ошибёшься, – сказал он махнув рукой. – Она приведёт тебя к избе.

Лесная изба была расположена в удивительно красивом месте. Огромная поляна полукругом огибая дом, словно держала его в объятиях с помощью растущих по краю деревьев. По правой стороне поляны, делая изгиб, протекал небольшой ручей. Ниже по течению была устроена запруда, то ли бобрами, то ли прежним хозяином – это он решил выяснить позже. Из окон избы, примыкающей задней стороной непосредственно к лесу, открывался потрясающий вид на закат. Благодаря тому, что лес, начиная с конца поляны, находился ниже уровня дома из-за крутого склона, почти весь участок, вверенный Никодиму, был как на ладони. Зелёный покров леса тянулся до самого горизонта, окрашенного оранжево-красным закатом на безоблачном небе.

Первым делом, помощник лесничего принялся за обустройство своего жилья и быта. Вычистил дом от хлама, оставленного прежним жильцом, отмыл, отскрёб до черна закопченные стены и потолок, занёс свой скарб, отремонтировал топчан, поправил входную дверь… Затем подготовил место в сарае для лошади. А ее пустил кормиться – в загоне росла трава по колено. Здесь не было хозяина несколько месяцев.

Пока возился наведением порядка в хозяйстве, наступили сумерки. Наскоро наварив кашу и вскипятив чай, Никодим поужинал и улёгся спать.

Снилась ему, что он проснулся на новом месте от запаха блинов. Открыл глаза, глядь, а у зева печи стоит Марья в белом вышитом фартучке. На сковороде шкворчит масло, а весь дом заполнен умопомрачительными аппетитными запахами. Никодим протер глаза и осмотрелся. Точно – лесная изба. Вон, и ружьё его висит на гвозде, и стена, собственноручно вычищенная, блестит желтыми боками брёвен. Посмотрел в окно, а там темно. «Что за черт?!» Хочет позвать Марью, но не может. Вдруг она поворачивается, но на Никодима смотрит улыбающееся лицо Ликин.

– Никодзиим! Цы проснулся?! Всцавай, сейчас будем блинчики кушаць!

И тянет к нему руки. А руки то марьины… Он их помнит. Такие мягкие, пухлые, нежные… Образ Ликин исчез, только Марьин остался… Она взяла его за руки, повела через комнату к двери.

Открывает входную дверь, а там баня жарко натопленная. Полезли на полок. Никодим раздетый, а Марья, как была в платье с фартучком, так и сидит в ней. Ей совершенно не жарко – Никодиму мочи нет терпеть. Полез вниз, на пол, облиться холодной водой. Ищет, шарит руками, а воды-то нет. Нашарил кое-как ручку двери, толкнул со всей силой и… проснулся от грохота упавшего стула. Никодим встал, взглянул в окно – утро уже – поставил стул на место у топчана, попил воды, снова сел, подумал немного, отходя от дурмана сна и стал одеваться.

Лошадь Никодима, по кличке Гроза, встретила хозяина, красиво вскинув голову с чёрной гривой. Он был той редкой «горностаевой» масти – серая в яблоках шерсть в сочетании с чёрными гривой и хвостом, что придавало ей схожесть с горностаем. Кличка кобылы соответствовала ее характеру – во время сабельных атак на китайские посты бесстрашно наседала на врага как грозовое облако. И не раз выносила Никодима из, казалось, безнадежных ситуаций. За время походов и короткой войны они здорово подружились.

Сейчас Гроза мирно паслась в загоне посреди безбрежной таежной зелени. Похоже на то, что она недавно встала на ноги – рядом поблескивало полотно примятой травы.

– Ну что, Гроза! – окликнул ее Никодим, протягивая небольшой кусочек сахара. – Нравится тебе здесь?

В ответ лошадь тихо заржала и потянулась губами к ладони – та еще сладкоежка, знает хозяин.

Помощник лесного смотрителя решил сделать обход вверенной территории и, заодно, познакомиться с лесом. Грозу не стал брать, а, оставив ее в загоне, пошёл пешком – тайга не любит суеты. Никодим, на первый раз, двинулся по правой просеке. Путь пролегал через ручей, делающий крутой изгиб у поляны. Мужчина перебрался на другой берег по стволу упавшего поперёк дерева, балансируя с помощью карабина. Спрыгнув на землю. подобрал вещмешок, который перебросил перед тем, как взобраться на импровизированный мостик. В мешке была провизия на день, спички, топор, ручная пила и сменная одежда. Это был теперь ежедневный запас для обходов участка.

Просека, по которой он шёл, была достаточно ухожена. При необходимости по ней можно было проехать на телеге с лошадью. Но пройдя вёрст пять, Никодим наткнулся на валежник – несколько сухих деревьев были сломаны ветром и лежали преграждая путь. Мужчина потратил полдня, распиливая стволы на части и расчищая пространство просеки.

Работа спорилась, но он не забывал прислушиваться к звукам леса – шуму деревьев, крику сов, пению птиц. Свой лес – есть свой лес. Надо научиться различать. Иной человек, если он не вырос в лесу, пройдёт по территории, не придавая никакого значения тому, где находится. Ему вся тайга на одно лицо. Другое дело, если ты, волею судьбы, обязан находиться здесь. Значит, надо знакомиться. Показать себя тайге – мол, вот он я, прошу любить и жаловать. А самому постараться познать лес: руками трогать деревья, погладить, поговорить с ними, узнать, где лежбища зверей, их берлоги, тропы, чтобы не попадаться на их пути, зря не шуметь.

На небольшом бездымном костерке Никодим вскипятил чай, перекусил, отдохнул и собрался на обратный путь. Вскоре начнёт вечереть, а путь неблизкий. Завтра проедет по этой же просеке на лошади. Наиболее толстые части стволов упавших деревьев не удалось убрать – Гроза поможет.

Возвращение хозяина кобыла встретила громким ржанием – соскучилась.

– Ну, здравствуй, Гроза! Сейчас, сейчас – выпущу из загона. Давай, иди погуляй! Только извиняй, стреножу тебя.

Никодим присел и с помощью пут связал вместе передние ноги Грозы, оставив между ними расстояние с локоть. Она уже давно привыкла к таким действиям хозяина, стояла смирно. Затем мужчина принялся налаживать телегу, стоящую под навесом: заменил одну оглоблю, проверил колеса, стал смазывать оси дёгтем.

– Бог в помощь!

Никодим от неожиданности вздрогнул и повернул голову через плечо. В десяти шагах от него стоял небольшого роста мужчина с карабином в руке и угловатым туеском за спиной. Туесок был закреплён ремнями на манер вещмешка. Никодим выпрямился и, отложив ведерко с дёгтем, сказал:

– Благодарствуйте! Проходите – гостем будете!

– Я Иван. Иван Дементьев. Сосед твой. Мой участок справа за холмом. Мы, стало быть, коллеги.

Никодим не понял последнего слова, но виду не подал, а понял – Иван такой же кондуктор леса, что и он сам. Обрадованно протянул руку:

– Никодим.

– Знаю, – сказал Иван. – Вчера ко мне заезжал наш лесничий. Сказал, мол, новый помощник на соседнем участке, помоги на первых порах. Пришёл посмотреть, как ты тут. Да не с пустыми руками. Вот…

Он снял со спины туесок, поставил на землю и… достал щенка. Погладил по голове и передал Никодиму.

– В нашем деле без собаки никак, – продолжил Иван. – Пару месяцев назад моя лайка ощенилась. Всех раздал уже, а этот последний с помета. На мать похож. Моя Умка – рабочая собака. Зверя чует за версту. И этот будет такой же – я в собаках знаю толк.

– Ну, уважил, Иван! – воскликнул обрадованно Никодим! – Благодарствуй! Я все думал давеча: где хорошую собаку найти…

– Собака, – сказал Иван, закуривая трубку. – Это первый помощник в лесу. Она и зверя найдёт, и предупредит, ежели есть опасность.

– Ну, что мы на улице, Иван?! – вскинулся Никодим, поглаживая щенка. – Пойдём в дом, сейчас самовар закипит.

– Да, пойдём, – согласился Иван. – Ежели позволишь, заночую у тебя. На ночь глядя в лесу бродить не след…

– Конечно, Иван! – перебил Никодим. – Заходи, расскажешь мне про нашу работу.

Иван вытряхнул трубку об каблук и направился за хозяином в дом. Никодим разместил щенка возле печки на кусок тряпки.

– Полежи пока… сейчас… сейчас… Ты, Иван, проходи, присаживайся…

Снова вышел в сени, там послышались звуки возни, кряхтение, стук. Наконец, открылась входная дверь и, Никодим, довольно улыбаясь, принёс кусок овчиной шкуры. Похоже было, что он разрезал старый тулуп, найденный давеча среди вещей, оставленных прежним хозяином. Постелил принесенную овчину и переложил туда щенка. Тот был доволен: покрутился на месте, подыскивая удобное положение, разлёгся, зевнул, широко раскрыв маленькую пасть, и гавкнул. Иван с Никодимом синхронно рассмеялись.

Никодим налил чаю из самовара, принесённого со двора, подал гостю. Иван пригладил бороду и отпил из блюдечка, поблескивая такими синими глазами, что казалось в них отражается небо. Удивительное сочетание тщедушного мужчины на вид за пятьдесят с лишним лет с такими ясными глазами, как у молодого.

– Сколько тебе лет, Иван? – спросил Никодим.

– Тридцать один… А что?

– Нет, ничего… Выглядишь старше.

– Это из-за бороды, – рассмеялся Иван. – Все так говорят. А как сбрею – никто не узнает! Однажды даже жалованье в лесничестве отказались выплатить, говорят: «Ты не Дементьев!»

Вот так за разговорами опустошили самовар, а к тому времени наступили сумерки. Что Никодим, что Иван привыкли ложиться спать рано, так же рано вставать. «Кто рано встаёт, тому бог даёт», – сказал гость. Для него место единодушно определили на печи – самое то… Вот только, как потушили лампу, другой, новообретенный дружок, стал беспокоиться и скулить… Пришлось Никодиму взять его к себе. Тот, благодарно лизнув руку, уснул в уютном тепле от хозяйского тела.