355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Рафаэль Сабатини » Игрок » Текст книги (страница 1)
Игрок
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 01:18

Текст книги "Игрок"


Автор книги: Рафаэль Сабатини



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Рафаэль Сабатини
Игрок


Глава 1
Смерть короля

Свои необыкновенные способности к анализу мистер Лоу направлял сейчас на осмысление происшедших событий.

Великий король, некогда приказавший изгнать его из Франции, был теперь мертв. И это не было таким уж удивительным. В конце концов, Его Величество был стар, а короли, даже самые величайшие, смертны. Но перед этим естественным фактом не только Франция, но и весь мир стоял теперь, затаив дыхание. Этот король, чье нахмуренное чело, по словам госпожи де Севинье [1] , заставляло дрожать даже землю, правил столь долго, столь жестоко и властно, что вокруг него создался ореол бессмертия.

Но не только его тело было мертво. Вместе с ним погибла и его слава. Преклонение моментально сменилось отвращением и презрением. Нынче его подданные больше не склонялись в страхе перед его всемогуществом. Они припоминали теперь все те лишения, все те жертвы, которые Его Величество заставил их принести, которые оставили страну разоренной и опустошенной.

Даже на последних почестях лежала печать неприличного ликования. Свой последний путь к усыпальнице в Сен-Дени его тело проделало мимо разукрашенных беседок, в которых были накрыты столы, чтобы отпраздновать это событие. Его тело не успело остыть, когда его завещание, которое при его жизни никто не осмелился бы оспорить, было уничтожено. Его последние указания по управлению Францией до совершеннолетия его правнука, который должен был унаследовать трон, были разорваны на глазах членов парламента.

Его племянник, Филипп Орлеанский, стал единственным регентом, хотя по завещанию он должен был разделить этот пост с одним из многочисленных незаконных отпрысков Его Величества – герцогом Менским.

Позднее Филипп Орлеанский, вспоминая об этих событиях, думал, не виноват ли он в излишней поспешности. Впрочем, в то время он ощущал только удовлетворение своей победой.

Смерть Людовика XIV [2] , естественно, оказала влияние на судьбу не только Филиппа Орлеанского. Но вряд ли кто-нибудь мог предположить, что наиболее значительное влияние она оказала на судьбу Джона Лоу, лаэрда Лауристонского. Пропуском, обеспечившим ему доступ к благосклонности короля, явилось рекомендательное письмо от Филиппа Орлеанского, который был мужем сестры Виктора Амадея. Король Виктор Амадей был слегка заинтригован восторженным тоном этого письма, столь резко он контрастировал с тем, что было известно о мистере Лоу. Ибо, надо сразу сказать об этом, история лаэрда Лауристонского была весьма необычной. В Англии, откуда он бежал около десяти лет назад, он был приговорен к смертной казни за убийство на дуэли. Он много ездил по Европе, и единственным источником его существования была игра. Было признано, что равных ему в игре нет. Состояние, которое он сколотил таким путем, достигало, по слухам, четырех или пяти миллионов ливров. Скорее всего, эти слухи были преувеличены, но нельзя было в то же время отрицать его несомненного богатства.

Во Франции его мастерство игры в карты и в кости, огромные суммы, которые он выигрывал, держа банк в доме знаменитой куртизанки Ла Дюкло, привели к тому, что генерал-лейтенант полиции короля мсье д'Аржансон приказал ему покинуть эту страну. Впрочем, никто никогда не подозревал его в нечистой игре. Считалось, что играет он абсолютно честно, а причиной его везения служат способности к математике и невероятная скорость в оценке шансов. Он играл по системе собственного изобретения, которую считал непогрешимой, но только в своих собственных руках. Чтобы облегчить себе расчеты, он заказал специальные фишки из чистого золота стоимостью в восемьдесят ливров.

После его выдворения из Франции, а возможно и вследствие этого, он стал нежеланным гостем также и в Венеции, Флоренции и Генуе. И если бы не письмо герцога Орлеанского, то маловероятным оказалось бы его пребывание и во владениях короля Виктора Амадея в качестве более или менее почетного гостя. Впрочем, обаяние мистера Лоу, несомненно, повлияло на хорошее отношение к нему короля Савойского, точно так же, как ранее оно влияло на герцога Орлеанского.

Высокого роста, худощавый, он имел пружинистую походку человека, хорошо знакомого с физическими упражнениями. Благородство его внешности, впрочем, не было обманчивым, поскольку, если его отец – от которого он, без сомнения, унаследовал свои математические таланты – и был простым эдинбургским ювелиром и банкиром, то его мать, передавшая ему свои черты, происходила из благородного дома Аргайлов. Перенесенная в детстве оспа придала его лицу оттенок некоторой бледности, который делал его еще притягательнее и усиливал таинственное впечатление, которое он производил на других. «Il etait trop beau» [3] , – сказал о нем один его французский современник. И действительно, таким его считали многие женщины, с которыми в свои молодые го ды он прокутил свою долю отцовского наследства.

Перед лицом нищеты он попытался использовать свои математические способности, заявившие о себе еще тогда, когда он работал с отцом. Он углубил их в годы путешествий по Европе, годы созревания и приобретения жизненного опыта. Результатом явился его труд «Размышления о деньгах и торговле», который принес ему уважение такого одаренного дилетанта, каким был герцог Орлеанский, а теперь обеспечил ему по крайней мере терпимое отношение короля Виктора Амадея.

Однако он надеялся получить из рук Его Величества нечто большее, чем простой приют, и в надежде на это воздерживался, живя в Турине, от азартных игр. Сейчас он делал ставку в более важной для него игре. Финансовые дела в герцогстве Савойском были в полном беспорядке. Непрерывные войны, которые вел Людовик XIV, разрушили не только Францию, но и се соседей. В возрождении этой страны мистер Лоу видел для себя игру, способную принести ему гораздо большую выгоду, чем какие-либо карточные столы. К сожалению, ему не удалось убедить Его Величество разрешить ему принять в ней участие. После кратковременного увлечения идеями мистера Лоу король Виктор Амадей повел себя решительно.

– Друг мой, я полностью согласен с герцогом Орлеанским. Ваши идеи выглядят всеобъемлющими и блестящими. Но, как нам известно, видимость часто бывает обманчивой. И я вижу свой долг в том, чтобы не полагаться на эту видимость. Ведь если ваши идеи окажутся ошибочными, то неизбежно разрушение моего государства. А этого я не могу себе позволить. Я уверен, что вы не усматриваете в моем ответе отказа вам в гостеприимстве. Однако я отнесусь с пониманием, если вы посчитаете свое дальнейшее пребывание в Турине тратой времени и пожелаете оставить нас.

И он все еще раздумывал, не скрывался ли за этими словами короля просто вежливый отказ от двора, когда пришла весть о событиях во Франции. Ее принес Уильям Лоу, которого старший брат вызвал к себе, когда еще оптимистично надеялся, что ему удастся заполучить управление финансовыми делами герцогства Савойского. Так случилось, что Уильяма Лоу сопровождал Пабло Альварес, испанский финансист, с которым лаэрд Лауристонский был близок, когда жил в Амстердаме, где он изучал банковское дело.

Дон Пабло побывал в Генуе, где хотел заполучить для себя полномочия представителя Банка святого Георгия в Англии. Это ему не удалось, о чем он мог бы догадаться заранее, ибо генуэзцы были самыми недоверчивыми людьми на свете. Однако он нашел утешение в том, что встретил своего старого приятеля Уильяма Лоу, который прибыл морем по пути в Турин. Дон Пабло решил сопровождать его, чтобы, встретив лаэрда Лауристонского, предложить ему свои услуги.

«В конце концов, – убеждал он себя, – тут крюк небольшой. С поддержкой банка или без нее, а все равно Турин лежит по пути в Англию, если ехать по суше. Скучновато, конечно, но что делать, если твои кишки даже слышать о море не желают.»

Короткий, толстый, заросший волосами, с семитскими чертами лица, с тяжелой, с синим отливом после бритья, челюстью этот финансист бегло говорил по-французски, но при этом ужасно коверкал слова, к тому же привнося в свою речь испанскую жестикуляцию, что придавало ей комичный оттенок. Если он может послужить дону Хуану в Англии, то пусть дон Хуан отдает ему приказы. Английская Компания южных морей предоставляла большие возможности тем, кто умел отыскать путь в финансовом лабиринте. Кроме того, Англия слыла настоящим раем для банкиров. И в этом, дон Пабло благодарил Господа, она была полностью противоположна Франции, которая обнищала до крайности из-за дурацких войн ныне покойного короля, будь он неладен.

Они расположились в мезонине дворца Кариньяно. Восточные ковры украшали деревянную мозаику отполированного пола; завораживающие глаз портреты были развешаны на стенах: инфанта Испанская, принц Савойского герцогства, дети английского короля Карла I – все кисти Ван Дейка [4] . Были и портреты менее знаменитых мастеров. Тяжелая, с позолотой, мебель, фарфор, сверкающие люстры – все это создавало фон такого великолепия, какое мистер Лоу считал подходящим для своей сдержанной изысканности.

Разговор перешел от критики испанской политики на французские события. И наконец-то мистер Лоу узнал в подробностях, до какой степени разорил Францию знаменитый король-Солнце, чье сияние ослепляло весь мир.

– Поверьте, – произнес он, когда ему все рассказали, – единственная вещь, которая удивляет меня, это почему вы все еще думаете об Англии. Ведь Франция дает для такого предприимчивого человека, как вы, несравненно больше возможностей.

Его французский был столь же груб, сколь мягок был язык дона Пабло. Но говорил он не менее бегло.

– Франция! – презрительно фыркнул дон Пабло. – Вы как будто не слушали меня. Разве такая нищая страна может предложить поле деятельности для финансиста? А правительство! Чтобы уничтожить завещание короля и сохранить регентство исключительно для себя, герцог Орлеанский заключил всякие темные сделки. Чтобы купить голоса дворян, он вернул им привилегии, отобранные еще Ришелье [5] и Людовиком XIV. Вместо того, чтобы управлять через своих наместников, он создал регентские советы в каждом департаменте. В эти неповоротливые органы он назначил людей, поддержка которых помогла ему лишить герцога Мена регентства, завещанного ему королем. И после этого герцог Орлеанский успокоился и послал все остальные дела к черту. Пока ему не мешают развлекаться, всякий, кому не лень, может управлять Францией. Вы прекрасно видите, что будет впереди, какие еще несчастья и смуты ждут эту страну, измученную и нищую. И вы говорите, что счастье надо искать там! Друг мой, вы смеетесь.

Одна из створок дверей открылась, и это заставило мистера Лоу отложить свой ответ.

На пороге стояла женщина, одетая в голубое, отделанное золотом, платье, которое казалось, пожалуй, чрезмерно богатым. Она была среднего роста; ее узкая талия вздымалась из пышного кринолина и переходила в высокую грудь, чьи белые округлости отнюдь не были спрятаны от постороннего взгляда. Ее темно-каштановые волосы были частично скрыты под кружевной шапочкой, что служило последним штрихом в создании образа иссякающего фонтана. Кожа ее была очень белой, а само лицо с едва выступающими скулами и полноватыми губами производило впечатление нежной чистоты.

Секунду она оставалась неподвижной. Но потом приветливо улыбнулась, возможно, потому что сознавала, что улыбка идет ей, и подплыла к ним на невидимых ногах. Она приветствовала своего деверя по-английски, богатым, музыкальным голосом, впрочем, без особой сердечности.

– Лагийон только что сказал мне о вашем приезде, Уилл.

– Милая Катрин! – Уильям Лоу, такой же высокий и крепкий, как и его брат, поднялся и с поклоном поцеловал ее вытянутые руки.

– Счастлива видеть тебя. Но боюсь, мы вынуждены будем тебя разочаровать. Джон расскажет тебе, что, как обычно, наши мечты не сбываются. Совсем не сбываются.

Вдруг она заметила испанца. Ее брови удивленно поднялись.

– Возможно ли это? Дон Пабло Альварес, не так ли?

Дон Пабло поклонился, стараясь сложиться пополам настолько, насколько ему позволял живот.

– Польщен вашей памятью, мадам. Примите мое почтение, – его английское произношение было еще ужаснее французского.

– Я вынуждена предположить, – сказала она, уступая свою руку его губам, – что сумасбродство Джона явилось причиной и вашего присутствия здесь?

– Сумасбродство Джона? Ха-ха, мадам, когда это вы обнаружили у него сумасбродство? Хотел бы я быть таким сумасбродом!

Она сочла его слова возражением, а этого она не любила.

– Надеюсь, вам это не грозит. Но я заставляю вас стоять, – она села на стул, так что тот исчез под ее юбками, и заговорила с раздражением. – Джон сказал вам, что мы уезжаем? Переезды – это занятие, которому я посвятила всю свою несчастную жизнь. И вот снова путешествие. Вы, наверное, скажете, дон Пабло, что я вышла замуж за Вечного Жида [6] .

– Никогда! Никогда я этого не скажу. Вечный Жид был наказан за свои грехи, а разве можно считать наказанием путешествие в обществе такой женщины, как вы?

Она пожала плечами, что означало отказ принять этот тяжеловесный комплимент.

– Нужно нечто большее, чем вежливость, чтобы научить меня смирению. Меня не для того воспитывали, чтобы таскаться с детьми по всему свету. Хорошо путешествовать по собственной воле. Но нам вежливо указали на дверь. Гордость никак не позволяет мне смириться с такой участью – изгнанием из одной страны за другой. Согласитесь, однако, что бедная дама хочет не слишком многого.

К своему неудовольствию дон Пабло понял, что она отнеслась совершенно серьезно к его словам, которые он произнес как простой комплимент. Он искоса взглянул на мистера Лоу. Но тот стоял с абсолютно безразличным видом, словно не слыша того, о чем они здесь говорили. Возможность снять напряжение была предоставлена Уильяму.

– Не забывай, милая Катрин, что судьба была жестока к Джону. Ему досталась высылка. А жизнь вне родины редко когда спокойна.

– Пожалуйста, Уилл, – прозвучал ровный голос мистера Лоу, – не утруждайся быть моим адвокатом. К сожалению, у Катрин имеется множество оснований для жалоб, в чем она давно убедила и себя, и меня. Я не пытаюсь спорить с этим.

– Ты и не мог бы, – сказала мадам, вспыхнув.

– Все же, – спокойно продолжал мистер Лоу, – мы должны подумать о наших гостях.

– Я не нуждаюсь в напоминаниях. Комната Уилла всегда ждет его. А дон Пабло…

– Простите, мадам, – вмешался испанец, – не надо беспокоиться. К несчастью, мои планы не позволяют мне задержаться в Турине больше, чем на ночь. Мой багаж в гостинице Бьянкамано. Я там и заночую. С моей стороны было бы просто наглостью беспокоить вас из-за одной ночи.

Миссис Лоу нелюбезно промолчала. Вместо нее ответил ее муж.

– Как вам будет угодно. Но по крайней мере отобедайте с нами.

– Сделайте одолжение, – быстро произнесла миссис Лоу, возможно, надеясь за обедом продолжить беседу о своих несчастьях. – У нас так редко бывают гости в этом ужасном Турине.

Дон Пабло не испугался возможных жалоб.

– Интересно, – сказал он, – кто мог бы отказаться от вашего приглашения. Я, например, слишком высоко ценю изысканность вашего стола.

Миссис Лоу поднялась.

– Пойду отдать распоряжения. До встречи, дон Пабло, и ты, Уилл.

Мистер Лоу проводил ее до дверей, и она ушла, оставив их втроем. Однако они смогли возобновить свою беседу позднее, после обеда, когда принесли фрукты.

Как и надеялся дон Пабло, стол мистера Лоу находился в полном соответствии со сдержанным величием его обстановки. Поваром у него был уроженец Болоньи, а хорошо известно, что лучших мастеров гастрономического искусства не бывает. Так что испанец, чей аппетит был всегда ненасытным, в конце обеда начал отказываться от еды, чтобы оправдать свои излишества. Они пили фалернское с устрицами, пили тосканское с запеченной рыбой, а в конце перешли к шампанскому со сладостями.

Лакеи под руководством своего несравненного управляющего Лагийона бесшумно меняли блюда при мягком свете свечей, и казалось, что обед превратился в некий таинственный ритуал.

Наконец все кончилось, мадам покинула их, и дон Пабло смог сесть посвободнее, чтобы выразить свое восхищение.

– Вы достойны зависти. Вы могли бы многому научить даже Лукулла [7] . Такой благородный стол, и такая красивая и благородная леди украшала его, – воодушевление заставило его перейти на испанский язык: – Dios mio! [8] Разве вы не избалованный сын госпожи Фортуны?

– Иногда я ее игрушка, – сказал мистер Лоу и вновь заговорил о Франции, что вызвало новый взрыв негодования у испанца.

– Я уже говорил, что я думаю об этой обанкротившейся стране, где один из десяти умирает от обжорства, а остальные девять – от голода. Говорить, что там можно разбогатеть, просто глупо. Можно ли извлечь что-нибудь из пустоты?

– Из иллюзии пустоты, я думаю, с некоторым умением можно выжать немало.

– О, согласен, там, где имеются иллюзии. Но здесь их нет. Здесь реальность, голая реальность; голая – очень точное слово. Улыбаетесь? Вы мне не верите! В таком случае почему бы вам не попытать счастье там самому?

– Вы забываете, что Франция закрыта для меня.

– Возможно, так и было. Но вряд ли она будет закрыта и теперь. Ею управляет распутник, который обладает всеми пороками и носит их с гордостью. Вы думаете, он будет вспоминать, как полиция выдворяла вас, когда вы предложили свои услуги королю Людовику?

– Нет, вы не правы, я был выдворен за то, что я слишком много выиграл в карты. Правда, перед этим случилось так, что король отверг мои предложения, в то время как герцог Орлеанский принял их к сведению. Лицемерный святоша, постоянно грешивший, он отверг меня за то, что я не католик.

– Матерь Божья! И вы не могли сходить к мессе, как это сделал Генрих Четвертый [9] . Вы, случайно, не религиозны?

– Я даже не суеверен.

– Только не преувеличивайте. Несуеверных игроков не бывает. Все вы молитесь госпоже Фортуне, от которой зависите.

– Для меня можете сделать исключение. Я завишу только от своего метода. А он – от законов случайности.

– Вы просто хвастаетесь. Но сами себе противоречите. У случайности не бывает законов. Случайность как раз и является отрицанием закона. Это же очевидно.

– Возможно, логически вы и правы. Фактически – нет.

– О, человече! Но если что-то следует из логики, разве не должно это случаться фактически?

– И вы так серьезно считаете? Неужели вы никогда не рассуждали о вероятностях?

– Но вероятности можно оценить, аккуратно взвесив все факты.

– Точно так же можно поступить и в случае карт или костей. Если бы это было не так, то вы вряд ли имели бы такой хороший обед сегодня. Больше десяти лет я жил и жил по-королевски только благодаря картам и костям. Может быть, Фортуна и слепа, но ведь можно взять ее за руку и повести. Искусство выигрыша лежит в исследовании тех причин, по которым люди проигрывают. Возможно, – его тон стал задумчивым, – в этом и есть искусство жизни. Не знаю.

Его удлиненное лицо потемнело. Он поднял графин.

– Позвольте наполнить ваш бокал, дон Пабло. Это токайское из подвалов императора.

– И оно достойно их. Или я ничего не понимаю в винах. Испанец сжал бокал в своей заросшей волосами руке и с нежностью наблюдал, как вино переливалось топазовым цветом в пламени свечей.

– Однако удача снизошла к вам, дон Хуан, и я пью за то, чтобы она оставалась с вами.

Мистер Лоу тоже поднял бокал.

– Я пью за то, чтобы вы нашли в Англии все, что ищете там.

Уильям Лоу, наблюдавший за ним, заметил, как тень пробежала по его лицу, и добавил это наблюдение к другим замеченным мелочам. Однако только когда дон Пабло распрощался с ними, и братья остались вдвоем, он смог высказать свою озабоченность.

Мистер Лоу перевел разговор на Францию и заговорил о том, что он сегодня узнал о происшедших там событиях.

– Эти новости могут оказаться кстати. Филипп Орлеанский, возможно, до сих пор сохранил интерес к моей системе. И потом он не просто развлекающийся герцог, каким его представляет дон Пабло. Конечно, он сластолюбив, но в то же время он крайне проницателен и имеет много иных достоинств. Я думаю, я смог бы извлечь большую прибыль из несчастья Франции. Когда перед тобой нет других целей, об этом стоит подумать. Возможно, это даже позволит мне оправдаться перед тобой за то, что я по ошибке вызвал тебя в Турин.

– Об этом не стоит беспокоиться. Я и так устал от Амстердама. И кроме того, я готов попытать счастья с тобой в Париже.

– Возможно, было бы лучше, если бы сперва я разведал почву там один. Тут есть о чем подумать. Катрин, к примеру. Она устроит мне сцену, несомненно. Но это она сделает в любом случае, куда бы я ни поехал. Для нее, кажется, имеет значение только ореол мученицы и возможность упрекать меня.

Он невесело рассмеялся.

Светлые, проницательные глаза его брата посуровели.

– Неужели… неужели все время одно и то же?

– А как может быть иначе? Люди меняются только к худшему.

Уильям Лоу медленно подошел и остановился возле сидевшего брата. У него была такая же смуглая кожа, как и у лаэрда Лауристонского, и те же орлиные черты лица. Из них двоих он был более мягким и добрым, а следовательно, и менее решительным.

Он заговорил неожиданно. Его рука сжала плечо брата.

– Прости меня, Джон. Я хотел бы видеть тебя счастливым.

– Счастливым? Но что такое счастье? Я часто думал об этом. Однажды мне показалось, что я схватил его, но оно, как вода, утекло через мои пальцы.

– И это означает, что ты все еще ценишь тень выше сущности.

Нахмурившись, мистер Лоу посмотрел в глаза своему брату.

– Сущность? – спросил он.

– Катрин, – ответил Уилл и нетерпеливо добавил: – А разве она не настоящая сущность? Женщина, пришедшая утешить тебя в твой самый горький час, когда ты был выброшен из жизни, тайком бежал из страны; женщина, которая бросила все ради любви к тебе, в то время как ты бросил все ради страсти к никчемной тени. И ты по-прежнему страдаешь из-за той тени, которая стоит между вами и омрачает твою жизнь с Катрин? Неужели ты…

Мистер Лоу повелительно поднял свою руку – длинную и красивую руку в пене кружев. Тон его оставался по-прежнему бесстрастным.

– Нет, нет, Уилл. С этим покончено. Я покончил с этим, когда Маргарет Огилви пошла по стопам графини Оркни и стала любовницей короля Вильгельма [10] , когда я понял, насколько я был глуп, убив Красавца Уилсона и засунув свою шею в петлю. Да и могло ли быть иначе? – он засмеялся с некоторой горечью. – Мог ли я иначе жениться на Катрин.

– Ты обманываешь себя. Будь снисходителен ко мне, Джон, даже если мои слова причиняют тебе боль. Но меня злит, что ты расходуешь свои душевные силы на никчемные переживания.

– Переживания? Наверное, я наказан за свои грехи, – мистер Лоу был ироничен.

– Тем не менее. Ты взял Катрин в жены в горький час своего разочарования, взял ее, и эта любовь принесла противоядие твоей отравленной душе.

– Я не знал ее тогда.

– Мне думается, ты не знал себя. Ты должен быть благодарен ей за ее любовь к тебе. Она согрела тебя ею, отбросив все, и ты должен помнить это. Но не благодарности ждет от тебя Катрин.

Мистер Лоу заговорил со вздохом, тихо, легонько запинаясь.

– Возможно, это все я и должен был ей дать. И – Бог свидетель – я пытался дать ей все это, но…

– Но?

– Но Катрин сама отвергла это, она проявила себя все взвешивающей, выгадывающей, сварливой – да ты и сам все это видел. Она стала – а может, она и родилась такой – недоверчивой и подозрительной. Эти качества усиливаются сами по себе в человеке. К сожалению, чтобы ни происходило, для нее это только пища для новых огорчений.

– Ты считаешь, что у нее нет для них оснований? – перебил его Уилл. – Тебе кажется, что у нее нет интуиции, нет ощущения того привидения, которое преследует тебя, памяти о той женщине, которая была женой Красавца Уилсона, пока ты не сделал ее его вдовой, а король Вильгельм не превратил ее в графиню Харпингтон?

Мистер Лоу посмотрел на брата. Улыбка его была печальной и задумчивой.

– Ты всегда имел слабость к Катрин, Уилл. В тебе она имеет сильного защитника.

– Я думаю, что он нужен ей, также как и тебе. Он нужен вам обоим, если вы не собираетесь увековечить это состояние несчастья. Знаешь, Джон, эта женщина любит тебя. Ее разъедает чувство поражения и разочарования, а ты его постоянно подпитываешь, возмущаясь тем состоянием дел, которое ты же сам и создал. Ты, конечно, скажешь, что это не мое дело…

– Я не говорил этого.

– Ты знаешь, что я говорю так из любви к тебе, Джон. Я не могу остаться равнодушным к твоим страданиям.

– Я знаю. Поэтому я и разрешаю тебе так говорить со мной. Возможно, ты скажешь, что я получаю то, что заслужил, и не имею права жаловаться. Не знаю. Но страдание – слишком сильное слово. Только слабый влачит существование в несчастье. В жизни для мужчины есть много интересов и помимо любви.

– Но не для женщины. Ты когда-нибудь задумывался об этом?

Некоторое время мистер Лоу молчал. Потом, не повышая голоса, но тоном, не допускавшим возражений, он спросил:

– Может, сменим тему, Уилл? У нас есть много вещей, о которых надо поговорить. Вот вопрос о Франции, с которого мы начали, прежде чем ты стал философствовать на тему супружеских отношений. Лучше скажи мне свои соображения по этому поводу. Это принесет больше пользы.

Неохотно подчинившись, Уильям Лоу бросил тщетную надежду внести гармонию в дом брата. В вопросе финансовых схем своего брата он проявил себя не столь компетентным, чтобы давать советы. Если Джон удовольствуется тем, что сможет убедить Его Высочество регента дать ему соответствующий его пожеланиям пост во Франции, то Уильям будет вполне удовлетворен, если останется в распоряжении брата.

Они проговорили до поздней ночи. Вернее, говорил один мистер Лоу, развивая свои финансовые идеи, которые он тщательно разрабатывал, надеясь преодолеть сомнения короля Виктора Амадея. Когда, наконец, он поднялся, его решение было принято.

– Я начну собираться завтра, чтобы выехать не позднее чем через неделю. Но я прощупаю почву, прежде чем вызвать тебя. Если регент рассмотрит мои предложения с той же благосклонностью, что и в последний раз, тогда перед нами будут великолепные перспективы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю