Текст книги "Благодать"

Автор книги: Пол Линч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Примечает ее Колли. Ту лопату возле навозной кучи.

Позднее она не помнит, как слопатила труп на свой мешок. Глаза у нее закрыты и слезятся от вони, пальто – узлом во рту. Бросает на сколько-то, а затем берется вновь. Слышит она шелест влекомого волоком мешка, словно это труп шипит на нее. До чего он невесомый. Легкий, словно тащит она мешок хвороста, не более того. Легкий, словно тащит она кого-то из малышни, как на мешке тягала Брана по верескам вниз с горки. Она заходит в рощу, взгляд ее целиком падает на покойника, и нутро выворачивает пустой отрыжкой. Она отводит глаза куда угодно. Пытается сказать себе, чем бы что ни было, оно вместе с тем и не таково. Но ум все равно держит безупречную картинку: то, что лежит на мешке, – очень старая женщина, мертвее некуда, тело ее ссохлось до одного лишь покрова кожи, с выступов-ребер осыпаются лохмотья. Лицо на боку, и нет в нем никакой боли, но лица там достаточно, чтоб неотступно преследовать Грейс. Рот и зубы зелены, словно померла та женщина, поедая траву, подбородок в странной бороде.

Она кричит на Колли. Чего ты мне не поможешь? Чего ты такой бесполезный?

Колли говорит, не могу – ты же ведьму, мертвую ведьму перетаскиваешь – глянь на ее волосатую бороду, не стану я тебе помогать.

Тащить мешок к деревьям, подальше в сторону от дома. Она думает: ведьма! Вообразить лихо, какое с того может быть. Способна ли мертвая ведьма преследовать? Пытаться поспешать и со всем управиться, но земля узловата от корней, ухабится, и вот одним таким ухабом тело скатывается с мешка лицом вверх.

У-у-у-уф!

Смотреть на него она боится.

Это все ты виноват, Колли, кричит она. Всегда ты виноват.

Не стану я возиться с ведьмой, ни-ни.

Приходится лопатить ведьму обратно на мешок – Ох! Ох! – теперь даже не дыша, бо запах, понимает она, стоит только его вдохнуть, никогда не покинет ее нутро, испоганит кожу, сточит мозг, изъест ей сны, эта бесовка старуха-ведьма станет теперь жить в ней…

Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Труп навзничь на мешке, словно бы спит. Или будто просто дохлая старая собака. Это ты Черныша тащишь! Вот кого! В тот раз, когда мама его волокла, помнишь? Наверх в болото, чтоб там его похоронить, а потом вернулась за лопатой, а я вис у тебя на руке, и мы оба делали вид, что не плачем. Вот это что такое, а я мама, и такие дела делают взрослые, и мы сможем прибраться в доме и отогреть его огнем и станем спать дремой короля с королевой…

Крутит, и крутит, и крутит желудок, пока не сгибается она и не выдает слизь. Глубже в лес, древесная гниль припорошена снегом, сучья трещат и щелкают – Ох! Ох! – по макушкам крон, и как оно смотрится, словно свет мира развоплощается снегом – Ох! Ох! Ох! – и затем она больше не может, бросает мешок, ковыляет на прогалину. Падает на колени, срыгивая пустоту, яростно трет нос и глаза тылом ладони, словно хочет отменить зрение.

Вонь. Вонь. Вонь. Вонь-гниль той ведьмы проникла скверной своей в нее.

Колли говорит, оставь ее, мук, тут среди деревьев никто не найдет, никому про то не надо знать.

Ох! Ох! Ох! Ох! Ох!

Она думает, это славное место, это славное место, это славное место, это славное место.

Колли говорит, открой окно.

Это еще зачем?

Чтоб старухина душа улетела прочь, а ну как она тут с нами застряла.

Она и забыла, что ей холодно. Дом смердит смертью, она это знает, но что поделать? Она думает о Саре, как та проветривает дом в Блэкмаунтин, высылает малышню на улицу, а они вдвоем оттирают все, пока не одеревенеют руки. Осматривается. Внутри груды старых тряпок и бутылок, от каких никому не было никакого проку, и она задумывается, не безумной ли была та старуха. Под вонью старухи и смерти есть еще и запах пса. Она кладет старухин тюфяк и одеяло у двери проветриться, для этого дела оставляет дверь открытой. Последний свет вечера, что пробирается внутрь, несет в себе малость снега, словно дыханье. Она идет к окну. Ты глянь! говорит Колли. На подоконнике спички. Коробок отсырел, как и все прочее, бо крыша каплет снег-водой, а на стенах липкий пот. Три спички. Больше в коробке ничего нет.

Она идет в другую часть рощи и собирает ветки и дрова, достаточно сухие, чтоб разгорелись. Колли говорит, три спички! Уж постарайся растопить прямо с первой, иначе нам конец.

Первая спичка распадается, стоит только ею чиркнуть. Она вытаскивает вторую, держит ее с минуту, успокаивает руку. Чиркает головкой, но та осыпается. Еще одна спичка – и коробок пуст.

Колли говорит, так их растак, сырые эти спички, придется ее просушить.

Как ее просушишь без огня?

Позднее, когда сидит она, дрожа, в кресле, для тепла подтянув колени к груди, Колли говорит, помнишь, что мама говорила: если холодно, иди поиграй на дороге, все лучше, чем ничего.

Она вскакивает. Доводит себя до забытья. Разметывает руки и ноги по тесной хижине. Растаскивает себя на ритм и пение. А-хух-я. А-хух-я. А-хух-я. Уи-и-и-и! А-хух-я. А-хух-я. А-хух-я. Уи-и-и-и! Я податель огня! Я буря-ветер. Я ворон в тепле своих перьев. Колли хлопает в ладоши и подпевает. Она прыг-стесывает макушку о низкий потолок. Проходит колесом, какое лупит о стену. Падает кувырком и хохочет. Мертвый запах той женщины теперь всюду вокруг, но ты хотя бы согрелась.

Она сидит у порога, предоставляет воздуху сделать свое дело. Слушает дикую байку ночи. Это ожиданье усталости. Желанье изгнать из дому вонь. Желанье летних ночей, когда небо чисто, чтоб звездам мерцать с неким намеком на жару. В доле внизу крестьянская усадьба мигает каждым окошком до тьмы, и мир смыкается вокруг него. Чуть погодя Колли говорит, что, небеси, это такое? Она вычерчивает тьму, пока не углядывает это, некий странный, медленно движущийся шар света. Он, кажется, появился из дома, но, может, и нет. Желтеющая пылинка движется ровно и целенаправленно, словно кошкин глаз, пойманный свечным светом. Она думает, это скорость ходьбы. Кто-то вышел проверить живность в снегу. Затем свет исчезает.

Ни единой души ни видать ни слыхать, ум ее странствующий взгляд в ночной тьме. Пытается отдумать обратно все, что успело случиться, все лихо мира сведено к черноте и неподвижности.

Значит, вот это и есть свобода, думает она. Свобода – это когда ты волен исчезнуть с лица земли и никто не узнает. Свобода – это твоя душа в пустоте ночи. Свобода – вот эта тьма, столь же великая, как то, что объемлет собою звезды и все, что под ними, и вместе с тем кажется ничем, не имеет ни начала, ни конца, ни середины. Свет дня морочит тебя, и ты думаешь, что зримое тобою – правда, он ведет тебя по жизни с мыслью, что все тебе знамо. Но правда в том, что все мы сноброды. Мы идем сквозь ночь, коя есть хаос и тьма, и она вечно держит свою правду при себе.

Кошачий глаз света возникает вновь, и она смотрит, как покачивается он, как надежда, двигаясь к усадьбе в доле внизу.

Колли говорит, это отравитель лошадей – вот это кто.

Это вполне может быть человек, затевающий дурное.

Может, это вообще не человек, может, еще одна ведьма, а мы живем в долине ведьм.

Может, это горящий глаз пуки.

Может, это контрабандисты за делом или… хе!

Что?

Это просто кто-то из усадебного дома пошел в нужник похезать.

А теперь спать, завернувшись в вонючие тряпки, спичка в кармане. Она закрывает глаза и пытается именовать ночные звуки, мамин голос у нее в ушах: стоит назвать звук, и он тебя больше не тревожит.

Вот громыхает окном ветер. Вот снег капает с кровли. Вот… Колли, что это?

Колли шепчет, спорим, ведьма.

Она жмурится, чтобы лучше слышать. Снаружи движенье, хруст снега под копытом или лапой. Надеется, что это животное.

Говорю тебе, ведьма!

До чего ж холодно, и все равно она проваливается в сон без сновидений, что длится до тех пор, пока не навещает ее старуха. Тень, а следом очерк, а затем и голос, нацарапанный в воздухе, кислое дыхание – женщина склоняется над ней: эй, девчоночка, эй, девчоночка, проснись – и она сперва осознаёт этот голос как материн, а затем как чей-то еще – эй, девчоночка, эй, девчоночка, проснись – и она пытается пробудиться, пытается встряхнуться и пошевелить ногами, но они все еще спят – проснитесь, ноги! – или, может, это ведьма лежит поверх нее, прижимает к полу, и она отказывается открывать глаза, хочет выбежать вслепую прочь из дома, убежать в утреннее солнце и бросить все это позади, а ведьмина рука хватает ее запястье, и ведьма трясет ее, говорит что-то, никак не разобрать, – не смотри ей в лицо! – но она медленно открывает глаза и видит сморщенную, тощую, как ветер, женщину, та стоит над ней с бородатой той улыбкой, вместо глаз – монетки, шепот из зеленой улыбки, что звучит сиплым зверем, – не слушай! – ведьма хватает Грейс за горло, и та не может дышать, и ведьма говорит, это славное место, это славное место, но ты должна сперва похоронить меня, ты должна сперва похоронить меня…

Дрожа, она просыпается в мягчающий свет.

Пальто намоталось на шею.

Значит, был это пес – полоумный круг отпечатков лап в снегу, и все вокруг ковром-бело, а вроде бы март, говорит она. Пытается угомонить стучащие зубы, грезит об огне, что прыгает с единственной спички, а если не прыгнет, она прольет огонь с неба, криком высечет огонь из деревьев.

Останавливается послушать – прилетает по воздуху далекий скрежет, быть может, работает мельница.

Колли говорит, если неподалеку мельница, значит есть и город, может, вон за тем долом, могли б разжиться бакуном и спичками – у меня во рту все чешется по табаку.

Она собирает в ком старые тряпки и обкладывает их хворостом и дровами. Одинокая спичка извлечена из кармана. Грейс мнет ее в пальцах, говорит, теперь она высохла, но я не хочу это делать.

Колли говорит, оно делается так.

Спичка вспыхивает и поджигает растопку.

Она говорит, это чудо.

Он говорит, нет, это уменье.

Она связывает ветки в веник и подметает в лачуге. Это славное место. Это славное место. Так, Бран и Финбар, садитесь вон там. И ешьте крапивный суп, что я вам сварила. И не отходите от огня. Бран, а ну оставь это! А ты, Финбар, хватит дергать его за волосы. Финбар! Ты перестанешь или нет? Бран, не трогай, я сказала.

Позднее она говорит, что ты теперь думаешь про это место, Колли? Ушел запах?

Я б сказал, его теперь можно пережить.

Она увязывает хворост и обнаруживает в снегу топорик. После к порогу приходит пес. Страннейшее с виду существо, наполовину пес, наполовину волк. Пес наблюдает за ней без души в глазах. Она пробует подманить зверя, но тот не идет, ребристая серая шуба потерта и лысеет. У пса странная походка боком, осторожная, думает Грейс, словно он ждет, что ты на него прыгнешь. И только тут она замечает у пса на шее заживающий рубец от ножа.

Вот так сон, от которого она просыпается, – сон о мертвом теле и о том, что она причина его смерти, ум вопит, убийца! – бо это она убила старуху и закопала ее тело в лесу, и все же почему-то не помнит ничего, пока не снится ей этот сон, словно некая ипостась-дитя произвела труд убийства и забыла, праздная мысль, упрятанная подальше, и вот возвращается она во сне подобно тошной виновности, что преследует и пожирает ее, словно убийство можно так запросто позабыть, – и теперь она знает, где погребено тело, потому что видит это во сне, и теперь знает она, что они идут за ней, Боггз-волк, мчащий в своем гневе-свете, ведет за собой толпу, рев их голосов, секачи их блестят в факельном свете – и тут видит она, как дергают дверь, дверь вышибают настежь, и она уже в объятьях матери – не знает, что́ она видит, – видит, как вваливаются мужчины, Клэктон, громадный, пялится на нее, мертвоглазый, мужчина, кто ей еще и отец, и все они выкликают ее имя, и выкликают они имя ее отца, и она хочет сказать им, что не виновата, что она не помнит, что ее теперешняя ипостась ни при чем, что это связано с ее детством, это ее детская самость, а затем она все бежит, и бежит, и бежит…

Открывает дверь. Рассвет укрывает снег синевой, словно кисеей. Заждавшийся воздух врывается внутрь, заточенный – и бдящий, словно зверь.

Она думает, этот сон был не по-настоящему. По-настоящему – вот это, здесь и сейчас. Вдыхает и долгим хриплым выдохом исторгает сон-вину. Порожний воздух и хруст ее сапог, она отправляется с топориком в лес. Снег измаран собачьими следами, и она едва-едва видит следы волока от джутового мешка, теперь уж почти незаметные, как воспоминанье о происшедшем, думает она, как память укладывается слоями поверх памяти, пока ужас не становится чем-то полупамятным, а не ужасом как таковым, и, вероятно, можно вообразить себе, что ужаса и не случилось, списать его на уловки ума.

У тебя получится. У тебя получится. И больше не будет тебе терзаний.

Она останавливается заткнуть себе рот воротником пальто. Цокает и посвистывает пара зарянок, пухлых от собственной крови. Она ступает сквозь деревья туда, где тело, и видит пса, вельможно покоящего лапы, словно лев, на припудренных снегом останках. Пес бросает на нее взгляд безразличия, роняет голову и продолжает есть. Она давится и скручивается, повертывается и вот уж бросается на пса с топориком, вскинутым над головой, пес не обращает внимания, пока она не оказывается рядом и не пинает его под ребра. Пес взвывает и удирает в лес.

Не может смотреть на то…

Не может на это смотреть.

Что пес мог такое сделать.

Колли говорит, пес мстил, эта бабка пыталась его съесть, ей-ей, вполне естественно, чтоб пес ею покормился – или другие твари в лесу, потому как это их дело, мертвый человек им то же самое.

Она рубит землю до рыхлости, а затем врубается в нее лопатой. На это уходит все утро под скрытым солнцем, вокруг нее чирикают птицы. Глубже чем на фут прокопать не удается, каракули корней словно некий древний текст, думает она, и что там может быть написано, это древние законы в любом краю, законы того, что допустимо, а что нет, а ты сейчас преступаешь границу некоего заповедного места, но что поделать, тебя привела сюда жизнь.

Втащить, не глядя, мешок в эту борозду.

Ох! Ох! Ох! Ох!

Глаза закрыты, она спинывает землю поверх.

Колли говорит, надо камней сверху навалить – от того пса и всех остальных.

Позднее она возвращается и сооружает из двух палок крест. Говорит старухе, ты теперь оставишь меня в покое, а?

Одиноки те дни и ночи, что идут следом, и все ж ничего она большего не желает. Мир забыт, дни – простая последовательность жизни, в которой есть своего рода истина. Долгие утра в постели, в размышлениях об этой грезе жизни, или сидеть у двери, разговаривать с Колли, тот жалуется на отсутствие бакуна. Чего ты не сходишь в город? говорит он. Она собирает дрова, щиплет травы, носит воды из ручья. Там и сям отыскивает неведомые горькие корнеплоды, названий которых не ведает. Прикидывает, что теперь уж, должно быть, апрель, бо пришли дожди, чтоб вытянуть из земли цвет, что принесет съедобные растения, на каких жить.

Ни разу не дала она огню погаснуть. Хорошо освоилась с камнями, по временам сбивает себе вяхиря, забирается повыше за сорочьими яйцами, два на радость, одно на горе. Варит чай из звездчатки, ястребинки или корней одуванчика. Иногда съедает гриб. Смотрит, как тройка лебедей звучит в небе, плеск их громадных крыльев сипит печалью.

Держится сама по себе. Пес той старухи не возвращался, однако появляются на тропе и другие псы, а иногда и какой-нибудь прохожий. Увидела она семьи, живущие дикой стоянкой на северной стороне леса, спальпини, как пить дать, иногда среди деревьев отзвуки их разговоров, и она прячется и слушает их, а иногда подходит к их стоянке просто послушать, сидит до прихода ночи, тела их развеиваются во тьму.

Ей снится, будто она та мертвая женщина, что жить ей теперь тут до конца ее дней и ее более юная ипостась обнаружит ее тело, что такова ее странная кара. Обрезает себе волосы и разглядывает свое лицо в осколке зеркала, видит, как углубились ее черты, ты теперь выглядишь как какая-то парняга-женщина. Держит зеркало к небу. Видит, что уже почти лето.

Она разматывает слух, словно веревку. Вот мужской голос доносится по тропе, а вот приглушенный смех, согласно ухает птица, а затем слышен второй мужской голос. Бесшумно выпрямляется она, выпускает топорик, бросается бегом к лесу, садится на корточки за кустом остролиста. Тени сквозь заросли обретают очертания двух мужчин. Высокий обряжен с головы до пят в черное, как священник, да только не священник он, думает она, поскольку шляпа на нем как у мирянина. Второй хмурится, под мышкой какая-то книга или реестр. Тяжелый кулак стучит в дверь. На дереве рядом с ней возится и громко курлычет вяхирь, словно пробужденный этими людьми, и теперь вот кричит им: смотрите!

Она смотрит на птицу с видом а-ну-заткнись.

Колли шепчет, ту птицу можно сшибить камнем, вот как она близко.

Цыц.

Давай ее убьем.

Она думает, у меня от слушанья того и гляди уши отвалятся. Что эти люди увидят? Топорик в траве да струйку дыма из дыры в крыше. Может, это сборщики ренты. Мужской голос выкрикивает вопросительное эй, в голосе том слышно нечто чужестранное. Вдруг взлетает камень, и она наблюдает, как птица падает сквозь ветви, ужас замедленности. Как падает она в куст и принимается дергаться и биться. Попал! говорит Колли. Высокий мужчина подходит к лачуге сбоку. Выкрикивает громкое эй.

Она затаивает дыханье, хотя Колли говорит, не дышать на таком расстоянии столь же без толку, как закрывать глаза.

Она смотрит, как эти двое уходят, но продолжает прислушиваться к ним, смотрит, как тьма наползает на дом, беспокоится о том, что огонь может прогореть. Те ушли совершенно точно, говорит Колли. Она влезает в куст и забирает дохлого голубя. Говорит Колли, почему от тебя вечно одни хлопоты? Как думаешь, те двое вернутся?

Колли говорит, кто знает, что они себе подумают, когда увидят, что ты живешь в доме той ведьмы, – решат, что ты ее убила.

Всю ночь она не спит, гоняет по кругу мысль. Как ты это объяснишь? Тебя повесят в городе. Вот что они с тобой сделают.

Во сне она – дитя без возраста, пытается говорить с Сарой, мать присутствует и вместе с тем нет, затем в сон проникает звук щеколды, и она чувствует тень, как та заходит в дом, тень нависает над ней, устрашающий голос, какого она ждала, ловит себя на том, что поднимается, будто из воды, в сумятицу комнаты, и видит того высокого мужчину, он стоит над ней. Ум ее вопит о побеге, но рука крепко держит ее за локоть. Мужчина говорит, полно, полно. Мы пришли тебе помочь.

Она смаргивает, прикидывает, собирается ли он ее убить. Дверь нараспашку, дневной свет обтекает очертанье второго человека.

Нож, думает она. Где я оставила нож?

Дылда говорит, тощеват, но выглядит ладно. Впрочем, для работы уродился. Хорошенько отмыть бы его, но не всем ли им оно на пользу.

Она видит в полусвете, что лицо Дылды перекошено, изъязвлено давней хворью, слышит мехи большой груди, второй человек, у двери, кашляет в платок. Дылда тыкает ее и дергает, будто он лекарь, а может, так оно и есть, думает она, она бросает взгляд на подоконник, где лежит нож. Дылда встает и идет к окошку, словно услышал ее мысль. Локтем протирает стекло.

Где остальные, гасур? Ан вуль кланн ар бих лят? Ка вуль до вамы агус дади?[39]39
  Ирл. «…gasúr? An bhfuil clann ar bith leat? Cá bhfuil do mhamaí agus daidí?» – «…парнишка? У тебя семья есть? Где твои мама с папой?»


[Закрыть]

Язык у нее заплетается во внезапной спешке мыслей. Она слышит их, свои мысли, если б собирался меня выволочь наружу, уже выволок бы. Человек принимается осматриваться, подбирает котелок, смотрит в него. Это что за птица? Похожа на…

Она ждет, чтобы ей задали тот самый вопрос: что случилось со старухой? Дотянуться до ножа – две секунды, не больше.

Дылда повертывается к двери. Что с вами такое, мистер Уоллес? Боитесь войти?

Она смотрит, как мистер Уоллес помахивает платком. Святые и вся их милость, доктор Чарлз. Тут жуть какой запах. Будто что-то…

Ну же. Вряд ли хуже того, что мы повидали утром.

Она слышит свой голос, они все ушли, хозяин. Собирают в лесу. Осталась только мама, сэр, и малыши. Я слежу за домом.

Она смотрит, как этот мистер Уоллес записывает к себе в реестр. Сколько вас тут?

Пятеро, сэр.

Как, говоришь, тебя зовут?

Тим Койл, сэр.

Странное дело, у меня в списке другое имя. Должно быть, это другая лачуга.

Она слышит, как перечисляет свою семью по именам.

Дылда говорит, этот человек в дверях – из комиссии помощи. Ты почему не на общественных работах? Ты ж совершеннолетний, верно? Лучшее, что ты способен сделать ради своей семьи в эти тугие времена, – зарабатывать деньги. Пойдет тебе на пользу. Отправляйся туда завтра – девять пенсов в день взрослому, а тебе будет семь, верно, мистер Уоллес? За Каваном, рядом с Фелтом. Там дорогу копают.

Второй выглядывает за дверь, прижимает платок к лицу, доводит ее до внезапности гнева.

Она спрашивает, что-то не так с домом, сэр?

Дылда глазеет на нее, а затем грохочет смехом, повертывается к человеку у двери. Мы еще втащим вас в какую-нибудь лачугу, мистер Уоллес.

Два дня докучает ей Колли. Все тыкает и тыкает в нее, голос – палка под ребра. Упрямей сучонки не знаю, жирная свиная твоя шея, задница мула без всякой…

Ой да заткнись ты, а не то я тебя выпру из дома.

Какое там слово мама употребляла, несговорная – хе! – именно…

Она глушит его голос, думает сама с собою, я правда такая? Несговорная? Слова Колли ввинчиваются тем же нож-языком, что и материны. Сара вечно ее корила – чихвостила и чихвостила, по большей части безосновательно, поскольку Грейс ничего такого не делала, просто была какая есть. Тяжкое ярмо это от матери – будто Грейс сама просила, чтоб ее родили. Мамины придирки что ни год делались хуже, словно дерево, что скручивается к изгороди, какую ему полагается защищать. Почему Колли не видит, до чего он пристрастен?

Ни словом больше с ним не перемолвится, лежит во тьме, лелеет свое горе. Ищет верное слово и находит его – несправедливость, вот что это все такое, – чувствует, как сидит это у нее на груди, боль, не похожая на тупое нытье голода.

Колли говорит, но на деньги ты сможешь купить толокна, сможешь купить хлеба.

Она думает, зачем мне опять идти в люди и прикидываться мужиком? Разве нет у меня моей свободы?

Поутру стоит она у двери. Кусачая стужа и неспешность выпрастывания ночи в рассвет, то, что неведомо, обретает несомненность, все верно себе. Она справляет нужду в лесу, слышит за кустом Колли. Вообрази, говорит он, каково оно, быть духом или дивным-пукой, болтаться призраком по округе, до чего странно им было б: ты думаешь, что спрятался, делаешь свои дела, а они сидят да смотрят…

Вдруг она решается. Как рисует этот рассвет обещанье иных миров. Облако лепится вдалеке, словно отраженья золота. Она надеется, что, пока ее нет, лачугу никто не присвоит.

Утягивает грудь старыми тряпками.

Колли говорит, хе! Я знал, что ты уступишь.

Она отправляется в путь, глядя в небо, думает о матери, о ее байках про Маг Мелл[40]40
  Маг Мелл (ирл. Magh Meall, здесь: равнина услад) – в кельтской мифологии волшебное царство благоденствия, куда можно попасть посмертно или заслужить попадание туда, стяжав славу.


[Закрыть]. Прикидывает, каково это, жить в королевстве, где сплошь песни и смех, и многая пища, и вообще никакого умиранья. Небо теперь раскрывается некой великой рекой, зияющее синевой, несусветное. Великая перемена грядет в погоде, это чувствуется. То самое небо, каким обманывается сердце, чтобы вновь понадеяться.

Стало быть, город там все же есть. Город Каван, как его назвал доктор Чарлз. И всего в нескольких милях от лачуги.

Колли говорит, вот те на, глупая ты мук, жила у самого леса и все это время без бакуна?

Она спрашивает дорогу у какого-то вонючего мальчишки-тряпишки, и эк он ее оглядывает с головы до пят. Пошел ты, хорош пялиться, говорит она ему. Тропа от лачуги довела до проселка, а затем и до проезжей дороги, а теперь уж и до этого дремотного городка, тряпки дождь-серебра по шрамам улиц и настигающий дух хлеба. Она наблюдает, как некий господин сходит со своей коляски, предлагает ему приглядеть за лошадью, но человек на нее даже не смотрит.

Может, сейчас и весна, однако тут, спору нет, прозиманье, думает она. Кругом люди подпирают себе подбородки коленями на порогах домов и попрошайничают на каждом углу. Два костлявых мальчишки-попрошайки вроде идут за ней, она оборачивается, осклабившись, и помахивает ножом. Преследует ее в итоге неотступный хлебный запах. Запах этот имеет силу призрака, думает она. Эк пронизывает он воздух и идет за тобой, и даже суматоха проезжающего экипажа не возмущает его. Она видит собственный призрак в витрине хлебной лавки, глазеет на стопки буханок, на булки, выставленные словно дерзкие кулаки. Смотрит, как девочка-служанка выходит из лавки, фестон волос ниже плеч, дух буханки, скрытой под клетчатой тряпицей у ней в корзине, девочка идет мимо, не бросив и взгляда. Колли выхрюкивает что-то свинячье, и девочка ускоряет шаг. Каково оно будет, ограбить ее, думает она, пройти за ней до какого-нибудь проулка и стукнуть по голове.

Колли говорит, удивительно, что в лавку до сих пор не вломились, – в смысле, я тут едва ли минуту пробыл, а уже подумать про то успел три раза, – запах хлеба нам зло, этот вот печеный, хрустящий, масляно-лизучий запах имеет над нами власть, разве ж нет, – оно преступно, применять такое к обычному люду.

Скрытая дорога сперва являет себя перестуком. Она слышит, как рассыпается он в небесах, глухо-пронзительный звук, что взлетает и становится хрупким. Звучит как далекий выстрел или словно кто-то крушит камни. Слышишь, говорит Колли, похоже на труд великана – хе! – помнишь, который убил бычка кулаком по башке, как там его звали…[41]41
  Речь, судя по всему, о короле-исполине по имени Лок Мак Фаваш, вышедшем на бой с Кухулином, одним из мифологических героев-полубогов Ирландии.


[Закрыть]

Она вострит ухо и всматривается в хвойную рощицу по левую руку. Откуда доносится стук, не разобрать наверняка. Не оставляет росчерка жизни в небе никакой печной дым. Эта одинокая дорога подымается к болотным просторам и некой печали, если смотреть в дорожную даль. Эк примечает она к югу от города все ту же углубляющуюся тишину.

Смотрит теперь в небо, словно стук молота долетает оттуда. Колли говорит, ну точно великан работает, сидит там где-то за деревьями, черепушки раскалывает, а может, это гиппогриф ужинает, полуконь-полугрифон, только вот та половина, которая грифон, выдуманная, бо на самом деле это полуорел-полулев, так учитель говорил, а значит, это в то же время на четверть лев, на четверть орел, наполовину грифон, наполовину конь, а значит, это наполовину…

Она стукает себя костяшками по голове и морщится. Говорит, этот грохот-перестук из-за деревьев. Не успевает показать откуда, как на лесной тропе появляются двое мужчин, фыркают трубочным дымом.

Ты глянь, говорит Колли, парочка гиппогрифов, как я говорил.

Она проходит под деревьями, и открывается ей вид мужиков, врезающих некую дорогу в полуболото. Проходит мимо тех, кто колет камни кувалдами, и натыкается на длинную вереницу окапывающих дорогу. Тут, похоже, человек сто, думает она. Большинство в лохмотьях, кое-кто словно перекрученный болотный хворост, что собирает сырость и грязь в пустоты свои. Она всматривается, есть ли тут женщины, видит одну, та налегает на тачку, в кульке за спиною младенец.

Кое-кто одет рыхло во фланель или мешковину. В вытянутых лицах этих она видит морды ослиные, лошадиные, собачьи, человечьих совсем немного, у большинства на лицах самозабвенье, смех их, печаль, тревога или гнев – все утрачено, и не найти их, если копать здесь. Она чувствует, как плотен воздух от пристальности, но, когда взглядывает, никто на нее не смотрит. Она идет, пригнув голову, к деревянной лачуге, опознает двоих начальников по тяжелой чистой шерсти и крою их жилетов, рядом гончая, проветривает язык. К которому из них обратиться, она не уверена. Один воздевает стакан воды к небу.

…это бурая вода, ей-ей, и на вкус бурая.

Человек осекается, повертывается глянуть на нее. Говорит, какого цвета, на твой глаз?

Она говорит, бурого оттенка, хозяин.

Второй говорит, это игра света.

Первый говорит, попробуйте, раз так. На вкус она… на вкус она бурость.

Как у бурости может быть вкус?

Да вот так. Ну же, попробуйте.

Не собираюсь я мочу эту вашу пробовать.

Второй неспешно повертывает сытую седую голову к ней, подвешивает на жилет оба больших пальца. Первый ставит стакан на ломберный столик. Она видит, как из канавы выбирается женщина с кайлом на плече, волосы плещущий занавес.

Говорит, мне велели прийти сюда на работу.

Первый человек говорит, это не ко мне, я тут казначей. Тебе надо с десятником толковать.

Где мне найти десятника?

Заговаривает второй. Я десятник. А ты кто?

Тим Койл, хозяин.

Со вздохом вытаскивает он из пиджачного кармана список, развертывает его.

Тебя нет в списке, говорит он.

В списке как есть. Мне велели прийти.

Кто велел?

Человек из комиссии.

Какой человек из комиссии?

Мистер Уоллес.

Ты крепко опоздал, чтоб приниматься.

Я вышел затемно. Не знал, сколько досюда миль.

На этом участке начинают работать в восемь и ни минутой позже, и всяк, кого нет на перекличке, волен идти домой.

Десятник повертывается к ней спиной, а она собирает ярость, слышит, как десятник бормочет что-то там про шваль, а казначей смеется, и рука ее приходит в движение еще до того, как она волею своей успевает ее остановить, и берет она стакан канавной воды и выпивает ее, одним глазом следя за начальниками. Утирает рот и говорит, вы надо мной смеялись, сэр?

Эти двое вперяются в нее без всякого выражения.

Она уходит с участка, кляня себя.

Колли говорит, блядская эта вода на вкус была бурая.

До чего долог путь обратно к лачуге. В голове у нее всю ночь звенит тот их смех, но на рассвете она возвращается. Бригадир приставляет ее к тачке. Горбиться под весом камней. Пальцы у нее в лоскутья, плечи вопящие птицы. Тощелицый камнелом говорит, видать, они теперь всех подряд к работе допускают. Другой камнелом говорит, сперва женщин, теперь детей.

Она подбирает с земли свежую курительную трубку и быстро ее прикарманивает. Какой-то старый дядька отводит ее за руку и говорит, полегче, малец. Просто считай часы и насчет работы не хлопочи. Тот вон человек караулит десятника. Крикнет, как увидит его.

Дядька говорит, а она смотрит на других за работой, видит, что лопаты у них полны наполовину, плечи качаются ленивыми ходиками. Немало и тех, кто просто стоит себе.

Старый дядька тот прав, думает она. Каждый второй тут, если присмотреться хорошенько, слишком слаб для работы. Один вот по тому, как стоит, похож на сломанное птичье крыло. Она всматривается в самого дядьку, ищет подсказки о его жизни. Он утаптывает трубку пальцем и облизывает его.

Колли говорит, попроси у него щепоть, чего ты, давай.

Не буду.

Попроси, попроси, попроси…

Всматривается в долгое смаргиванье. Говорит, пора б тебе заткнуться, а? Открывает глаза, видит, что дядька смотрит на нее, лицо над трубкой растерянно. Это что? спрашивает.

Она озирается. Что – что?

Ты только что мне сказал заткнуться.

Я сказал, пора б уже затянуться, а? Улыбается, извлекает из кармана трубку. Не угостите щепоткой, мистер?