Текст книги "Выход из кризиса есть!"

Автор книги: Пол Кругман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Почему богатые становятся еще богаче?

До сих пор дискуссии об усиливающемся неравенстве часто сводились к растущему вознаграждению за высокую квалификацию. Утверждалось, что современные технологии создают спрос на высокообразованных работников, уменьшая потребность в монотонном и/или физическом труде. Поэтому высокообразованное меньшинство опережает менее квалифицированное большинство. Так, например, в 2006 году глава Федеральной резервной системы Бен Бернанке, говоря об усиливающемся неравенстве, предположил, что его основная причина – увеличивающийся разрыв в доходах 20 % высокообразованных работников и остальных 80 %.

Следует признать, что доля истины в его словах есть: в последние 30 лет доходы людей, имеющих хорошую калификацию, росли быстрее. Заработная плата американцев, закончивших университет, увеличилась по сравнению с теми, кто получил только среднее образование, а зарплата прошедших последипломное обучение выросла по сравнению с заработной платой остановившихся на степени бакалавра.

Конечно, сосредоточившись исключительно на разнице зарплат, определяющейся образованием, мы не увидим не просто элемент общей картины, а большую ее часть. Дело в том, что самые высокие доходы получили не все работники, имеющие высшее образование, а горстка очень богатых людей. У преподавателей средней школы, как правило, за плечами университет, они имеют степень магистра или доктора, однако рост их доходов, мягко говоря, несравним с ростом доходов руководителей хедж-фондов. Вспомним, что 25 руководителей таких фондов заработали в 3 раза больше, чем 80 тысяч нью-йоркских учителей.

Девиз движения «Захвати Уолл-стрит» – «Нас 99 %», и он гораздо понятнее, чем рассуждения представителей истеблишмента о разнице в образовании и квалификации. И такой точки зрения придерживаются не только радикалы. Осенью 2011 года абсолютно внепартийное, в высшей степени респектабельное Управление конгресса США (СВО) по бюджету опубликовало доклад, в котором подробно представлен рост неравенства с 1979 по 2007 год. Оказалось, что за этот период рост доходов у 20 % «верхних» минус 1 %, выступающих под флагом движения «Захвати Уолл-стрит» составлял 65 %. Это совсем неплохо, особенно по сравнению с располагающимися пониже: у семей со средним доходом прибавка была наполовину меньше, а у самых бедных 20 % доходы увеличились лишь на 18 %. В то же время у 1 % наиболее обеспеченных они выросли на 277,5 %, а у 0,1 и 0,01 % сверхбогатых еще больше.

Естественно, увеличение доходов очень обеспеченных приобретает большое значение, когда мы задаемся вопросом, как распределились плоды экономического роста. Согласно докладу СВО, доля чистого дохода 1 % самых богатых выросла с 7,7 до 17,1 % от общего дохода, то есть при прочих равных условиях на долю всех остальных приходится на 10 % меньше. Вопрос можно сформулировать иначе: в какой степени усиление неравенства обусловлено тем, что доходы 1 % самых богатых росли быстрее, чем доходы всех остальных? Широко распространенный критерий расслоения доходов (коэффициент Джини) гласит, что смещение дохода в пользу 1 % наиболее обеспеченных объясняет примерно половину этого усиления.

Почему же 1 %, а если точнее, 0,1 % самых богатых добились намного большего, чем все остальные?

На этот счет у экономистов нет единого мнения, и причины подобных разногласий очевидны. Прежде всего, до недавнего времени многие из них не считали доходы самых обеспеченных достойным предметом для исследования, полагая, что этим сведениям место на страницах таблоидов, помешанных на жизни знаменитостей, а не серьезных научных журналов. Понимание, что доходы богатых – это совсем не пустяки, а один из главных показателей того, что происходит в американской экономике и американском обществе, пришло совсем недавно.

Как только экономисты стали изучать, что происходит у 1 и 0,1 % самых богатых, выявились два неприятных аспекта. Одно лишь обсуждение этого вопроса было равносильно началу боевых действий: распределение доходов в верхних слоях общества считается областью, в которой любой осмелившийся высунуться из окопа принимает на себя огонь «артиллеристов», нанятых для защиты интересов состоятельных. Так, например, несколько лет назад Томас Пикетти и Эммануэль Саез, работа которых позволяет проследить изменения в неравенстве за достаточно долгий период, подверглись ожесточенной критике со стороны Алана Рейнольдса из Института Катона [22] . Кстати, эксперты этого института десятилетиями утверждали, что вопрос неравенства не представляет интереса, и каждый раз, когда их очередной аргумент полностью разбивали, они выдвигали новый.

Более того, даже без учета политики доходы сливок общества не являются подходящим объектом для инструментов, востребованных в экономике. Представители моей профессии в большинстве случаев имеют дело со спросом и предложением (с другими аспектами экономики, разумеется, тоже), но это основные инструменты для анализа, а те, кто получает запредельно высокие доходы, не живут в мире спроса и предложения.

Довольно точное представление о том, кто такие эти 0,1 % самых богатых, дает работа экономистов Джона Бакии, Адама Коула и Брэдли Хейма. В основном члены правлений корпораций и финансовые воротилы. Почти половина доходов 0,1 % самых богатых приходится на высших руководителей нефинансовых компаний, а вторая половина достается представителям финансового сектора. Добавив к ним юристов и тех, кто занимается недвижимостью, получим почти три четверти.

Учебники экономики утверждают, что на конкурентном рынке каждому работнику платят за предельный продукт – вклад данного работника в совокупный продукт. Но каков предельный продукт члена правления корпорации, руководителя хедж-фонда или, если уж на то пошло, юриста корпорации? Никто точно не знает. А если посмотреть, чем в действительности определяются доходы таких людей, станет ясно, что этот процесс практически не имеет отношения к их экономическому вкладу во всеобщее процветание.

Безусловно, кто-нибудь может спросить: «А как же Стив Джобс или Марк Цукерберг? Разве они разбогатели не благодаря созданию ценных продуктов?» Конечно благодаря, но лишь очень немногие из 1 и даже 0,01 % самых богатых заработали состояние таким образом. В большинстве случаев речь идет о руководителях компаний, созданных не ими. Они могут владеть большим количеством акций или фондовых опционов в своих компаниях, однако получили эти активы в составе зарплатного пакета, а не благодаря тому, что основали этот бизнес. И кто же решает, что входит в их зарплатный пакет? Как известно, заработную плату руководителей устанавливают комиссии по вознаграждениям, которые формируют… те же самые руководители.

Самые высокооплачиваемые работники в финансовой отрасли действуют в среде, где конкуренция наиболее высока, однако есть все основания полагать, что и их заработки превышают реальные достижения. Руководители хедж-фондов, например, получают зарплату за то, что управляют чужими деньгами, а также процент от прибыли. Это создает у них стимул для рискованных инвестиций с высоким уровнем левериджа: в случае удачи их ждет большое вознаграждение, а при неудаче возвращать уже полученное не придется. В результате в среднем, если учесть тот факт, что многие хедж-фонды терпят крах и инвесторы заранее не знают, какие из них разорятся, последние получают не очень большую прибыль. Фактически, как сказано в работе Саймона Лэка «Мираж хедж-фондов» («The Hedge Fund Mirage»), за последнее десятилетие инвесторам хедж-фондов в среднем было выгоднее вкладывать деньги в казначейские векселя, и многие из них вообще ничего не заработали.

Вы можете подумать, что инвесторы должны разумнее относиться к этим неравноценным стимулам, а в более широком смысле осознать то, что написано во многих книгах: «предыдущий успех не гарантирует будущие результаты», то есть управляющему, благодаря которому в прошлом году инвесторы хорошо заработали, могло просто повезти. Впрочем, факты свидетельствуют, что многие инвесторы, причем не только неискушенные люди, остаются весьма доверчивыми и надеются на финансовый гений игроков рынка, несмотря на многочисленные свидетельства того, что такие вложения, как правило, нерентабельны.

И еще одна деталь. Даже когда финансовые магнаты зарабатывают деньги для инвесторов, в большинстве случаев они не создают ценности для общества, а фактически экспроприируют их у других игроков рынка.

Наиболее очевидно это в случае с «плохими» банками. В 80-х годах прошлого столетия владельцы сберегательных учреждений получали большую прибыль, идя на серьезный риск, а убытки ложились на плечи налогоплательщиков. В начале XXI века банкиры вернулись к подобной практике, заработав огромные деньги на выдаче сомнительных ипотечных кредитов, либо продавая их неосведомленным инвесторам, либо получив помощь государства, когда начался кризис.

То же самое можно сказать и о большинстве операций с частными акциями, когда компания покупается, реструктурируется, а затем снова продается. (Именно этим занимался Гордон Гекко в кинофильме «Уоллстрит», а Митт Ромни в реальной жизни.) Справедливости ради следует заметить, что некоторые компании, специализирующиеся на операциях с частными акциями, принесли много пользы, финансируя стартапы в сфере высоких технологий и других областях. Во многих случаях, однако, прибыль была получена за счет того, что Ларри Саммерс [23] – да, тот самый Ларри Саммерс! – называл злоупотреблением доверием (в статье с тем же названием): нарушение условий контрактов и соглашений. Возьмем, к примеру, дело «Simmons Bedding», легендарной компании, основанной в 1870 году и объявившей о банкротстве в 2009-м, в результате чего многие ее сотрудники лишились работы, а кредиторы денег. Вот как описывает путь к банкротству «New York Times»:

...

Для многих инвесторов продажа компании стала бы катастрофой. Только держатели облигаций могли потерять 575 миллионов долларов. Крах компании разорил бы и таких сотрудников, как Ноубл Роджерс, который проработал в «Simmons» 22 года, в основном на заводе в окрестностях Атланты. Он входит в число 1000 работников – более четверти всего персонала, – уволенных за последний год.

И все-таки компания «Thomas H. Lee Partners» из Бостона не только не пострадала, но и получила прибыль. Инвестиционная фирма, которая купила «Simmons» в 2003 году, заработала 77 миллионов долларов даже тогда, когда компанию стали преследовать неудачи. THL получила от нее сотни миллионов долларов в виде дополнительных дивидендов. Кроме того, она выплатила самой себе миллионные вознаграждения, сначала за покупку компании, а затем за помощь в управлении ею.

Доходы самых богатых отличаются от доходов тех, кто располагается «внизу»: они в меньшей степени связаны и с экономическими законами, и с вкладом в экономику в целом. Но почему в 80-х годах прошлого столетия они резко взлетели вверх?

Отчасти это объясняется явным ослаблением финансового регулирования, которое обсуждалось в главе 4. Жесткая регламентация работы финансовых рынков, характерная для США в 30-70-х годах, была преградой на пути возможностей для самообогащения, открывшихся в 80-х. Высокие доходы в финансовой сфере, вероятно, оказались «заразными» в отношении оплаты высших руководителей компаний. По крайней мере, огромные зарплаты на Уолл-стрит явно облегчили комитетам по компенсациям обоснование большого жалованья в отраслях, не связанных с финансами.

Томас Пикетти и Эммануэль Саез, о работе которых я уже упоминал, утверждали, что высокие доходы в значительной степени зависят от социальных норм. С ними согласен Лукиан Бебчук из Гарвардской школы права, который главным ограничителем зарплаты руководителей корпораций называет неприкрытое давление. Подобные аргументы предполагают, что изменения политического климата после 80-х годов ХХ века способствовали тому, что можно назвать грубым применением силы для получения высоких доходов. Раньше такое считалось неприемлемым. Тут важно подчеркнуть, что резкое ослабление профсоюзов в 80-х годах устранило одного из ключевых игроков, который мог протестовать против непомерных зарплат руководителей.

Недавно Пикетти и Саез добавили еще один аргумент. По их мнению, резкое снижение налогов на высокие зарплаты побудило руководителей еще больше расширить границы допустимого в погоне за рентой, причем за счет остальных сотрудников. Почему? Потому что отчисления в их карман с более высокого чистого дохода выросли, и, надеясь на личную выгоду, руководители были готовы рискнуть навлечь на себя недовольство или нарушить законы нравственности. Как отмечали Пикетти и Саез, это довольно сильная негативная корреляция между наибольшими ставками налога и долей дохода 1 % самых богатых, причем наблюдаемая за длительный период и в разных странах.

Из всего сказанного я делаю вывод, что резкий рост доходов самых состоятельных следует воспринимать как отражение тех же социальных и политических факторов, которые способствовали ослаблению финансового регулирования. Ослабление регулирования, как мы уже видели, важно для понимания причин начала кризиса. Но какова роль самого неравенства?

Неравенство и кризис

До начала финансового кризиса 2008 года я часто выступал перед неспециалистами, рассказывая о неравенстве доходов и отмечая, что у самых богатых они выросли до размеров, невиданных с 1929 года. Естественно, мне задавали вопрос, не значит ли это, что мы стоим на пороге новой Великой депрессии, и я отвечал, что это не обязательно и прямой зависимости между сильным неравенством и экономической катастрофой нет.

Кто мог знать?..

Тем не менее корреляция не равнозначна причинно-следственной связи. Тот факт, что за возвратом к уровню неравенства, существовавшему до Великой депрессии, последовал экономический спад, может быть простым совпадением. В то же время он может объяснять общие причины обоих явлений. Что мы знаем наверняка и что можем лишь предполагать?

Вне всяких сомнений, общие причины есть. Приблизительно в 1980 году в Соединенных Штатах Америки, Великобритании и в некоторой степени в других странах наблюдался серьезный политический поворот вправо. Этот поворот повлек за собой изменение политики, особенно в части максимальных ставок налогов, а также изменение социальных норм, в частности ослабление неприкрытого давления, которое сыграло существенную роль в резком росте доходов самых богатых. Тот же самый поворот вправо привел к финансовому дерегулированию и неспособности контролировать новые виды банковской деятельности, которые, как говорилось в главе 4, в значительной степени создали условия для кризиса.

И все-таки есть ли прямая причинно-следственная связь между неравенством доходов и финансовым кризисом? Возможно, но доказать ее очень сложно.

Так, например, популярная версия о связи неравенства и кризиса – рост доли дохода, получаемой богатыми, подрывает совокупный спрос вследствие сокращения покупательной способности представителей среднего класса – при возможности взглянуть на цифры оказывается неубедительной. Теория «недостаточного потребления» основана на предпосылке, что доходы сосредоточиваются в руках меньшинства, потребительские расходы сокращаются, а сбережения растут быстрее, чем инвестиционные возможности. Однако в действительности потребительские расходы в США оставались на высоком уровне, несмотря на увеличение неравенства, и личные сбережения в эру финансового дерегулирования и роста неравенства не увеличивались, а, наоборот, постепенно сокращались.

Более логичным представляется противоположное утверждение: растущее неравенство привело к чрезмерному, а не к недостаточному потреблению. Если точнее, увеличившийся разрыв в доходах заставил «отстающих» влезать в непомерные долги. Роберт Франк из Корнеллского университета утверждает, что рост доходов элиты ведет к так называемому каскаду потребления, который заканчивается уменьшением сбережений и ростом долга:

...

Богатые тратили больше просто потому, что у них много лишних денег. Их расходы сдвигают систему координат, формирующую потребности тех, кто находится на ступень ниже и вращается в «перекрывающихся» социальных слоях. Эта вторая группа тоже увеличивает расходы, что сдвигает точку отсчета тех, кто стоит еще на ступень ниже, – и так далее, вниз по лестнице доходов. Данный каскад значительно затрудняет семьям из среднего класса достижение поставленных финансовых целей.

Такие же выводы содержатся в работе Элизабет Уоррен и Амелии Тиаги. В их книге «Ловушка двойного дохода» («The Two-Income Trap»), вышедшей в 2004 году, отслеживается нарастающая волна банкротств физических лиц, которые начались задолго до общего финансового кризиса и должны были быть восприняты как тревожный сигнал. (Уэррен, профессор Гарвардской школы права, была апологетом финансовой реформы: созданное недавно Агентство по финансовой защите потребителей – ее детище. Позже Элизабет Уоррен выставила свою кандидатуру на выборах в сенат.) Авторы показали, что существенным фактором в этих банкротствах было растущее неравенство государственного образования, что, в свою очередь, стало отражением неравенства доходов: семьи из среднего класса старались покупать дома в районах, где имелись хорошие школы, для чего приходилось брать ссуды, которые делали их уязвимыми в случае болезни или потери работы.

Это серьезный и важный аргумент, но мне кажется (возможно, это нечто большее, чем догадка, учитывая, как плохо мы понимаем некоторые из этих каналов влияния), что самый большой вклад роста неравенства в нынешний экономический кризис внесла и продолжает вносить политика. Когда мы спрашиваем, почему высшие должностные лица не видели опасности финансового дерегулирования, а после 2008 года они точно так же не видят опасности неадекватной реакции на экономический спад, на память сразу приходит знаменитая фраза Эптона Синклера: «Трудно заставить человека что-то понять, когда его зарплата определяется тем, что он этого не понимает». За деньги можно купить влияние, а за большие деньги – большое влияние. Политика, которая привела нас туда, где мы сейчас находимся, не принесла особой пользы большинству, но для немногих людей на самом верху оказалась весьма и весьма выгодной, по крайней мере на какое-то время.

Элита и политэкономия неверной политики

Как я отмечал в главе 4, в 1998 году «Citicorp» – держатель акций «Citibank» – объединилась с «Travelers Group», и образовалась компания «Citigroup». Эта сделка – высшее достижение Сэнди Вейла, который стал руководителем нового финансового гиганта. Существовала лишь одна небольшая проблема: слияние было незаконным. «Travelers Group» – страховая компания, также владевшая двумя инвестиционными банками, «Smith Barney» и «Shearson Lehman», а согласно закону Гласса-Стиголла коммерческие банки, такие как «Citi», не имели права заниматься страхованием и инвестиционной деятельностью.

Дело происходило в современной Америке, и Вейл решил изменить закон, прибегнув к помощи Фила Грэмма – сенатора из Техаса, председателя комитета по банковским, жилищным и городским вопросам. На этой должности Грэмм преуспел в принятии мер дерегулирования. Его высшим достижением стал закон Грэмма-Лича-Блайли 1999 года, который фактически отменил закон Гласса-Стиголла и задним числом легализовал слияние «Citi» и «Travelers».

Почему Грэмм оказался таким услужливым? Вне всяких сомнений, сенатор искренне верил в благо дерегулирования, но у него также имелись существенные стимулы для того, чтобы эта убежденность усилилась. Еще во время пребывания на Капитолийском холме он получил солидные пожертвования на избирательную кампанию от финансового сектора, который был его главным спонсором, а когда расстался с креслом сенатора, то вошел в совет директоров UBS – еще одного финансового гиганта. И дело тут не в партийной принадлежности. Демократы также поддерживали отмену закона Гласса-Стиголла и финансовое дерегулирование в целом. Ключевой фигурой в продвижении инициативы Грэмма был Роберт Рубин, в то время занимавший должность секретаря Министерства финансов. До того как войти в состав правительства, Рубин был сопредседателем «Goldman Sachs», а после ухода с государственной должности стал вице-президентом… «Citigroup».

Я несколько раз встречался с Рубином и сомневаюсь, что его подкупили, – в любом случае он уже был настолько богат, что не нуждался в работе после ухода с госслужбы. Однако Рубин согласился. Что касается Грэмма, насколько мне известно, он искренне верил и верит во все, что делал. Тем не менее твердо держаться своих убеждений ему, вероятно, помогал тот факт, что все его действия способствовали пополнению избирательного счета, когда он был в сенате, а затем и личного банковского.

В целом влияние денег на формирование политики следует воспринимать как многоуровневый процесс. Есть откровенная коррупция – политиков просто покупают, либо взносами на избирательную кампанию, либо личным вознаграждением. Но чаще (скорее всего, в большинстве случаев) все происходит цивильнее и незаметнее: политиков вознаграждают за то, что они заняли ту или иную позицию. Это заставляет их еще упорнее держаться данной позиции: они думают, что их не покупают, но со стороны трудно понять разницу между тем, во что они реально верят, и убеждениями, за которые им заплатили.

Есть и другой, еще более завуалированный уровень: богатство дает доступ во властные структуры, а это обеспечивает личное влияние. В отличие от людей с улицы богатейшие банкиры вхожи в Белый дом и кабинеты сенаторов. Попав в эти кабинеты, они могут быть очень убедительными, не только из-за даров, которые предлагают, но и просто благодаря своему положению в обществе. Обеспеченные отличаются от нас с вами, и не только потому, что одеваются у лучших кутюрье. Они уверены в себе и производят впечатление людей, которые знают, что нужно делать, – это приходит вместе с успехом. Их образ жизни притягателен, даже если у вас нет намерения подражать им. Что же касается, по крайней мере, людей с Уолл-стрит, то они обычно очень умны и при личной беседе производят прекрасное впечатление.

Влияние, которое способны оказывать богачи даже на честных политиков, давным-давно сформулировал Генри Луис Менкен, описывая падение Эла Смита, который из пламенного реформатора превратился в непримиримого противника «Нового курса»: «Сегодня Эл уже не политик первого сорта. Союз с богатыми, вероятно, поколебал и изменил его. Он сделался игроком в гольф…»

Да, все это было и раньше, но политическое преимущество богачей становится сильнее, когда они еще больше богатеют. Подобное преимущество применимо не только к политике и событиям, происходящим в Соединенных Штатах. Мэттью Иглесиас из журнала «Slate», размышляя об удивительной готовности политических лидеров Европы согласиться на меры строгой экономии, выдвигал предположение о личной заинтересованности:

...

Логично предположить, что премьер-министр страны будет пытаться проводить политику, которая позволит ему переизбраться на новый срок.

Это доминирующая стратегия, причем независимо от перспектив. Но мне кажется, что в эру глобализации и объединения Европы руководители маленьких стран находятся в несколько иной ситуации. Если вы уходите с должности, заслужив уважение давосского форума, то можете занять место в Европейской комиссии, МВФ или других влиятельных организациях, даже несмотря на глубочайшее презрение собственного народа. Наоборот, такое презрение может быть плюсом. Возможно, безоговорочная демонстрация солидарности с «международным сообществом» – это именно то, чего хочет международное сообщество, и такая солидарность проявляется даже перед лицом серьезного сопротивления собственных избирателей.

Думаю, что и Брайан Коуэн, который в конечном счете привел к краху партию Фианна Файл Fianna Fáil) [24] , может рассчитывать на многообещающее будущее в международных организациях, рассуждая о необходимости нелегкого выбора.

И еще одно замечание: финансовая отрасль оказывала серьезное влияние и на Демократическую партию, и на Республиканскую, но в более широком смысле воздействие огромных денег больше ощу щалось на республиканцах, которые идеологически в любом случае склонны защищать интересы 1 или 0,1 % самых богатых. Эта разница, вероятно, объясняет удивительное открытие, сделанное политологами Китом Пулом и Говардом Розенталем, которые использовали результаты голосования в конгрессе для измерения политической поляризации и различий между партиями почти за все прошлое столетие. Они обнаружили сильную корреляцию между долей в совокупном доходе 1 % самых богатых и уровнем поляризации в конгрессе. В первые 30 лет после Второй мировой войны, отмеченные относительно равным распределением доходов, также наблюдалось широкое межпартийное сотрудничество, а наличие немаленькой группы политиков-центристов позволяло принимать более или менее согласованные решения. После 1980 года Республиканская партия сдвинулась вправо – одновременно с ростом доходов элиты, – и политические компромиссы стали почти невозможными.

Это снова возвращает меня к связи между неравенством и новой экономической депрессией.

Растущее влияние богатых привело к политическим решениям, которые не нравятся таким либералам, как я, – сглаживание прогрессивной шкалы налогов, урезание помощи бедным, сокращение финансирования государственного образования и т. д. Впрочем, для темы данной книги важнее то, как политическая система последовательно проводила политику дерегулирования и отказа от регулирования, несмотря на многочисленные тревожные сигналы, свидетельствующие о том, что нерегулируемая финансовая система – это верный путь к катастрофе.

Дело в том, что подобное упорство выглядит не столь загадочно, если учесть растущее влияние самых состоятельных. Прежде всего, источником доходов многих богачей служила нерегулируемая финансовая система, поэтому они были прямо заинтересованы в расширении мер дерегулирования. Кроме того, несмотря на все вопросы относительно общей экономической ситуации после 1980 года, экономика развивалась очень хорошо – на радость элите.

Таким образом, если растущее неравенство и не являлось непосредственной причиной кризиса, оно формировало политическую среду, в которой было невозможно заметить тревожные признаки и должным образом на них реагировать. В следующих двух главах мы поговорим о том, как неравенство создало интеллектуальную и политическую атмосферу, снижавшую наши возможности эффективно реагировать на разразившийся кризис.

Глава 6. Экономика темных веков

Макроэкономика как отдельная область экономики родилась в 40-х годах прошлого столетия, что стало частью интеллектуальной реакции на Великую депрессию. В то время этим термином обозначали раздел теоретических и практических знаний, которые, как мы надеялись, могли предотвратить повторение экономической катастрофы. Резюме моего выступления заключается в том, что макроэкономика в ее первоначальном значении добилась успеха: главная проблема по предотвращению экономического кризиса была решена, причем решена на многие десятилетия.

Роберт Лукас, лауреат Нобелевской премии 1995 года по экономике, президент Американской экономической ассоциации, 2003 год

С учетом наших сегодняшних знаний, уверенность Роберта Лукаса в том, что депрессии остались в прошлом, очень похожа на самонадеянность. На самом деле многим из нас она казалась самонадеянностью еще тогда: азиатский экономический кризис 19971998 годов и непрекращающиеся трудности Японии очень напоминали то, что случилось в 30-х годах ХХ столетия, и заставляли задуматься, не выходит ли ситуация из-под контроля. Этим сомнениям я посвятил книгу «Возвращение Великой депрессии?», вышедшую в свет в 1999 году (в 2008 году, когда все мои страхи сбылись, вышло второе, дополненное издание).

Да, Лукас – лауреат Нобелевской премии, выдающаяся, практически доминирующая фигура в макроэкономике в 70-х и 80-х годах – был прав, утверждая, что после 30-х экономисты многому научились. Скажем, специалисты 70-х годов действительно знали достаточно, чтобы предотвратить подобие Великой депрессии.

А затем большинство экономистов стали забывать то, чему они научились…

В то время как мы пытаемся справиться с нынешним экономическим кризисом, огорчительно наблюдать, до какой степени экономисты усугубляют проблему, но не помогают ее решить. Многие, хотя и не все ведущие специалисты защищали финансовое дерегулирование, даже понимая, что оно делает экономику более уязвимой перед кризисом. Затем, когда он уже разразился, большинство известных экономистов яростно и при этом безграмотно выступали против любого эффективного ответа. Как это ни прискорбно, одним из тех, кто выдвигал невежественные и деструктивные аргументы, был сам Роберт Лукас.

В конце первого десятилетия XXI века, осознав, что в решающий момент коллеги терпят неудачу за неудачей, я нашел подходящее, на мой взгляд, определение происходящему: «темные века макроэкономики». Смысл заключался в следующем: ситуация отличалась от той, что была в 30-х годах, когда никто не знал, что думать о депрессии, и нужно было нетрадиционное экономическое мышление, чтобы найти выход. Та эпоха была, если можно так выразиться, каменным веком экономики – научных инструментов еще не существовало. В 2009 году они уже были известны, а затем. утеряны. На авансцену вышли новые варвары.

Как такое могло произойти? Думаю, тут сыграла свою роль гремучая смесь – политика и вышедшая из-под контроля социология.

Кейнсофобия

В 2008 году мы неожиданно обнаружили, что живем в кейнсианском мире, то есть в том, который Джон Мейнард Кейнс в 1936 году описал в своем главном труде «Общая теория занятости, процента и денег» («The General Theory of Employment, Interest, and Money»). Я имею в виду, что мы столкнулись с недостатком спроса, который стал главной экономической проблемой, а недостаточные технократические меры вроде снижения ставки финансирования Федеральной резервной системы помочь в сложившейся ситуации не могли. Для эффективной борьбы с кризисом нам требовалась более активная политика государства в форме временного увеличения бюджетных расходов, чтобы бороться с безработицей, а также усилий по сокращению чрезмерной ипотечной задолженности.

Может показаться, что эти меры тоже относятся к технократическим, не связанным с более широким вопросом распределения доходов. Сам Кейнс называл собственную теорию умеренно консервативной по своим последствиям, согласующейся с законами экономики, основанной на принципах частного предпринимательства. Тем не менее политические консерваторы, особенно те, кто наиболее рьяно защищал интересы богатых, с самого начала яростно оппонировали Кейнсу.