Текст книги "Секрет каллиграфа"

Автор книги: Рафик Шами

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Когда Нура выходила за него, Хамид стоял на вершине славы. От клиентов не было отбоя, несмотря на высокие расценки. Тем не менее Хамиду ни разу не пришло в голову спихнуть часть заказов на своих сотрудников. Разумеется, ретуширование или составление эскизов он оставлял им. Но главную часть работы всегда выполнял собственноручно и с большим удовольствием. Брал Хамид дорого, но взамен клиенты получали от него истинные произведения искусства. Ему льстило, когда профессора, академики или политики лишний раз возвращались к нему, чтобы сказать «спасибо» за каллиграфии, а также за то, чтó они получили благодаря им.

– Я принес тебе лишь скелет своего письма, а ты одел его плотью и наделил душой, – так сказал Хамиду Фарси один из заказчиков.

Особенно часто обращались к нему состоятельные крестьяне, которые плохо ориентировались в столичной жизни. Они не торговались, поскольку знали, какие двери открывают эти письма. Хамид никогда не повторялся и поэтому очень неохотно расставался со своими шедеврами.

Дни напролет он прорабатывал стиль письма, пока наконец не находил для изречения идеальную форму. Он превращал шрифт в музыку, воздействующую на адресата в нужном клиенту направлении.

За работой Хамид ощущал себя скорее композитором, чем писцом. Еще его учитель отмечал у него особое чувство музыки шрифта. Хамид лучше других видел, какой длины должна быть буква, где остановить закругление и как расположить точки. Он развил в себе и довел до совершенства этот особый музыкальный слух, инстинктивно чувствуя малейшие диссонансы.

Собственно, что есть арабский шрифт, как не музыка для глаз? Поскольку пробелы между словами отсутствуют, особое значение получает длина связующей линии. Ее сокращение или приращение равносильно изменению долготы звучания тона. Буква «алиф», имеющая вид вертикальной прямой, играет роль такта. При этом, поскольку согласно законам пропорции размеры этой буквы являются определяющими для всех остальных, она устанавливает и высоту «звучания» каждой строчки в целом. Различная ширина букв и переходов от одной части буквы к другой также оказывает влияние на мелодический рисунок, равно как и удлинение горизонталей, чередование закруглений и углов наклона. В результате надпись получается либо игривой и легкой, либо спокойной и меланхолической, либо печальной.

И если подобное «музицирование» невозможно без внимательного и осторожного обращения с буквами, то работа с пустотами между ними требует еще большего мастерства. Незаполненное пространство в каллиграфии равносильно паузе. Как и арабская музыка, это искусство опирается на периодическое повторение определенных элементов, не только ритмизирующих движения тела и души в танце, но и уводящих в иные сферы.

17

Жизнь Нуры проходила в мертвой тишине. Вечерами она особенно мучилась. После работы Хамид мог не сказать ей ни слова и даже сексом занимался, стиснув зубы.

Иногда Нура тоже молчала, чтобы проверить, как ему это понравится. Реакции не было. Хамид мылся, ел, пил как ни в чем не бывало свой кофе, а затем отправлялся в постель, с ней или без нее. Если он и заговаривал с Нурой, то лишь для того, чтобы пересказать хвалебные речи своих поклонников.

Как долго можно было терпеть такую жизнь?

Как-то раз в знак протеста Нура положила на тарелку грязную тряпку, украсила ее стальной мочалкой, которой чистила сковородки, насыпала рядом спичек, добавила свечных огарков, присыпала все это оливковыми косточками и поставила всю эту красоту рядом с кувшином, из которого Хамид умывался. Он опять ничего не заметил и спокойно принялся за мясной пирог.

Ко всему прочему, супруг Нуры был скуп. Каждый день в половине двенадцатого она посылала ему с мальчиком обед. В матбакию – трехуровневый сосуд с ручкой – Нура укладывала салат, второе и гарнир. Десерт Хамид никогда не заказывал, а кофе пил у себя в мастерской.

Добрая половина соседок тоже посылали своим мужьям еду в матбакии. Однако в отличие от Нуры все они получали от супругов деньги, с которыми шли на рынок. Там они торговались, пили чай и кофе, слушали и разносили сплетни и заигрывали с торговцами. Нура с детства любила рынок. Еще маленькой девочкой ходила она к известному зеленщику Сами, чтобы послушать его фантастические истории об овощах.

Однако Хамид полагал, что может сам купить то же самое за полцены. Кроме того, он считал, что красивой жене знаменитого каллиграфа не пристало торговаться на базаре вместе с простыми бабами.

«Что бы ты понимал!» – писала Нура в своем дневнике.

Дамасцы любили торговаться, но Хамид не знал в этом толка. Он посылал ей самые дешевые мясные обрезки и тому подобные продукты, какие торговец может всучить только мужчине. Хамид покупал их в огромных количествах, как будто собирался устроить обед в сиротском доме, и требовал, чтобы Нура готовила из всего этого изысканные блюда. Ей на помощь приходили соседки со своими секретными рецептами, позволявшими из любой дряни извлечь более или менее сносный вкус. В благодарность Нура шила для них бесплатно, предоставляя женщинам возможность потратить часть денег, выделенных их мужьями на кофе, кардамон, сладости и билеты в кино.

Хамид обо всем этом понятия не имел.

Он не принуждал жену носить платок. Дамаск переживал время демократических перемен, и только старые женщины ходили с покрытыми головами, а паранджа вообще стала большой редкостью.

Хамид не был ревнив, однако не позволял жене принимать гостей в его отсутствие. К Нуре никто и не ходил, кроме соседок, мужья которых тоже не любили, чтобы их женам наносили визиты, когда их нет дома. Правда, ни одна женщина в переулке, включая Нуру, не следовала этому запрету, о чем Хамид также не имел понятия.

Фарси жил без родственников и друзей. Он был одинаково приветлив со всеми и одинаково ко всем равнодушен. Случайно узнав об очередном визите соседки, он возмущенно округлял глаза:

– Им нельзя ходить к тебе, когда меня нет дома!

И ни одна женщина, кроме матери Нуры, не чувствовала себя комфортно рядом с ним.

– Таковы мужчины, – объясняла Султане, их маленькая одноглазая соседка. – Они по природе охотники, поэтому ищут счастья на стороне. А мы коллекционеры и собиратели, поэтому каждую пядь земли исследуем на предмет семян и кореньев. Иногда мы находим историю, которая так мала с виду, что ее с трудом удается заметить, но она несет в себе целую жизнь и так прочна, что и слон ее не растопчет. Истории, как семена. Поэтому женщины любят их больше, чем мужчины, и внимательней слушают.

Нура попыталась было разбудить любопытство Хамида и принялась рассказывать ему за ужином истории из жизни соседских семей, полные чудесных событий и захватывающих приключений. Однако вскоре она заметила, что муж ее не слушает.

– Держись подальше от обиженных судьбой. Убожество привязчиво, как грипп, – таков был его единственный комментарий.

Где Хамид взял это изречение, которое вымучивал так долго, Нура не знала. Воспринимать его всерьез не могла. По крайней мере, до того дня, когда Хамид бесцеремонно вытолкал ее подругу Бушру за дверь.

Бушра, дочка Бадии, выросла, как и Нура, в переулке Айюби. Это Бадия свела когда-то семью Хамида и Нуры. Кроме единственной дочери, она вырастила пятерых сыновей. Бушра умела звонко и заразительно хохотать и была любимицей квартала. Продавец сладостей Элиас время от времени посылал ей в подарок леденец, потому что смех Бушры прогонял печали и озарял лица улыбками. Нура тоже души в ней не чаяла. Когда Бушра, которая была старше Нуры на семь лет, гладила ее по голове и называла «моя красавица», она просто таяла от счастья.

Родители, одноклассники и друзья хором прочили Бушре самого богатого жениха, и поначалу казалось, что их ожидания оправдываются. Адвокат Кадри, увидев однажды из окна, как Бушра возвращается из школы, сразу же послал к Бадие мать обговорить условия свадьбы. Женщины поладили и передали дело мужчинам, которые представили все так, словно давно уже своим безошибочным отцовским чутьем распознали в пятнадцатилетней Бушре и двадцатипятилетнем Кадри идеальную пару.

После свадьбы Бушры Нура на семь лет потеряла подругу из виду. А потом прошел слух, будто Кадри обрюхатил собственную кузину и теперь женится на ней. Та, однако, настаивает на разводе с первой женой. Вскоре Бушра с тремя дочерьми вернулась в родительский дом. Ей шел двадцать третий год. Она выглядела бледновато, но в целом неплохо для матери троих детей. Бушра была высокой и стройной, как ее отец, а от матери унаследовала красивое лицо.

Соседи с удивлением смотрели на ее девочек. Все три выглядели точными копиями матери на разных возрастных стадиях. Старшей было шесть, младшей три года.

Нура тогда еще училась портновскому делу и снова стала видеться со старой подругой. Далия была тертый калач, но и Бушра тоже могла кое-что рассказать ей о супружеской жизни.

– В первую брачную ночь он надавал мне пощечин, так что я, стоя перед ним на коленях, повторяла: «Да, мой господин. Ты властитель души моей, а я ничто». Чего можно было ожидать от такого мужчины? – говорила ей Бушра за кофе. – И вот после шести лет брака и рождения троих детей он открыл наконец, что любит свою кузину, и развелся со мной.

Обе понимали друг друга с полуслова, как будто ни на минуту не расставались все это время. Примерно через полгода Нура узнала, что Бушра снова выходит замуж. На этот раз за друга своего брата Юсуфа, который всегда ей нравился и ничего не имел против ее дочерей.

Нура радовалась за подругу. Далии же Юсуф не приглянулся, потому что, по ее мнению, был не в меру ревнив и имел слишком мелкую душонку для такой большой женщины, как Бушра. Была ли Далия тогда пьяна или действительно так считала?

Не прошло и трех лет, как Бушра снова неожиданно объявилась у Нуры, которая к тому времени уже вышла замуж.

Бушра нервничала, обжигаясь кофе, как будто торопилась излить подруге всю душу.

– Он с ума сошел от ревности, когда я родила ему девочку, – рассказывала она. – Он был уверен, что должны быть только мальчики, как две капли воды похожие на него. Но Дуния – девочка, и она моя копия. Он сказал, что во мне еще осталось семя первого мужа, которое будет оплодотворять меня до конца моих дней. Врач уверял его, что такое невозможно. Семя умирает самое большее через пару суток. Все напрасно. Он обвинил врача в том, что тот со мной спит, и гонялся за ним по дому с кухонным ножом в руке.

На этих словах в комнату вошел Хамид. Он побагровел от гнева, увидев рыдающую Бушру. Не поздоровавшись, он велел ей немедленно покинуть его дом вместе со своим несчастьем.

Нура чувствовала себя униженной и понимала, что теряет Бушру навсегда. Она проплакала всю ночь. Хамид же, прихватив свое одеяло, ушел спать в гостиную. Для себя он этот вопрос решил, как будто закончил каллиграфию.

Много лет спустя до Нуры дошли слухи, что после развода с мужем Бушра жила для своих детей, занимала второй этаж родительского дома и работала в офисе авиакомпании. Смеялась она теперь так же громко, как в молодости.

В тот день, когда Хамид вытолкал Бушру за дверь своего дома, она с плачем обнимала Нуру в темном коридоре.

– Этот тоже болен ревностью, – всхлипывала она. – Бедная моя сестра!

18

– Тебе надо искать другую работу. Или хочешь сказать, что научился в кафе чему-то такому, что даст тебе возможность кормить семью? – спросил Карам однажды теплым осенним утром. Ответа он ждать не стал. – Каллиграф Хамид Фарси ищет себе посыльного. Косоглазый Мустафа сбежал от него, – добавил он, глотнув кофе. – Наймись к нему. Каллиграфия – золотая жила, это я тебе говорю.

Салман остолбенел от ужаса. Уж не наябедничал ли на него старший официант Самих за вчерашнее?

Это была их первая серьезная ссора за много лет. Карам, как всегда в понедельник, на работу не пришел. И, как всегда в отсутствие начальника, официант Дарвиш злился. У него были свои предположения, но Салман знал наверняка: Карам развлекается с любовником Бадри, у которого, как и у всех парикмахеров, в понедельник выходной. Но ведь кафе не парикмахерская!

Ссора разгорелась, лишь только последний посетитель покинул кофейню. Старший официант Самих посчитал кассу и перенес цифры с многочисленных записок в клиентскую книгу. Среди посетителей были завсегдатаи, а также некоторые лавочники в квартале, которые платили раз в неделю, а то и в месяц. Салман и Дарвиш тем временем убирались, мыли посуду, протирали пол, расставляли стулья и чистые пепельницы. Шеф не выносил грязи с утра.

Дарвиш все время задевал Салмана, будто искал с ним ссоры. В тот вечер ювелир Элиас Баракат пожаловался на высокомерие Дарвиша и потребовал, чтобы его обслуживал Салман. Самих предупреждал его не становиться поперек дороги Дарвишу, но Салман не хотел отказывать гостю. Кроме того, ювелир давал хорошие чаевые и был к тому же христианином. Последнее много значило для Салмана. Он подозревал, что мусульмане Самих и Дарвиш обращаются с посетителями-христианами намеренно грубо.

Салман обслужил ювелира и получил на чай целую лиру. «Я еще вернусь», – пообещал Баракат на прощание и добавил, что в этом кафе есть по крайней мере один воспитанный официант.

Оставшись наедине с коллегами, Салман физически почувствовал исходящую от них ненависть к нему, «свиноеду», как называл христиан Дарвиш. Самих говорил мало, больше кивал, соглашаясь с товарищем, и подстрекал его. Незадолго до полуночи Дарвиш намекнул, что Салман дорабатывает свое в постели шефа, а иначе тот давно вышвырнул бы вон такого недотепу.

Тут терпение Салмана лопнуло.

– Да ты просто завидуешь! – закричал он. – Успокойся, на мою костлявую задницу не покусится даже ворон. Карам имеет другого, куда более красивого мужчину. Но его имени я тебе не открою, хоть ты лопни от ревности.

Дарвиш поник, словно рухнувший карточный домик, и жалостливо заревел. Самих с ненавистью прошипел:

– Поклонник креста, чертово отродье! Зачем тебе понадобилось мучить его? Разве ты не знаешь, как он страдает?

Самих, в общем-то, не наушничал. Но когда начальник предложил Салману новую работу, в душу ему запало подозрение, что старый официант его сдал.

Но почему именно к каллиграфу?

Предложи ему Карам устроиться к плотнику или слесарю, и Салман не знал бы этой головной боли. Сам он не раз слышал, как Карам и особенно его любовник Бадри между собой называют Хамида Фарси хитрющим змеем и бранят его. А теперь вот шеф решил отправить Салмана именно к этому человеку. Но он не мог подробнее расспросить об этом Карама, потому что ловил их с Бадри беседы о каллиграфе урывками и чисто случайно. С некоторого времени Салман начал прислушиваться к тому, о чем сплетничают между собой эти двое, и теперь ему стали известны такие городские новости, которыми можно было удивить даже всезнающую Сару.

С тех пор как не стало Аднана, Салман редко радовал ее интересными байками. Таксист Аднан, сын Самиры, в перерывах между рейсами частенько заглядывал к ним в кафе с разными историями. Он появлялся по два-три раза на дню вплоть до самой своей смерти и всегда пил очень сладкий чай. Однажды ночью на проселочной дороге его машина врезалась в стоявший грузовик. Аднан и его пассажир скончались на месте.

И вот подвернулся такой захватывающий сериал о Караме и его любовнике Бадри! Сара буквально подсела на него и никак не могла наслушаться. Бадри был не только известным филантропом. Он состоял в таинственном объединении, именующем себя Союз чистых и борющемся с организацией под названием Лига знающих, а также с христианами и иудеями. В той Лиге каллиграф Хамид Фарси как будто играл не последнюю роль. Бадри утверждал, что члены ее двуличны, как змеи, и только с виду похожи на мусульман, в то время как в душе – враги ислама. Все они поклоняются греческим богам и спят с родными сестрами. Сара смеялась, слыша об этом, потому что терпеть не могла троих своих братьев.

– У этого Бадри хорошие мускулы, но в голове один навоз, – говорила она. – Но его роман с Карамом развивается интересно.

Сам Салман не все понимал в их отношениях. С одной стороны, Карам на дух не выносил фанатиков, с другой – никогда слова худого не сказал о «Союзе чистых», чтобы не разозлить Бадри, которому был всей душой предан. Иногда, поссорившись с Бадри, Карам плакал от тоски по нему и умолял по телефону о прощении, пока тот не переставал дуться. Карам познакомился с Бадри еще совсем молодым и уже тогда млел от каждого его прикосновения и самоотверженно выполнял все его капризы.

Сара называла любовь двуликой богиней, которая освобождает и порабощает одновременно. Она специально совершила длительную прогулку в квартал Амара, где находился задрипанный салон Бадри, и вынесла свой вердикт:

– Карам, должно быть, совсем голову потерял. Как может возбудить нормального человека эта гора мускулов? Не удивлюсь, если однажды Карам отдаст жизнь за Бадри. У него от дури ногти заржавели.

Салман долго смеялся над последней фразой.

«Но почему именно к каллиграфу?» – спрашивал он себя каждое утро.

И однажды Карам дал ответ на этот вопрос, как будто его услышал.

– Это благородное искусство, – сказал он. – Посмотри, сколько врачей и министров среди его заказчиков. И каждый хочет «лично поговорить с господином Хамидом Фарси».

Салман кивнул, хотя не ожидал от каллиграфа ничего хорошего. Чуть ли не каждый год капризный и высокомерный Фарси выгонял очередного мальчика на побегушках, если только тот, как косоглазый Мустафа, не оставлял его добровольно.

– Закрой рот, – весело подмигнул Салману Карам. – Я же не в притон тебя посылаю! Каллиграфия – благородное искусство. Богачи это дело любят и всегда готовы за него платить. И самое главное, их не волнует цена. Знаешь, сколько просит Хамид Фарси за изречение «Во имя Аллаха, милостивого и милосердного»? Сотню лир! Разумеется, он мастер. Но сколько стоят его чернила и бумага? Одну лиру. А мы здесь что? Я и за неделю столько не зарабатываю, да еще терплю плевки, пот и вонь изо рта. Клиентура Фарси с поклоном благодарит его за работу. А наша замечает нас, только когда что-нибудь не так.

– Но ты же знаешь, – возражал ему Салман, – я ненавижу школу и книги.

– Ты хочешь обмануть старика Карама, маленький плут? – засмеялся шеф. – Сара подготовила тебя лучше всякой школы. Только не говори своему мастеру, что ты все знаешь. – Он доверительно наклонился к Салману: – Можешь смело сказать каллиграфу, что окончил два класса в школе и совершенно не интересуешься книгами. Тогда у тебя будет возможность тайно научиться его искусству. Эта братия никому не выдает своих секретов, поверь. Ну а если он тебя выгонит, милости прошу обратно ко мне.

– А можно мне тебя навещать? – облегченно вздохнул Салман.

– Ты что, с ума сошел? – удивился Карам. – Будешь обедать у меня в кафе каждый день и раз в неделю приходить ко мне домой, чтобы упражняться в каллиграфии. В твоей квартире не позанимаешься. Я подготовлю тебе комнату. Но другим – ни слова. Они твоим успехам не обрадуются. Надеюсь, мы друг друга поняли?

Салман молча кивнул.

Поразмыслив, он согласился с Карамом. Работа в кафе ничего не давала ему, кроме времени для занятий с Сарой и чаевых, которые он приносил домой на радость матери. Надежды на большее не оправдались. Напрасно Салман ворошил свою память. Три раза один богатый маклер пытался заполучить его в постель. Он жил один, каждый день перекусывал в кафе и все норовил ущипнуть Салмана. Глаза маклера горели от страсти, когда он умолял молодого официанта задержаться на минутку. «Я всего лишь хочу тебя погладить», – повторял он. Перепуганный Салман обратился за помощью к Караму. Тот многозначительно усмехнулся и с тех пор стал посылать к маклеру Дарвиша, приплачивая ему за молчание пару лир.

Еще Салман помнил Надию, двадцатилетнюю дочь торговца коврами Махмуда Бустани. У ее родителей был красивый дом в переулке Роз, что располагался в самом центре квартала Сук-Саруйя. Ее отец по дороге в свою лавку каждый день около трех часов заходил в кафе. Надия же недавно развелась, прожив год в браке с иорданским принцем. Она строила Салману глазки, пока он не влюбился в нее, и все приставала с расспросами, когда он приносил заказы ее родителям или соседям. Ее интересовало, где Салман живет, и он солгал, что в переулке Баб Тума, самом центре христианского квартала. А когда Надия поинтересовалась, согласился бы он из-за любви перейти в мусульманскую веру, Салман сказал, что скорей стал бы иудеем или даже буддистом, но к исламу душа его никак не лежит. На вопросы о доме он отвечал уклончиво, так как боялся выдать свою бедность. Красота особняков квартала Сук-Саруйя поразила Салмана. Мог ли он признаться Надии или любому из этих богачей, в какой крысиной норе живет на самом деле? Здесь стояли дома самой изысканной архитектуры, с внутренними дворами, спроектированными по образцу райских кущ. Карам не преувеличивал, когда говорил, что рай разочарует любого дамасского богатея. «У меня было лучше, – скажет он. – Стоило ли поститься и быть добродетельным ради этого?» Салман был согласен с Карамом. Рай нужен только беднякам. Тем более если там вдоволь еды и приличные жилищные условия.

Надии не нравилось, что Салман просто стоит и смотрит на нее влюбленными глазами, ей тоже хотелось услышать от него что-нибудь приятное. Поскольку самому ему ничего такого на ум не приходило, Салман обратился за помощью к Саре, и та продиктовала ему перевод одного французского стихотворения о любви.

И здесь вышла промашка, потому что Надия не стала даже прикасаться к листку. От одной подруги она узнала, что Салман живет в крысиной норе, в чем сама убедилась, посетив его двор.

– Притон нищих! – возмущалась она. – И у тебя еще хватило наглости врать мне! Ты меня не любишь.

Тут Надия истерически рассмеялась, но Салман видел, что она просто пытается подавить слезы разочарования. Он хотел сказать, что обманывал из любви к ней, но Надия не дала ему возможности оправдаться. Она кричала, что Салман противный маленький врун и она лишь из жалости не выдаст его хозяину кафе.

Расстроенный, Салман вернулся к Караму.

Несмотря на утешения Сары, он так и не смог заснуть. Ему было стыдно за свою ложь, потому что в глубине души он не хотел ничего другого, как только целовать Надию и чувствовать на себе ее нежные руки.

Однажды Карам позвал Самиха на кассу, а сам отправился с Салманом на рынок Сук-аль-Хамидия. Он купил для них обоих две рубашки, двое штанов, носки и новые ботинки, а потом они с Салманом отправились в кафе «Бакдаш».

– Мастер Хамид предпочитает иметь дело с неграмотными простаками, – рассказывал он Салману за мороженым. – Он не терпит конкуренции и разорил тайными интригами трех коллег, пытавшихся открыть салоны в этом квартале. Он ни с кем не хочет делиться. Хотя в квартале аль-Бахса каллиграфов как собак нерезаных. Выдавать свои секреты он также не желает. Ты должен явиться к нему под маской ни в чем не заинтересованного дурачка. Может, тогда он забудет об осторожности и ты сможешь выведать его тайны. Узнай рецепт приготовления его знаменитых чернил и все те уловки, которыми он пользуется, когда пишет. В чем, собственно, состоит его мастерство? Сам я в этом не разбираюсь, но говорят, его работы узнаются с первого взгляда. Почему? Ты должен все это выяснить, если хочешь преуспеть. Записывай и прячь тетрадь у меня. Не доверяй чертям, что с ним водятся! Ты никому не должен об этом рассказывать, даже Саре. Если проколешься, он не только выгонит тебя раньше времени, но и жестоко накажет. Он уже дважды делал такое с талантливыми, но неосторожными учениками. Один из них с искалеченной рукой теперь просит милостыню возле мечети Омейядов, второй продает лук. И ни тот ни другой не догадываются, кто изувечил их. Этот Фарси – сущий дьявол! – По испуганному лицу своего юного друга Карам понял, что перегнул палку, и продолжил уже спокойнее: – Но тебе он ничего плохого не сделает. Если хоть один волос упадет с твоей головы, я пересчитаю ему все косточки, а от его ателье камня на камне не оставлю. Так что учись и ничего не бойся.

– А что, если эта наука окажется мне не под силу?

– Ты умный, и у тебя твердая рука. Все не так сложно, если знаешь секрет. Один мой друг сказал, что рецепт чернил и умение чинить перо – половина каллиграфии. Поэтому внимательно следи за мастером, пока не выучишь все назубок.

– Но зачем ты все это для меня делаешь? – спросил Салман, скользнув взглядом по пакетам с покупками.

– Это пустяки, мой мальчик. У меня нет детей, а тебе я обязан по гроб жизни. – Тут Карам погладил Салмана по голове. – Сейчас ты отправишься в парикмахерскую и оттуда в хамам. А завтра в девять будешь у меня красивый, как принц, и мы пойдем к Фарси. Я позвоню ему уже сегодня, потому что он не любит, когда являются без предупреждения. Французский посол ведет себя скромнее, я тебе говорю.

Они простились на рынке Сук-аль-Хамидия, и Карам долго не отпускал руку Салмана.

– Даю тебе два года, чтобы стать мастером. Ты понял? – с пафосом произнес он.

– Да, господин, буду стараться, – по-военному ответил Салман, отдавая Караму честь.

Он смеялся, а на самом деле был так растроган, что едва сдерживал слезы.

Знал ли он тогда, что выполнит приказ Карама?

Мать немало удивилась, увидев рано утром сына одетым с иголочки.

– Ты выглядишь как жених. Или Сара решила дело в твою пользу?

Подготовка к свадьбе Сары была тогда в самом разгаре.

– Нет-нет, – успокоил ее Салман. – Сегодня я попытаюсь получить новое место. У каллиграфа.

Мать обхватила его ладонями за голову и поцеловала в лоб.

– Похоже, у тебя это получится, – сказала она.

Хамид Фарси оказался вовсе не таким страшным, каким его описывал Карам. Они были знакомы уже много лет, однако с ним, как и с другими своими соседями, Фарси держался холодно.

Маленькие, проницательные глаза каллиграфа – вот что поразило Салмана, кроме царящей в салоне чистоты. Салман постоянно чувствовал на себе их взгляд и, вопреки советам Карама, не стал лгать и представлять свою семью в лучшем свете. Он честно отвечал на вопросы мастера, не утаив ни болезни своей матери, ни пьянства отца. Хамид Фарси поднял брови, дивясь прямоте этого юноши, который в свои от силы семнадцать-восемнадцать лет, казалось, уже познал все тяготы жизни. А оттопыренными ушами Салман напомнил каллиграфу его учителя Серани, носившего на своей голове такие же роскошные паруса.

Когда же мастер спросил Салмана, чего он ждет от нового места, тот отвечал так, как велел Карам:

– Работы, господин. Работы и возможности получать за нее деньги. – И тут же добавил, будто по подсказке Сары: – Мой господин, я едва знаком с грамотой, но очень люблю наш арабский шрифт. Из меня не выйдет ни каллиграфа, ни ученого человека, но я могу стать вам хорошим помощником и слугой. Я буду старательно выполнять все ваши приказы.

Карам не сомневался, что Салман все испортил. Однако он ошибся.

– Ну что ж, тогда попробуем, – сказал на это, к величайшему удивлению Карама, самый знаменитый каллиграф Дамаска. – С этого момента ты принят, и я немедленно покажу тебе, с кем и чем ты будешь иметь у меня дело. Попрощайся же со своим прежним хозяином. Если бы не он, ты не переступил бы порога моей мастерской.

Салман подошел к Караму и пожал ему руку.

– Большое спасибо, господин, – сказал он.

– Работай, мой мальчик, и приходи ко мне обедать каждый день. И будь таким же прилежным, как у меня, – быстро проговорил Карам и вышел.

Лишь снаружи он почувствовал на спине струйки холодного пота.

– Гора с плеч, – выдохнул Карам и, смеясь, направился к своему кафе в конце улицы.