Текст книги "Я был похоронен заживо. Записки дивизионного разведчика"

Автор книги: Петр Андреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Наступление на Калугу

Если в начале наступления бои шли за деревни, заняв которые солдаты могли обогреться, то позднее таких возможностей становилось все меньше. Бои шли уже не за деревни, а за их пепелища. Ночью горизонт в сторону противника всегда был окрашен огнями пожарищ. А продвигаясь вперед, на месте деревень среди черного снега мы видели печные трубы да изгороди. Солдатам стало еще труднее. Днем – в бою на морозе, но вот противник отошел, бой закончился, и опять оставшиеся в живых всю ночь мерзнут, зарывшись в снежный сугроб. Условия были настолько тяжелые, что живые завидовали погибшим. Но чаще всего, отбив у противника населенный пункт, шли вперед, чтобы не дать ему закрепиться в следующей деревне, и если деревню не брали с ходу, то снова непрерывный бой до взятия деревни.

Официальная пропаганда проклинала немцев за варварство по отношению к мирному населению. Да, варварство было неслыханное. Население деревень – а это были старики, женщины и дети, – в один час лишившись всего самого необходимого для жизни, вынуждено было уходить в другие деревни или леса и, переждав бой, возвращаться на родные пепелища, чтобы жить под печью или в погребе. В тех деревнях, где чудом оставались целыми несколько хат, в них поселялись все жители деревни.

Нетрудно себе представить, каково было им, матерям с маленькими детьми, девушкам и старикам, когда в такую избу вваливались мы, несколько десятков солдат. Привилегированные места на полу занимали мы, а они – все остальное пространство, но только сидя. Даже лечь им негде было. Я все думаю, как они могли терпеть всю ночь без туалета. Мы, для того чтобы выйти по естественным надобностям или перебить у коптилки очень уж расшалившихся вшей, шли по телам спящих, а они этого себе позволить не могли. Так и сидели всю ночь, ожидая, пока нас не позовут вперед.

Некоторым нашим солдатам не давала покоя глупость немцев – сжигать деревни, которые самим бы пригодились, если не для обороны, так хотя бы чтобы подкормиться или обогреться. Мороз их не жаловал так же, как и нас. Политработники и армейская печать объясняли это тем, что немцы боятся партизан, находящих приют у местного населения. А истина для меня и моих товарищей открылась значительно позже, уже летом 1942 года, когда командир отделения радистов старший сержант Подгорный рассказал нам по секрету, как он в команде факельщиков участвовал в выжигании деревень в тылу противника.

Команды во главе с офицером формировали из высоких, рыжих или белобровых солдат. Одевали их в немецкую форму, вооружали немецкими автоматами и забрасывали в тыл противника. В команде один или несколько человек должны были знать хоть несколько немецких слов. Действовали они в глубоком тылу немцев, в зоне, где не было немецких войск. Заходила такая команда в деревню и шла по домам с требованием их покинуть. На сборы обычно давалось минут тридцать. По истечении срока факельщики проходили по деревне, зажигая дом за домом. Во время акции никто не имел права разговаривать на русском языке.

Подгорный рассказывал нам, что в одной из сжигаемых ими деревень жители – мужчины – вооружились вилами и убили одного из его товарищей. Он не сказал, сколько человек, но дал понять, что защитники своих домов были расстреляны.

Таким способом противнику создавались неблагоприятные условия обороны. Ему не за что было уцепиться. Он замерзал. Да и мы мерзли не меньше немцев. Но где же мораль? Почему в этой грязной бойне должны были страдать дети, старики и женщины?

* * *

Наступление на населенные пункты Титово, Кутьково, Градново и другие шло трудно. Противник оказывал упорное сопротивление в каждой деревне, но мы медленно, но уверенно отвоевывали позицию за позицией, продвигаясь по 5–6 км в день в направлении на юго-запад.

23 февраля вышли из боя и двинулись на Калугу. Начальнику разведки дивизиона и мне было приказано выехать вперед для связи с пехотным полком.

Ясная зимняя ночь. Мороз около 40 градусов. Возок скрипел полозьями по хорошо укатанной дороге. Проехали не менее 20 км. На пути ни одной деревни. Мы уже совсем окоченели, как вдруг на пригорке перед нами появилась изба. У избы стояло несколько лошадей, запряженных в возки и дровни. У дверей часовой. Все наши уговоры пустить обогреться остались без внимания. Ответ один: «Изба занята». Пришлось применить силу.

Первая половина дома был полна военными. Во второй расположился генерал. Капитан – думаю, что это был его адъютант, – проверив, кто мы есть, разрешил обогреться. Присели на полу у порога. В тепле моментально стали слипаться глаза. Но спать нельзя, надо двигаться вперед. Да и лошадь могут увести. А ездовому тоже надо дать обогреться.

Догнали полк, который уже вошел в соприкосновение с противником. К утру подошел и наш дивизион. Начались бои на подступах к Оке, юго-западнее Калуги. Наступали в направлении на север, отрезая противнику пути отхода из Калуги. 24 декабря заняли деревню Квань. Наступление развивалось на Ромаданово, санаторий «Анненки» и Жалобино. Противник оказывал упорное сопротивление.

Ночью заняли наблюдательный пункт на северной окраине деревни. Сектор наблюдения справа и слева ограничивал лес. С рассветом пехота поднялась в атаку на позиции противника, прикрывавшие подступы к Оке. Первое время было заметное продвижение. Но через некоторое время пехота начала пятиться назад, а затем и побежала. У немцев из укрытий вышли танки. А под прикрытием танков их пехота перешла в контратаку. У нас же на прямой наводке ничего, кроме полковых орудий, не было. А полковая артиллерия бороться с танками не могла. Началась паника. Бежала пехота, артиллеристы на рысях увозили пушки. Все перемешалось – люди, лошади, сани. И все это на заснеженной равнине, под плотным огнем противника.

Уже и в самой деревне сворачивались штабы и хозяйственные взводы с кухнями, запрягали лошадей. Все уже было готово к движению, как справа послышался ружейно-пулеметный огонь. Из леса во фланг контратакующим немцам вышел наш батальон. Противник не выдержал и повернул обратно. Наша пехота сначала остановилась и залегла, а затем снова, уже ползком, стала продвигаться вперед.

Бой шел до позднего вечера, а ночью противник оставил позиции. К утру мы по льду переправились через Оку и прошли по прекрасному сосновому бору – зоне отдыха калужан. Слева от дороги стояли уцелевшие дачи какого-то дома отдыха или санатория и чернели пепелища сожженных домов. Кое-где лежали трупы немецких солдат. На уже окоченевшую руку одного из трупов, лежавшего на спине так, что рука была поднята вверх, какой-то шутник надел головку швейной машины.

Через несколько сот метров открылась другая картина. На небольшой лесной поляне, среди уцелевших двухэтажных деревянных домов, зловеще выделялось пожарище с грудой головешек и обгоревших человеческих тел. Почерневшие тела лежали и на некотором удалении от пожарища. Позже, уже в Калуге, мы узнали, что немцы согнали в один двухэтажный дом то ли живших, то ли работавших в этих домах инвалидов и сожгли. А выбрасывавшихся из окон расстреливали.

Управление дивизиона расположилось в лесничестве. Дивизия вела бои за юго-западные окраины Калуги, пока части 50-й армии обходили город с севера. Опасаясь полного окружения, 30 декабря немцы покинули город. А мы из лесничества на одни сутки переехали в Калугу. От пребывания там ничего особенного в памяти не осталось. И все-таки на одном эпизоде хочется остановиться.

У нас во взводе топоразведки служил в то время ефрейтор, а позже сержант Саранин Иван Алексеевич. Тогда ему был 21 год. Во взводе были солдаты и старше, были и на 2–3 года моложе, но никто его не называл ни по фамилии, ни по званию, даже уже тогда, когда он стал сержантом. Все звали его только по имени – Иван.

Отличался он своей простотой и непосредственностью. Окончив школу, он поступил в Томское военно-инженерное училище железнодорожных войск. Но, проучившись год, подал заявление и был отчислен с направлением в воинскую часть рядовым. Так он попал в формировавшуюся тогда в Барабинске 194-ю стрелковую дивизию. Невысокого роста, черные густые волосы, смуглое круглое лицо с очень маленьким носом-кнопкой. Отличительной чертой его была прямота. Все, что ему приходило в голову, сразу становилось известным всем. Часто он вызывал общий смех своими переживаниями вслух, что он еще не только не имел ничего с женским полом, но даже ни разу не целовался. И, кроме того, он не знает, как подойти к женщине, а еще боится опозориться, так как у него всего четырнадцать сантиметров и больше не растет. И так уже повелось, что, когда не о чем было поговорить и посмеяться, кто-нибудь переводил разговор на проблемы Саранина.

Так и в тот раз. Расположившись в квартире молодой, лет тридцати, женщины, стали, по обыкновению, зубоскалить над Сараниным. Надо заметить, что он никогда на это не обижался, наоборот, всегда поддерживал разговор. Хозяйка же, занимаясь своими делами, прислушивалась к разговору и, проходя мимо, все время старалась как-то задеть Саранина. Когда же, накормив нас картошкой, она стала укладываться спать в своем закутке, затащила туда и его. Похихикав между собой, мы уснули. Еще до рассвета получили приказ на сборы в дорогу. Хозяйка, хмурая, возилась у печи, а Саранина пришлось на руках выносить в сани. Он не мог ходить. Позже рассказывал, что он не только что-нибудь совершить, а даже дышать боялся. Саранин выздоровел. Боль прошла без врачебной помощи, а разговоров и смеха хватило до конца войны на все управление дивизиона.

Газеты в те дни много писали о больших трофеях, захваченных в Калуге, – танках, орудиях, пулеметах, минометах, 350 автомашинах и бронетранспортерах и большом количестве боеприпасов.

За боевые заслуги наша 258-я стрелковая дивизия была переименована в 12-ю гвардейскую стрелковую дивизию, а командир дивизии полковник Сиязов был награжден орденом Красного Знамени и получил звание генерал-майора.

Отдохнув и обогревшись в Калуге, на что было отведено чуть больше суток, мы снова вступили в бой. Направление на северо-восток, на Полотняный завод.

Бои здесь ничем особенным не отличались, разве только особенно активными действиями немецкой авиации. Самолеты все время утюжили наши позиции. Мы могли покидать укрытие лишь в те 15–20 минут, когда они улетали на заправку или в нелетную погоду, что бывало очень редко.

Летали немцы совершенно безнаказанно, как бы издеваясь над нами, где хотели и как хотели. Не находя значительных целей, стали охотиться не только за отдельными подводами, но и за одиночными солдатами. Рассказывали, что как-то самолет дважды обстрелял из пулеметов какого-то солдата и, обнаружив, что оба захода оказались безрезультатными, в третьем заходе не стал расходовать патроны, а убил солдата выпущенным шасси. Как-то я тоже имел неосторожность выехать утром в седле и был настигнут самолетом. Сам остался невредимым, а лошадь погибла.

Обстановка в воздухе заставила наше командование вести наступательные бои ночью.

В Полотняном заводе около суток мы жили в каком-то флигеле в парке. Думаю, что это был парк Гончаровых. Недалеко от нашего дома была заснеженная поляна с укутанным снегом памятником в центре. Видны были и разбросанные по парку строения. И сейчас очень жалко, что тогда мы не осмотрели место, связанное с жизнью А.С. Пушкина. Тогда мы жили лишь одним днем, усталые, измученные боями, полуголодные и холодные. Сейчас кажется странным, что, пробыв в Калуге более суток, я так и не видел города. Единственное, что я разглядел и хорошо запомнил, – это какой-то сад с высокими деревьями и каким-то памятником перед окнами дома, где мы ночевали.

Дивизия выведена из боев, и мы совершаем 120—150-километровый марш строго на юг, на Сухиничи, где противник перешел в контрнаступление и отбросил 10-ю армию генерал-лейтенанта Голикова на 45 километров.

Город Сухиничи, крупный железнодорожный узел, был окружен нашими войсками. Но противник нанес удар извне по юго-западному флангу и прорвался в город, деблокировав его. Нашу дивизию вывели из состава 50-й армии генерал-лейтенанта Болдырева и передали в распоряжение командования 10-й армии. Дивизия заняла оборону западнее города в направлении на Усты. Утром противник вновь перешел в наступление, и один из полков откатился назад, оставив три деревни. Но дивизия все же сумела остановить наступление немцев, вернула оставленные позиции и, продвинувшись на юго-запад, освободила еще несколько деревень. Противник, опасаясь, что гарнизон Сухиничей окажется в глубоком тылу русских, оставил город. Начиная с Сухиничей немцы изменили тактику. Впервые на участках действия нашей дивизии они перешли от обороны в населенных пунктах к обороне в поле. На черной, испещренной разрывами снарядов холмистой равнине снег был изрезан гусеницами танков, а по склонам холмов тянулись траншеи.

В последних числах января несколько дивизий, в том числе и нашу, переподчинили 60-й армии генерал-лейтенанта Рокоссовского. Дивизия перешла к обороне.

Наблюдательный пункт командира дивизиона находился на обращенном к противнику склоне высоты. Сюда и прибыл генерал Рокоссовский. К землянке с амбразурой для наблюдения вел неглубокий ход сообщения, по которому, нагнувшись, можно было пройти не замеченным противником. Высокий, в кожаном пальто, в окружении офицеров нашей дивизии и адъютантов, он не отреагировал на просьбы адъютантов спуститься в ход сообщения и прошел на наблюдательный пункт по брустверу. Оглядев в стереотрубу передний край обороны противника и задав несколько вопросов командиру дивизиона, тем же путем покинул наблюдательный пункт. А солдаты, да и офицеры еще долго говорили о храбрости генерала.

Дивизия месяц стоит в обороне. Свободные от службы солдаты и офицеры расположились в деревнях. Каждый взвод занимает хату. Но солдаты не бездельничают. Разведчики, меняясь, дежурят на наблюдательном пункте, связисты обслуживают телефонные линии и дежурят на телефонных аппаратах. Взвод топоразведки, закончив привязку боевых порядков и подготовив данные для стрельбы по целям, огням сосредоточения и заграждения, на случай наступления противника перешел к отысканию новых целей и определению их координат. А в промежутках солдаты несут караульную службу.

Управление дивизиона занимает две хаты, одну – взвод связи, вторую – взвод топоразведки из шести человек. Здесь же небольшое отделение разведки, хозотделение из трех человек и неразлучные друзья – медицинский и ветеринарный фельдшеры.

Хозяйки дома – очень любезные молодые сестры. Даша – невысокого роста, очень подвижная толстушка. Замужем около двух лет. Муж на фронте. Писем не получает, да и не могла получать, поскольку деревня была на оккупированной территории. Катя – высокая стройная девушка лет двадцати, в движениях медлительная. Лицом обеих бог не обидел. По натуре обе очень общительные. С первого часа нашего пребывания в их доме они влились в нашу фронтовую семью.

Третий член семьи – их мать. Высокая, худая, очень больная ворчливая старуха. Дочери говорили, что в молодости, да и в зрелом возрасте была очень красивой женщиной и не упускала моментов, чтобы попользоваться прелестями жизни.

Жили они бедновато и поэтому стали питаться с нашей кухни. Но речь о другом. Командовал взводом топоразведки недавно получивший звание младшего лейтенанта бывший старший сержант Михайлов. Высокий, всегда подтянутый, всегда сдержанный, уже женатый сибиряк.

С первых же минут нашего пребывания в доме мы стали свидетелями «величайшего патриотизма» девушек. Со стороны было даже интересно наблюдать, как Катя откровенно предлагала себя лейтенанту. И чем больше он демонстрировал свою незаинтересованность в этих играх, тем настойчивее действовала девушка. Самое интересное началось, когда стали укладываться спать. Только Михайлов устроился на полу, рядом с ним тут же легла и Катя. Тогда он перешел на другое место, но и Катя оказалась там же. Оказавшись в столь трудном положении, он вынужден был отодвинуть от стены узкую скамейку и, поставив ее по диагонали комнаты, лечь на нее головой в красный угол, как кладут в деревнях покойников. Катя обошла вокруг устроившегося на ночлег столь необычным образом Михайлова и, видя, что тут ей никак не пристроиться – скамейка была настолько узка, что улечься на ней даже одному было почти невозможно, завалилась на наших фельдшеров: медицинского – Гусева и ветеринарного – Бадрединова, устроившихся на хозяйской кровати. Те раздвинулись, и она оказалась в объятиях двух мужчин.

Даша, как более опытная старшая сестра, не стала испытывать свою судьбу на офицерах. Она выбрала себе мужчину другого плана – ездового хозотделения Дусенбаева. Маленького роста, со смуглым, лоснящимся жиром лицом и маленькими, черными, бегающими в прищуре лукавыми глазами. И место свиданий было выбрано куда более спокойное – двор, не на глазах у ворчащей матери, как это делала Катя. Правда, у Кати для матери всегда был готов ответ: «Ты свое взяла, теперь помалкивай».

Не каждый знает, что такое двор в Тульской, а местами и в Калужской области. Это пристройка к хате, служащая для содержания скота. Обычно это плетенные из прутьев стены, обмазанные глиной с одной или двух сторон, и общая с хатой соломенная крыша. У одних часть пространства двора отгорожена стенкой или изгородью под сени, у других и сеней нет. Вход в хату через двор. Ляжет корова у такого хозяина к порогу двери, и выходи из хаты через окно. Во дворе содержался домашний скот – коровы, лошади, овцы и свиньи. Хранилось и сено. Хлев или двор служил для семьи и уборной, ничем не отгороженной. Солдаты, в основной массе, не пользовались этими отхожими местами. Опасаясь быть застигнутыми хозяевами дома, мы ходили по нужде за углы двора. Там же избавлялись и от части вшей, вытряхивая их, обездвиженных на морозе, из-за рубахи и гимнастерки.

Вот в таком дворе, на виду у коровы и наших армейских лошадей, и занимались любовью Даша с Дусенбаевым. Но самое необычное, что после каждого такого свидания Даша рассказывала всем без разбора, что она в первый раз встретила такое счастье. И дальше шли подробности их интимных встреч.

Позже, когда мы двинулись дальше на запад, Даша, неизвестно каким чутьем, определяла маршрут нашего движения и в мороз и метель, пробежав десяток-полтора верст, находила нас, чтобы увести Дусенбаева на несколько минут. А один раз, когда хозяйка дома оказалась ее знакомой, так как Дашин муж работал в этой деревне трактористом, она при всем честном народе затащила Дусенбаева на печь.

Кончался февраль – третий месяц непрерывных наступательных боев и переходов, а вместе с оборонительными боями после выхода из окружения под Тулой – уже четвертый месяц. Четыре месяца без бань и санобработок. Вшивость стала угрожающей. На наше счастье, не нашлось ни одной тифозной. Все здоровые, отъевшиеся на солдатском теле. Только в двадцатых числах февраля в районе Сухинич был развернут «санпропускник». В свой день и час по графику мы на дровнях прибыли в указанный пункт. Группами по 20–25 человек заходили в палатки. Раздевшись и сдав одежду с навешенными бирками, проходили в мыльное отделение. Одежду уносили на тепловую обработку, как тогда называли – в вошебойку. Процедура помывки зависела от времени прожаривания одежды и длилась около 30 минут.

Помывшись и надев свежее новое белье, почувствовали себя вновь родившимися. Стали разбирать свою одежду, и тут грохнул смех. Старший сержант Заборский демонстрировал свою меховую шапку, годившуюся только на куклу с головой с мужской кулак. А разведчик Пронюшкин, ухитрившийся сдать в прожарку сапоги, получил обувь для пятилетнего ребенка. Добавлю, что санобработка была неэффективной. Поголовье вшей восстановилось очень быстро.

Попково

Попково – довольно большая деревня, расположенная на равнине. Примерно в 300 метрах от восточной ее окраины начинается подъем холма в нашу сторону. Дома, да и другие постройки – кирпичные. Кирпичная, внушительных размеров церковь в центре деревни и двухэтажная кирпичная школа на окраине деревни с нашей стороны.

Сама деревня представляла собой внушительный рубеж обороны. Каждый дом – дот. Особенно серьезными оборонительным и наблюдательным пунктами были церковь и школа. Но немцы еще больше укрепили свою оборону, проложив перед деревней траншею окопов с пулеметными ячейками и ледяным бруствером, а обрушив крыши и перекрытия крайних домов, устроили мощные доты с амбразурами подвальных окон. Подходы к деревне со стороны наступающих представляли собой открытую равнину с одной кирпичной постройкой бывшей машинно-транспортной станции в виде большого сарая.

Наш наблюдательный пункт находился на склоне холма, обращенном к противнику и слева от нашей наступающей пехоты.

Находясь на левом фланге, на одинаковом удалении как от противника, так и от нашей пехоты, и на значительном возвышении над ними, мы могли даже без оптических приборов видеть на снегу каждого своего солдата. Солдат противника мы не видели. Они находились в надежных укрытиях. Зато хорошо видели плотный огонь всех видов оружия.

На рассвете, в мороз 35–40 градусов, батальон пехоты при поддержке шести танков и батарей полковой и дивизионной артиллерии, после непродолжительной артподготовки, пошел в атаку и, не выдержав плотного огня противника, залег. Танки, утюжа снег позади залегшей пехоты, били по школе, откуда вели шквальный огонь немецкие пулеметы. Снаряды 76-мм пушек не пробивали кирпичную кладку, а лишь оставляли выбоины в стенах. Вырваться же вперед, чтобы прикрыть пехоту собою, танки не решались, да и приказа такого они, видно, не имели. Залегшие батальоны подняться уже не могли. Раненые и оставшиеся в живых тоже оставались на поле боя, и все замерзали. С поля боя не ушел никто.

На второй и третий день события повторились. И только на третий день, 7 марта, с наступлением темноты противник стал отходить, и наша пехота и танки ворвались в деревню. Только школа и крайняя улица были заняты нашей пехотой, когда мы, став на лыжи, вкатились в деревню. Бои шли в центре деревни и за церковь. Уже совсем стемнело, когда мы нашли сани с убитой в упряжке лошадью. Тут же лежало два трупа немецких солдат с ранцами. Забрав из ранцев продукты, вернулись на наблюдательный пункт. К полуночи деревня была в наших руках. Бой затих.

Левее Попково в это время шли бои еще за две деревни, не попадавшие в сектор наступления нашей дивизии.

Через день или два после взятия Попково мы вчетвером на дровнях, сейчас уже не помню, с каким заданием, приезжали в одну из тех деревень. Дорога на протяжении двух километров пролегала по открытой, без единого кустика равнине с уклоном в сторону обороны противника. Мороз. На линии обороны противника спокойно. Выстрелов не слышно. Наши солдаты не встречаются. Спустившись вниз, метров через пятьсот, на месте бывшего леса мы увидели страшную картину. За восемь месяцев войны многое пришлось повидать, но такое увидели впервые…

Метров за пятьсот от бывшей уже линии немецкой обороны увидели редкие трупы наших солдат, припорошенные снегом. Чем ближе подъезжали к немецким позициям, тем плотнее лежали убитые. Наконец трупы так плотно покрыли землю бывшего редкого леса, что мы вынуждены были оставить лошадь, чтобы не ехать по телам. Пришлось шагать по замерзшим убитым солдатам, в большинстве своем одетым в полушубки и валенки, а примерно в 300 метрах от огневых точек немцев убитые лежали уже в два слоя, последние – всего в 10 метрах, перед самыми пулеметными гнездами. Местами трупы были придавлены деревьями, срезанными пулями. Огонь немцев, вероятно, был настолько плотный, что редкое дерево устояло, и от леса остались лишь пни метровой и более высоты с расщепленными пулями срезами. Оружия у солдат не было, и создавалось впечатление, что наступавшие шли на огонь противника безоружными.

Увиденное настолько поразило, что я решил детально изучить произошедшее.

Немцы занимали оборону на месте бывшей деревни в одну улицу – дворов двадцать-тридцать. В описываемое время ни домов, ни других построек в деревне уже не было. Не видно было и следов пожарищ. Надо полагать, что оборону противник строил на месте уже не существовавшей деревни. Доказательством тому могут служить и оборонительные сооружения оборонявшихся. Вплотную к деревне со стороны наступавших подступал хвойный лес. На опушке в полукилометре от деревни стоял сарай со стенами из плетня – единственное надземное строение во всей деревне. Далее километра на два простиралась равнина, амфитеатром обращенная в сторону обороны противника и полукругом охваченная смешанным лесом. Вся оборона немцев состояла из нескольких (не более семи) дерево-земляных погребов, приспособленных ими и под жилье, и под пулеметные гнезда, и снежных, с ледяными брустверами, огневых точек, расположенных на огородах. Их я насчитал около десяти. Огневых позиций артиллерии и минометных батарей видно не было.

Из рассказов очевидцев и приказа по армии, зачитанного офицерскому составу, стала известна трагедия произошедшего.

Дивизия полного состава прибыла с Дальнего Востока. Ранее в боях не участвовала. Получила приказ выбить противника из упомянутых мною ранее крохотных деревень. К месту сосредоточения для атаки опоздала. На хорошо просматриваемую противником равнину вышла батальонными колоннами, вышла, когда уже рассвело. До подхода на дистанцию ружейно-пулеметного огня колонны подвергались артиллерийскому и минометному обстрелу. Выйдя на опушку леса, дивизия разделилась на две части. Одна часть без артиллерийской подготовки бросилась в атаку на находившиеся прямо перед ней немецкие пулеметы и, не добившись ни малейшего успеха, полегла полностью. Из боя не вышел никто…

Вторая часть дивизии наступала на другую, такую же крохотную деревеньку, расположенную примерно в километре от первой. Участь ее постигла та же, что и первую. Дивизии не стало.

В приказе говорилось, что командир дивизии, видя, что линейные полки успеха не имеют, бросил в бой штабы и хозяйственные подразделения, и тоже безуспешно. Позже, после взятия Попково, немцы деревню оставили без боя.

Не больше двух рот оборонявшихся немцев уничтожили кадровую дивизию полного состава. Причем деревни находились в лесном массиве. Между ними обороны противника не было. И справа и слева от них можно было пройти беспрепятственно и легко окружить противника. В приказе по армии было сказано, что командир и комиссар дивизии преданы суду военного трибунала.

А погибших не хоронили, а, раздев вплоть до белья и сложив штабелями в оставшийся целым сарай, сожгли.

Через несколько дней мы в походном порядке вместе с пехотой проходили через эту деревню. Трупов я уже не заметил, и одинокого сарая тоже не было видно.

Пройдя бывшую деревню, услышали впереди в голове колонны мощный взрыв. Колонна на некоторое время остановилась, а затем, когда мы двинулись вперед, увидели разбросанные по заснеженному лесу и висящие на сучьях деревьев части человеческих тел и обрывки одежды. Поперек дороги от взрыва трех противотанковых мин, установленных в ряд, образовалась траншейка.

После взятия укрепленного пункта обороны немцев Попково дивизия двадцать дней безуспешно вела наступательные бои за населенные пункты Брынь, Зимницы, Куклино, Сорочку и Чановку [3]3
  Эта, первая, часть воспоминаний была написана примерно в 1984–1987 гг. Компьютерный набор О.П. Стрелковой. Отредактировал М.П. Андреев в 1997 г. Правка и добавления П.Х. Андреева внесены в 2010 г.


[Закрыть].