Текст книги "Полдень, XXI век (февраль 2011)"

Автор книги: Полдень Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Мы, наверное, полпути прошли, когда ваш траспортник, поднимаясь, взвыл на всю округу. Оу-воу-ву! Садился тише, ей-богу.

Дернуло меня, чуть не развернуло, но я сдержался.

Вспомнилось мне вдруг, как впервые вас увидел. Помните, Элизабет? Год, четыре месяца и семнадцать дней назад, осень, неурожай…

Мы с Хосе сидели на земле перед домом, тощие, желтокожие, желтоглазые, только-только от трясучки отошли, волосы – колтуном, плечи ходят, зубы стучат. Вот бы Алексу Стенсфилду увидеть! После трясучки дня два-три ты похож на бревно. Только что двурукое да двуногое. А в голове – звон, ни одной мысли. Сидишь, значит, и пустоту взглядом щупаешь. Натуральный этот, мертвец оживший из ваших фильмов.

Сестра Хосе, Альса, перед нами в костерок кислицы накрошила. Считается, что от нее быстрее в себя приходишь. Если обкуренный.

У Сагранья, помню, куры еще были, квохтали, как одурелые, в своем загончике. Через месяц, правда, передохли все. Солнце пекло. Старик Маноло качался под навесом в скрипучем кресле. Детишки стайкой бегали из одного конца деревенского в другой, в «прокати» играли. Хосе мне лбом в плечо уперся и заснул. У меня тоже глаза слипались, и я то проваливался в темноту, то вновь оказывался в кисличной дымке с канавой по правую руку и курами по левую.

А один раз разомкнул веки – прямо передо мной фургон стоит: колеса большие, повышенной проходимости, крест на борту красный намалеван, стекла мутные, сзади лесенка откинута. И вы по ней. То ли спустились, то ли слетели.

Как ангел.

На вас был белый с синим комбинезон, застегнутый под горло. Вокруг тут же дети заскакали, выпрашивая еду. Альса что-то возмущенное крикнула. Куры эти…

А вы подошли ко мне, ладошкой подбородок подняли, волосы с глаз второй ладошкой убрали. «Как тебя зовут?», – спросили. Говор у вас был смешной. Чистый очень. Видимо, учили где-то у себя по книжкам. Мы все больше окончания глотаем. «Ин на хоста?» звучит у нас как «Ин на хос?». А на Рио-Нуво и вовсе как «Ин а хо?»

Но я все рано ответил. Улыбнулся и ответил: «Мигель, сеньора ангел». Потому что как это, не ответить ангелу?

«Очень приятно, Мигель, – сказали вы. – Меня зовут Элизабет. Элизабет Кавендиш. Я – врач».

Потом Хосе проснулся, и вы ему руку подали: «Элизабет». Только он не понял ничего, замотал головой. «Мигель, – снова обернулись вы ко мне, – я могу вылечить тебя и твоего друга от лихорадки. Ты хочешь вылечиться?». И я сразу захотел. Тогда вы укололи мне палец, а затем выступившую каплю крови ловко всосали каким-то приборчиком.

Может быть, тогда вы мою «оло» украли?

Хотя, конечно, что я такое мелю! Вы не думайте, это я от радости совсем дурной…

Вот увидел вас вчера, и что-то словно просыпается во мне, вспоминается вроде напрочь уже забытое, за письмо вот сел. В пятницу одноглазый (Энрико, то есть) едет в Чейясу, там есть почтовое отделение, так я с ним и пошлю, чтобы он отправил. Адрес я с визитки вашей списал. Кабела, Каро-Гранде, Институт биотехнологических исследований и медицины. Это где-то к северу от нас, а точнее не знаю. На конверте я вывел печатными буквами: «Элизабет Кавендиш лично в руки». Так что, думаю, дойдет.

Тут мне вчера приснилось, будто в больнице лежу, а вы надо мной склонились и ласково так говорите: «Все будет хорошо, Мигель. Потерпи». А может, это и не сон был. Я теперь, наверное, многое вспомню. Так мне кажется.

А вернулись мы в деревню нормально. Что мне теперь делать – только ждать. Ваш Мигель.

Письмо второе

Здравствуйте, Элизабет.

Прошла уже неделя, а от вас нет никаких вестей. Нетерпение заставляет меня кусать пальцы. Где вы, Элизабет?

Я не верю, что вы меня забыли. Я помню, вы называли меня «уникальным Мигелем». Наверное, это не просто так. Видимо, вас держит ваша работа.

Вчера я раскопал свой тайник. Под домом, ближе к левому углу. В скучной жестяной коробке хранилось все мое состояние – двести полученных от вас долларов, и я взял их все. Я думаю как-нибудь добраться до Каро-Гранде.

Мне снятся странные сны, Элизабет. Мне снится, что в моей руке мачете. Мне снится обезумевший Хосе. Мне снятся винтовочные выстрелы, хлесткие, звонкие, от которых мое тело изгибается и раскачивается в гамаке.

Мне кажется, я помню себя мертвым.

Я сказал об этом Альсе. А она стала смеяться, как припадочная. «Это весело, Мигель! Очень весело! Ты – мертвый!» А Рубен Тамарго, расчесывая бороду, заметил, что такой сон означает близкую встречу. «Ты знаешь, с кем хочешь встретиться, Мигель?».

Я-то знаю.

После транспортника все валилось у меня из рук. Скоро на моей совести были две глиняные миски и кувшин с молоком, выпавшие из дырявых рук и разбившиеся. Молока было особенно жалко. А еще я чуть не ушел в зыбун с головой, потому что задумался, когда вы сможете приехать, и свернул с тропы. Рауль тогда вытащил меня и, похлопав по щекам, сказал: «Очнись, Мигель. Совсем что-то с тобой не то».

Но я не очнулся. Как тут можно очнуться?

В голове моей всплывают слова, которых я никогда не знал и даже не слышал, иногда мне чудятся разговоры внутри черепа, разные голоса, там есть ваш, Элизабет, голос и еще чей-то, а иногда это просто звуки вроде стука каблуков или шуршания одежды.

Один раз я сидел в доме и кто-то вдруг сказал во мне: «Лихорадка Римана, она же трясучка, вызывается укусом так называемой Кабельской мошки – Simulia Cabela. Летальность – средняя. Детская летальность – высокая».

Я прижал ладони к ушам, и голос умолк.

Он потом еще порывался сказать что-то, но я тут же тряс головой и начинал петь: «Ла-ла-ла, ла-ла-ла». Застав меня за этим занятием, Хосе покрутил пальцем у виска. «Никто не поет самому себе, Мигель. Только сумасшедшие».

Я убежал от него на маниоковую плантацию.

Плантация у деревни чахлая. Маниоку наши болота не нравятся, созрев, он сильно горчит.

Пропалывать его – адская работенка. Но я, не разгибаясь, выкосил под солнцем целый ряд. Ползун-траву, желтый коготок, остролист – все мои руки вырывали без жалости. И главное – никакие посторонние мысли ко мне не лезли. Потому что не до них. Я представлял только, как мы встретимся, как вы посмотрите своими насмешливыми глазами и скажете: «Что, Мигель, соскучился?». А я скажу: «Да». Или просто возьму вас на руки. Хотя, конечно, это все так, воображение.

Мне многое вспоминается потихоньку. Сейчас я думаю, как я умудрился все забыть в ваше отсутствие? Непонятно. Словно кто-то взял и вымарал мою память, не всю, кусками, важными эпизодами, а теперь она восстанавливается.

Вы помните бокс 6А?

Я там лежал, в этом вашем институте.

Через день после вашего появления в деревне все в сизых выхлопах появились три грузовика с тентованными бортами. Полный, губастый, в очечках, бледный человечек в халате вышел из головного и сказал, что по вашему поручению он отберет для института желающих излечиться от лихорадки. Когда мы построились (а он сказал: «Постройтесь», и ему еще помогли солдаты, которых было шестеро), он попросил, чтобы мы не пугались: «Ничего страшного с вами не случится». Очечки его задорно поблескивали, а щеки лоснились от пота. Солнце тогда разошлось и жарило по-страшному. Над болотами роился гнус, наверное, та самая Simulia Cabela. От грузовиков пахло нагретыми резиной и металлом.

«Институту, – выкрикнул бледный человечек, краснея на солнце, – для исследования нужны люди. Желательно – переболевшие. Они будут участвовать в разработке лекарства и его испытаниях. Их семьи, – он сделал значительную паузу и продолжил: – их семьи получат еду и спирт. Сами добровольцы получат деньги. Двести долларов!»

Рауль присвистнул. Мы переглянулись.

На двести долларов в Чейясе можно купить вполне приличный пикап. Или двадцать мешков тапиоки, маниоковой муки, хорошей, без жучков, сладкой. Или телевизор поновей.

В общем, нам с Раулем предложение понравилось. А у Хосе и вовсе глаза загорелись. Он все мечтал у Касика Сагранья полдома выкупить, а тут такой шанс. Хосе даже шаг вперед сделал.

«Условие, – сказал ваш человечек, вытерев шею платком. – Мы не берем детей. Мы не берем женщин. Желающие подписывают письменное согласие».

Шпарил он по-нашему шустро, не как вы. Насобачился где-то. Может, в столице или в пограничье каком. А солдаты уже и фляги пятилитровые, пластиковые из грузовика вниз спустили – одну, две, десять.

«Американ Ройял», без обмана», – уважительно оценил Рубен Тамарго. В свое время он заправлял баром на побережье и толк в спирте знал.

Мы следили, как за спиртом на земле появляются стопки жестяных нумерованных ванночек.

«Армейский паек, – шепнул Рубен, – саморазогревающийся».

«Ну», – поторопил человечек, и мы все как один…

Нас не так уж много на самом деле набралось. Трех дюжин точно не было. Стариков человечек тоже отсеял, но в виде благотворительности подарил им по фляге.

Мы полезли в грузовики, в душное, пыльное нутро. Солдаты торопливо раздавали выгруженное. Человечек отмечал фамилии в планшете. Грустная Альса смотрела на нас, прижимая к груди жестянки, – у нее не только Хосе взяли, но еще и двух братьев помладше.

Мне вдруг подумалось тогда, что я вижу нашу деревню в последний раз. Старуху Марию Отонотоми. Деда Маноло. Мальчишек Велоза – Педро и Александра, машущих нам руками. Захотелось выскочить и убежать в болота. Почему? Не знаю. Я ведь ехал к вам. Не знаю…

Потом тент опустили двое севших по краям солдат, и мы тронулись.

Дороги я не видел. Солнце светило через пластиковые вставки. Меня растрясло. Помню, сквозь сон бодал меня Рауль: «Двести долларов, парень! Двести!».

Я почему об этом пишу? Мне кажется, это наше с вами общее прошлое. А еще: так легче вспоминать, все следует одно за одним, и ничего не теряется.

Да, мы тут вечером смотрели телевизор и вроде как поняли, что наш президент Каньясу поссорился с вашим. Нам-то, в сущности, наплевать, но не закроют ли ваш институт?

А Хосе интересуется, что будет с гуманитарной помощью.

Мы вот живем в своей деревне и не знаем, что вокруг творится. Только слухи идут, как круги по воде, с Рио-Нуво, с Палья-Калома. Я думаю, правды там мало. Человек ведь, передавая услышанное, жуткое делает еще жутче, а нелепое еще нелепей. Тут и телевизору-то уже не веришь, не то что историям всяким.

Партизаны тоже вот. Говорят, бессмертные. Говорят, деревни вырезают, никого не оставляя в живых, а самих ни пуля, ни нож не берет. Говорят, только серебром и одолеешь. Ну не смешно ли? У нас на болотах – партизаны!

Лет сорок назад еще бродили по округе какие-то повстанцы. Сантьяго Баста вот бродил, пока не утоп. Но его как раз все жалели, он к нам вроде бы в деревню заходил, про камрада Че рассказывал и за мировую революцию агитировал. Худющий – во, как спичка.

А нынешние партизаны – с чего? У меня ума не хватает, чтобы придумать, какой им прок здесь заводиться. Ни коки в наших краях, ни мака, ни золота, ни народу. Одни болота да трясучка впридачу. Разве что газопровод еще ваш.

Отсюда и Алексу Стенсфилду доверия нет. Снял он партизан – ага. Только колумбийских, наверное.

Вы не думайте, Элизабет, что мы, если из глубинки, то и мозгов совсем нет. Я пять классов церковной школы окончил и два неполных курса в столичном университете отучился, пока его не закрыли. Так что какое-то соображение имеется.

Тем более, если партизаны бессмертные, то как же их серебром, а?

Мне так и кажется, что вы, читая эти строчки, улыбаетесь. Порадовал, мол, Мигель.

Дремучий слух, он смешон. Хотя, конечно, на пустом месте не возникнет. Но тут я уже теряюсь. Может, где-то что-то и было.

А президент наш, мы слышали, хочет национализировать украденные у народа нефть и газ. Они сейчас ваши, Элизабет, то есть американские, а будут общие. Говорят, что от этого прибавится еды. И тоже – чему верить?

По мне главное, чтоб вы снова не уехали.

А институт ваш меня не впечатлил. Вот совсем. Коробка и коробка, только бетонная. И сеточка вокруг, как перед ангарами. И охрана.

Помню, нас в какой-то боковой корпус повели. Вот там, конечно, да – розовые стены, светлый пол, зеркала, лампы. Нас всех рассчитали, разделили, прогнали сквозь душевые и распределили по палатам. То есть, по боксам. И мой оказался бокс 6А.

Я оделся в пижаму, салатного такого цвета, с подвернутыми манжетами, с пустым белым прямоугольничком на нагрудном кармашке, и вышел в коридор.

Ох уж мы друг перед другом навыпендривались!

Дурачась, с видом знатоков щупали ткань. Прохаживались. Гоготали. «Класс!», – говорил Хосе. «И двести долларов!», – добавлял Рауль.

У него оказался бокс 7Б, рядом с моим, но по правой стороне, а у Хосе – бокс 3А.

«Если еще трясучку вылечат, – сказал, подойдя, Рубен Тамарго, тоже весь салатовый, – буду считать, что рай есть».

Ночь я спал плохо.

Не привык к кровати, к матрасу, казалось то жестко, то мягко. Что-то еще теснило в груди. Поворачивался и так и сяк. Выкинул простыню. Свесил ноги. Потом понял, что слишком тихо. В деревне то жабы орут, то гнус звенит, то болото вздыхает. А здесь только лампы за стенкой щелкали. Так: ж-ж-ж – щелк! И опять: ж-ж-ж – щелк!

Я стал думать о вас, Элизабет, о том, как вы обязательно придете, и только тогда уснул.

Утром ко мне подселили хмурого соседа, немолодого усача с изъеденными оспой щеками. Он сразу же лег на койку и отвернулся к стене, не сказав мне ни слова. Затем был завтрак в общем зале. Длинные столы. Скамьи. Тарелки. Отдельно от нас, на возвышении, ели доктора, но вас среди них я не увидел.

Мой хмурый сосед, едва я вернулся в бокс, посмотрел на меня как на предателя. Словно я обещал ему голодать или еще что. На мой вопрос, что его не устраивает, он буркнул: «Все».

И откуда таких берут?

А вы, Элизабет, пришли ближе к полудню, помните?

Сели на мою койку, улыбнулись, спросили: «Ну, как ты себя чувствуешь, Мигель?». Вокруг персонал толпится – доктора, санитары, кто не внутри, тот в бокс голову просовывает, а мне как-то и все равно. Смотрю в ваши глаза, растворяюсь. В наших краях девушки все черноглазые, а у вас – словно серое дождевое небо, осеннее, на меня глядит. Чуть-чуть, кажется, и протает. Размечтался я – ваши захохотали, ну да мне не обидно. А вы сказали: «Завтра, Мигель, будем тебя лечить. Ни одной болезни не оставим». Я сказал: «Да, сеньора ангел».

А сосед как с ума сошел. Только вы к нему приблизились, зарычал, затрясся: «Уйди! Ненавижу! Всех вас ненавижу!». Его, конечно, скрутили, лицо утопили в подушку, но его вытаращенный бешеный глаз ворочался в глазнице и постоянно находил меня.

Такая злость! Я даже плечами передернул.

А вы наклонились к соседу и сказали, что его мнение не имеет никакого значения.

Наверное, я все-таки больше вспоминаю оттого, что делать в деревне нечего. Транспортник так и не пришел. Подъедаем старые запасы. По вечерам вот телевизор смотрим. Тоска.

Еще ожидание это.

И кажется, что какая-то хмарь повисла в воздухе. Предгрозовая. Жуткая. Хотя небо чистое, как лик Иисуса. Будто какая-то струна неслышно гудит, а у тебя все внутренности отзываются.

Вы, Элизабет, как специалист, скажите мне, к чему это все? Голоса, сны…

Мне тут приснилось, будто по утренней дымке бреду я в деревню. Ноги еле передвигаю, словно устал вусмерть. А в деревне тихо. И запах, тяжелый такой, металлический, свежий. Так в местной больнице при церкви кровью пахло. Вроде и лекарствами пахло, и прелью, и гнилью, но кровь все перебивала.

И я иду в тишине – вокруг ни звука, даже с болот никакая жаба ни квакнет. Дырявый загончик прошел – никого. Вверх к центру прошел – никого. В дом старика Маноло заглянул – никого.

А запах густеет. Мутит от него и дышать трудно.

Мне уж и назад повернуть хочется, только ноги сами по себе знай топают. Топ-топ-топ. Расступаются дома. Стучит в пятки утоптанная земля. Открывается глазам страшное. Их бы, глаза, закрыть…

Тела лежат плотной, слипшейся кучей. Как у Алекса Стенсфилда в фильме. Это именно тела, я не могу различить никого в отдельности. Волосы и рубахи. И штаны. И руки. И кровь.

Ближе, ближе…

Я начинаю выть. Мне страшно. Я один во всем мире. Мой мир – эта куча. Господи – Дева Мария – Христе. Охрани… Отведи…

Небо и болота меняются местами.

Господи – Дева Мария – Христе. Что же это? Зачем же? Пальцы мои, скрючившись, впиваются в лицо. «Кто? – кричу я. – Кто это сделал?»

И куча отвечает голосом Альсы: «Ты».

Я пишу эти строчки, и мне снова страшно. Словно вижу заново…

Но я ведь никого не убивал, Элизабет. Бубнит за стенкой Рауль и смеется Альса. Старуха Отонотоми раскладывает перед домом мох для сушки. Голая спина Хосе горбится рядом. Хосе зашивает рубаху и шипит, когда колет пальцы. Я протягиваю руку – вот он, Хосе. Живой. Это же не иллюзия. Может, вы не до конца меня вылечили?

Помните, вы к нам в бокс потом чуть ли не каждый день приходили? В белом таком, отутюженном халатике. Он просвечивал, когда вы становились напротив окна. Мой сосед сразу к стене отворачивался, считал, наверное, что вы ведьма, ыхеу – злой болотный дух, который отнимает у мужчин их мужскую силу. А я не отворачивался. Я не то чтобы в ыхеу не верю, просто…

Ну, наверное, таких красивых ыхеу не бывает. Они все уродливые и волосатые, и в тине все. Рубен вроде как видел. Хотя я ему не особенно в этом вопросе доверяю.

А вы спрашивали: «Мигель, хочешь никогда не болеть?». Задумчиво так, будто размышляя. «Хочешь, Мигель, жить долго?» И смотрели через плечо.

Пристально. Непонятно как-то.

Простыня еще была дурацкая, тонкая. Штаны пижамные тоже – смех один, как ни повернешься, то жмет, то выпирает. Тут пока сообразишь, чтоб не видно было, все и забудешь.

«Что?» – вскидывался я.

Пожалуй, думаю я сейчас, ничего стыдного в том, что я вас хотел, не было. Нельзя это усмирить. Это сильнее всего. Тело мое чувствовало вас. Мой пах чувствовал вас. Мой caman…

Как я его ни прятал, как ни умолял его опасть…

Вы были тактичны, вы позволяли себе лишь легкую улыбку и спрашивали снова: «Ты хочешь быть сильным, Мигель? Ты хочешь ничего не бояться?».

Конечно, я говорил: «Да». «Да, сеньора ангел».

А может, говорил не я, может, это был мой caman…

Опять я, извините, в какую-то даль забрался. Мне она приятна, эта даль, а вам – даже и не знаю. Жду вас и жду. Мысли мешаются. Воспоминания, как из прохудившегося мешка. Ф-фыр – сыплются. Просыпались…

Вспомнил вот про пеналы. Про эти, про серебристые. Которые перетаскивали из «Боинга». Там же… как их…

Еще кончалась первая неделя моего лечения.

Сосед куда-то исчез. Общий зал в обед был полупустой. Многие, говорили, выписались. Но бродил шепоток, что их перевели в другой корпус. Хосе, обычно подвижный, порывистый, суетливый, от сытости спал на ходу. Меня пичкали таблетками и какими-то малопонятными тестами. Что-то все замеряли, тискали, светили в глаза, словно хотели найти там мое «оло».

Потом, ближе к вечеру, появились вы.

За вами вкатили столик, а на столике как раз лежал пенал. Да, как раз он. Металлический, со скругленными краями и кнопками с цифрами на боковой грани. От него веяло холодом, он даже на взгляд казался ледяным. А вы сказали: «Ну что, Мигель, ты готов?». И присели ко мне. Я чувствовал ваше бедро у своего колена. Острые секунды счастья. Рвется в бой caman…

«Да, сеньора ангел». – «Зови меня Эли, Мигель. Мы станем с тобой хорошими друзьями». «Только друзьями?» – спросил я, с испугом следя, как ползут по простынке к вам мои руки. «М-м-м, – улыбнулись вы, – давай не торопить события».

Я не обращал внимания, стоит ли кто-то рядом. Санитары, помощники – они все были вне. Мой мир составляли вы и я. Этого было достаточно.

Появление инъектора в ваших руках было как волшебство. Если его кто-то и подал, мозг мой не зафиксировал.

«Ты знаешь, что это, Мигель?» – спросили вы. Я кивнул. Вы притянули к койке столик с пеналом. За окном грохнуло, распорола сгущающиеся сумерки ветвистая молния, зашумел, зашипел, омыл стекло дождь. Вы легко коснулись кнопок с цифрами. Пенал, помедлив, выдавил на крышке зеленый огонек и распахнулся. Утопленный в чем-то мягком, в нем лежал несоразмерно маленький цилиндрик. Вы достали его и со щелчком вставили в инъектор.

Густая, комковатая жидкость внутри при свете новой молнии вспыхнула неоном.

«Тебе не нужно бояться, Мигель», – сказали вы. «Я ничего не боюсь, когда вы рядом», – сказал я. Вы качнули головой. «Очень хорошо, Мигель. Напряги шею и не шевелись».

Рыльце инъектора коснулось моей кожи.

«Мигель, – сказали вы, – сейчас я впрысну тебе наниты. Это такие маленькие биомеханические штучки. Очень мелкие. Малюсенькие. Через кровь они проникнут тебе в голову». «Зачем?» – спросил я. Мне было интересно и совсем не страшно. Вы посмотрели мне в глаза.

Инъектор пшикнул. Шею кольнуло. Небольно, мошка и то сильнее кусает. Зазудело, конечно, но я не решился расчесать. Понятно, что нельзя.

«Эти наниты, Мигель, – сказали вы, – как маленькие доктора. Они найдут твои болячки и вылечат их. И не допустят, чтобы ты заболел снова. А еще сделают тебя сильным, быстрым и бесстрашным». «Тогда я – за», – сказал я. А вы наклонились ко мне и поцеловали в щеку. «Я и не сомневалась, Мигель».

Гроза высветила ваше лицо. Ничего от ыхеу. Обычное лицо. Может быть, несколько напряженное. Я потянулся к нему.

«Нет-нет, Мигель, – сказали вы, поднимаясь, – тебе необходимо поспать». «Я не хочу», – сказал я и зевнул. Неожиданно для самого себя. «Вот видишь, – улыбнулись вы. – Спи. Я приду завтра». И – бах! – я уже сплю.

Сквозь сон мне слышался дождь, скрип колесиков, шаги.

Потом один голос произнес: «Смотрите, Элизабет, член у него так и стоит. Латино, похоже, перевозбудился». Тогда вы и сказали, что я – уникальный Мигель. Потом добавили еще что-то. Дурачок? Но я во сне не обиделся, потому как – ласково прозвучало.

Я подумал, что стану здоровым, сильным и бесстрашным, и тогда точно вас завоюю.

А тут, представляете, подсел ко мне старик Маноло, посмотрел, как я листы черкаю, а потом в пустоту пялюсь, вспоминая, покряхтел, пожевал губами и закивал: «Правильно делаешь, Мигель. Твой дед Апетубебе такой же был». Я ему: «Какой?». А он: «Страстный и на голову больной». Я-то фыркнул, что не фыркнуть-то, но Маноло лишь редкозубый рот ощерил. «Он, дед твой, тоже белую полюбил как-то. Мы молодые были, подались, знаешь, в столицу…»

Он замолчал, полез за пазуху. В пальцах его задрожал старенький фотоснимок. Черно-белый. С ломкими углами. «Вот такие мы были», – произнес он, давая мне рассмотреть изображение. Деда я узнал сразу. А юный Маноло оказался светлей и щекастей нынешнего. Оба были в пончо и при ружьях. «И такая была любовь… – сказал мне старик со вздохом. – Только он не письма писал, неграмотный был, все больше песни сочинял. Гоняли его, знаешь, с собаками…»

Он сочувственно похлопал меня по плечу, а я подумал, что, может быть, моя любовь к вам – наследственная. Если и дед Апетубебе…

Конечно, глупости пишу. Сложно это, разбираться в себе и своих чувствах. Деда вот приплел. А зачем? Нет, не знаю.

И все же тревожно мне. К чему эти наниты вспомнились? Сны – к чему?

Я вот думаю, наниты, наверное, все еще во мне. Может, это от них и память у меня худая, и сны, и туман в голове. Конечно, трясучка теперь если и начинается, то быстро сходит на нет. А порезался тут, так рана поголубела, выдавила капельку крови и срослась. Но…

Я почему-то со страхом представляю, что еще я забыл. Я же вспомню, обязательно вспомню, это лишь вопрос времени, и знаете, Элизабет, как бы мне не вспомнить нечто ужасное. Я чувствую, оно ворочается во мне. Мутное, черное нечто.

Вы лучше приезжайте скорей.

Я прожду вас в деревне еще три дня. Не хочется, чтобы мы разминулись. Так что три дня вытерплю. Письмо отдам Альсе. Она собирается в Темиле на демонстрацию – поддерживать президента. Думаю, из столицы-то быстрее дойдет. Люблю. Жду. Ваш Мигель.

Письмо третье

Здравствуйте, Элизабет.

Вот оно и случилось. Пишу вам, а кривая ухмылка нет-нет да и дернет губы. Горечь на языке, горечь в сердце, и все равно…

Вчера я слышал Зов.

Вы не знаете, что такое Зов? Ну уж, не лукавьте. Знаете. Я помню. Я даже не жду вас теперь. Зачем? Зов гонит меня совсем в другую сторону, на юго-восток, в Темиле.

Но я туда не пойду, я все-таки уникальный Мигель.

Как ни странно, мне вдруг стало легко. Столько изводил себя, тысячу раз представлял себе нашу встречу… Тяжело писать. Зов становится сильнее, когда я начинаю думать, какая вы г… Мне очень хочется посмотреть вам в глаза.

В деревне пусто. Тянет гарью. Но старой гарью, давно уже выдохшейся. Тропинки заросли остролистом. Кажется, будто никто уже с год здесь не живет. Это не укладывается в моей голове, потому что Альса, Рауль, Хосе, Рубен, старуха Отонотоми… Буквально вчера они были рядом. Неужели это наниты что-то во мне нарушили? Или, наоборот, исправили?

Не могу, не могу понять, что я вижу – правду или иллюзию. Может быть, иллюзия была как раз вчера. И Энрико не пылил в своем фургончике на рынок в Чейясу. И Рауль не ходил вокруг меня, облизываясь: «Мигель, дай почитать, ну, дай!». И Маноло… И дружок его Анхель… И Педро Велоза, тот еще сорванец, не попадал в окно тряпочным мячом.

Иди, иди в Темиле. Иди.

Зов настойчив. Он грозен. Ему нелегко сопротивляться. Я догадываюсь, что там будет, в Темиле. Но нет, буду лучше писать. Вспоминать вас, Элизабет.

Иначе рука невольно начинает искать мачете. Существующее. Несуществующее. То, что лежит, обернутое в промасленную тряпку, под половицей.

Пальцы дрожат. Ломаю второй уже карандаш. Хосе возникает на секунду у стены и произносит: «Мы – кровожадные уроды». Ору ему: «Неправда!».

Ведь неправда.

Зов, он, возникнув во мне, окончательно выпустил и память на волю. Я знаю, не должно быть во мне этих воспоминаний, даже фрагментарных…

Но я же уникальный Мигель.

Я не чувствовал нанитов в себе, как ни прислушивался. Я думал, как они там ползают во мне, по костям, по жилам, и меня сотрясал озноб. После инъекции пару раз слизь текла из носа. Ни с того ни с сего слезились глаза. Тело похрустывало, пощелкивало. Кровь шумела в ушах. Но все прошло. Утром обновленный Мигель ощутил дикий, выворачивающий голод.

Помню, я съел целую кастрюлю тапиоки. Целую. С овощами. Обжигающе-горячую. Все валилось, как в пропасть. В прорву бездонную. Словно не я жрал, а кто-то другой, невидимый. Наниты? Думаю, да.

«Ну что, Мигель, – сказали вы потом, найдя меня уставившимся на дно кастрюли, – как ты себя чувствуешь?». «Мне удивительно хорошо», – сказал я. «Проверим, как справляются твои наниты?» – предложили вы. Конечно, я ответил: «Да, сеньора ангел». «Эли, Мигель». – «Да».

Голоса в моей голове раздаются все чаще. Словно произвольно включаются когда-то сделанные записи. Мне сложно определить, что это за голоса, из какого времени, но иногда чудится, что я узнаю в них вас, Элизабет, и свой институтский период лечения.

Вот и сейчас пишу и слышу – вы словно ведете меня куда-то, рядом еще один человек, и вы переговариваетесь с ним так, будто меня нет. А я топаю. И дышу.

«Вот и еще один, Марв». – «Он нас не слышит?» – «Нет, я выключила его слух». – «Значит, это тридцать шестой?» – «Да, такой славный мальчик». – «По-моему, вы к нему неравнодушны». – «Бросьте, Марв. Я просто поддерживаю в нем влюбленность. Это может дать интересный эффект». – «Как бы это боком не вышло». – «Ничего, перепрошьем».

Потом вы говорите: «Поворот, Мигель». И я поворачиваю. Или кто-то за меня поворачивает. Запись обрывается. И было это или не было? Кто во мне все это фиксировал? Наниты?

Очнулся на пороге – мачете в руке, деревня пуста. Опять утратил контроль.

Приходится повторять: «Я люблю вас, Элизабет. Я люблю вас» – и Зов утихает. Он сдается перед любовью. Наниты сдаются. Они во мне тоже любят вас, Элизабет. Всем мной. Самозабвенно. Так что я еще попишу.

Деревня заполняется гомоном ребятишек, чихает и взрыкивает генератор, Рауль орет во все глотку: «Мигель, иди смотреть фильм про мертвецов!». Я улыбаюсь.

Мне не интересно, настоящее это или нет. Я просто хочу дописать, довспоминать, разобраться во всем до конца. С миражами я определюсь позже.

Альса появляется в доме и смеется, кружась: «Как я тебе, Мигель?». Очень красиво, Альса. Очень. Но я люблю другую.

До самой смерти.

Я теперь знаю, откуда взялись бессмертные партизаны. Вы помните, Элизабет? «Сядь, Мигель, – говорили вы. – Вот, молодец». Я опускался на жесткое стальное кресло с прямой спинкой, запястья и щиколотки мои стискивало железо, ошейник врезался под подбородок. «Тебе удобно, Мигель?». – «Да, сеньора ангел Эли». – «Ты опять возбудился, Мигель. Это нехорошо».

Кресло стояло в круге света, за ним – темнота.

Я щурился на ваш голос. «Мигель, ты что-нибудь видишь?» – спрашивали вы, и я вдруг понимал, что ослеп. Начисто. Я огорчался, что не смогу больше увидеть вас, но потом кто-то говорил: «Норма» – и зрение возвращалось. «А теперь что ты видишь, Мигель?» – спрашивали вы, и я описывал, что у меня на плече пророс цветок с синими лепестками, а у ног плещется вода, и брызги ее летят на штанины, пока кто-то снова не отмечал: «И здесь норма». С ленивым таким удовлетворением. «А как тебя зовут?» – бросал мне кто-то еще. И я говорил, подчиняясь настойчивому шепоту в голове: «Меня зовут Эскобар Педроза, двадцать семь лет, безработный, приехал в Темиле на заработки, отец – Мануэль Педроза, рудокоп».

«Очень хорошо, Мигель, – говорили вы, пока кто-то делал пометки о норме. – Попробуем что-нибудь посложнее…»

И мне ломали пальцы («Больно, Мигель?» – «Нет, сеньора Эли»), прожигали плечо до кости («А сейчас, Мигель?» – «Щекотно, сеньора Эли». – «Ничего, Мигель, это наниты работают»), выбивали зубы, пропускали сквозь меня электрический ток, кололи и резали.

А руку я отхватил себе сам.

Правую мне освободили и дали мачете. «Мигель, – сказал кто-то, стоящий в темноте, – отруби себе левую». Я замешкался.

«Сбой», – сказал кто-то. И тогда вы попросили: «Мигель, сделай это ради меня». А я, честное слово, обрадовался. Ради сеньоры – конечно. Что угодно. И наниты возликовали.

С плечевой костью, правда, пришлось повозиться. Мышцы хорошо пошли, а вот кость… Но минут через десять, чумазый и немного уставший, я справился. Левая рука повисла в зажиме, и было странно на нее, подтекающую, смотреть – вроде моя и в то же время – чужая, отделенная.

«Может, – сказал тот, кто объявил о сбое (мне кажется, тот самый – тонкогубый, тонкошеий, из джипа), – прикажем ему член себе отрезать?». Но вы оборвали его: «Хватит! Готовьте коллоид, посмотрим на регенеративные способности».

Помните, Элизабет?

Кстати, на моей левой руке сейчас нет рубцов. Мне кажется, она хорошо отросла заново. Спасибо маленьким докторам.

В Темиле, в Темиле, в Темиле…

Нет, не пойду. Я вывожу это в письме большими буквами: «Никакого Темиле». Наверное, это бунт. Я же – уникальный Мигель.