Текст книги "Дорога на Элинор"

Автор книги: Павел (Песах) Амнуэль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава семнадцатая

Терехов шел быстро, не глядя по сторонам, думал только о том, какой сегодня хороший день, солнце жарит, будто в августе, на небе ни облачка, и даже уличные кошки почему-то не такие облезлые, как обычно, а на деревьях появились желтые листья, скоро золотая осень, лучшее время года, Алена обожала собирать опавшие листья, выбирала самые большие, и квартира становилась похожа на бульвар – листья валялись где попало, на полу, на столах, на полках, на диване и даже на кровати, а один-два самых красивых листа Алена обычно клала себе под подушку, говорила, что, если спать на листьях, то снятся замечательные осенние сны, добрые и с хорошим концом.

Задумавшись, Терехов шел и шел, и остановился, наконец, когда уперся в закрытую дверь – типичную дверь старого московского дома, крашенную и перекрашенную, с многочисленными старыми и свежими царапинами, разбитым замком и большой, вроде бы золоченной, а на самом деле, конечно, медной ручкой.

Очнувшись от мыслей об Алене (почему он подумал о бывшей жене, а не о Маргарите, если на то пошло?), Терехов огляделся и не узнал улицы. Похоже, он никогда здесь не был. А может, наоборот, бывал неоднократно, старые московские районы выглядели одновременно разными и одинаковыми, с первого взгляда и не определишь, если нет опорных вешек – таблички с названием улицы, например.

Терехов оглядел фасад четырехэтажного дома – над дверью был обозначен на синем квадратике номер «23», а таблички с названием улицы не оказалось, вместо нее пустел темный прямоугольник.

Улица была не широкой и не узкой – двустороннее движение, высаженные в вырезах асфальта деревья.

Терехов шел от метро «Шаболовская» и понимал, что уйти очень уж далеко не мог – максимум кварталов десять-двенадцать, если, конечно, ощущение времени ему не изменило.

Никаких гарантий того, что он пришел по нужному адресу. Вполне вероятно – даже почти наверняка – интуиция сыграла с ним если не злую, то бессмысленную шутку, и сейчас он в этом убедится.

Терехов постоял минуты две, не решаясь ни войти, ни отправиться восвояси. Послышались быстрые шаги; прежде чем Терехов успел отойти в сторону, дверь распахнулась, и он оказался лицом к лицу с женщиной лет шестидесяти, одетой в добротное, но не по современной моде, темно-коричневое пальто. На голове у женщины была шляпка, похожая на спикировавшую летающую тарелку, даже усики антенн торчали в разные стороны, или это были перья?

– Да? – сказала женщина, глядя Терехову в глаза и не отводя взгляда. – Вы? А Жанны нету, она сегодня не приходила.

– Н-нет, – пробормотал Терехов, – мне не Жанна… Вы – соседка Эдуарда Викторовича?

– Извините, – сказала женщина, – вообще-то я тороплюсь… Вы хотели что-то спросить? У меня?

– У вас, – Терехов не предполагал, что разговор, которого он искал, будет происходит на улице, он настроил себя, что, если повезет и он действительно найдет дом, где жил Ресовцев, то и с соседкой беседовать будет у нее в квартире – в гостиной или на кухне или, может, на лестничной площадке, если она не захочет впустить его к себе.

– У вас, – повторил он. – Вы меня узнали?

– Конечно, – сказала женщина, и взгляд ее стал подозрительным, как у постового милиционера, увидевшего нарушителя, перешедшего улицу в неположенном месте.

– И имя мое знаете?

– Откуда мне его знать, – враждебно произнесла женщина, отступая от Терехова на шаг. Воспользовавшись ее замешательством, Терехов вступил в полумрак небольшого холла, где почему-то стоял старый выцветший и наверняка продавленный диван, а у ступенек лестницы, поднимавшейся на верхние этажи, лежала аккуратная мокрая тряпка, о которую, по-видимому, все приходившие в этот дом должны были вытирать ноги.

– Вы не представились, – говорила между тем женщина, и взгляд ее Терехов не мог теперь различить, он хотел видеть ее глаза, чтобы судить о правдивости; конечно, взглядом можно солгать тоже, но голосом сделать это куда проще, Терехов знал по себе, он всегда предпочитал выяснять отношения с Аленой, когда, погасив свет, они собирались ложиться в постель или уже лежали на супружеском ложе, и взгляд невозможно было различить, если не прижаться друг к другу – лицо к лицу, взгляд во взгляд. – Меня Лидией Марковной зовут. Шестьдесят пять лет уже.

Невысказанный вопрос «А вас?» повис в тягучем воздухе, будто надутый шарик, но Терехов предпочел не отвечать, а уцепиться за неточность.

– Не могу поверить, – сказал он, улыбаясь, в надежде, что его улыбка будет Лидией Марковной услышана и, главное, правильно понята. – Вы прекрасно выглядите! Ведь если вас уже шестьдесят пять лет называют по имени-отчеству, то сколько…

– Ох! – воскликнула женщина, поняв, какую глупость сморозила. Она рассмеялась, и Терехов понял, что лед сломан и теперь все пойдет так, как он хотел, хотя если бы ему задали сейчас вопрос, чего же он хотел от Лидии Марковны, ответить Терехов затруднился бы.

– Как вы это заметили? – смеялась она. – Мне даже в голову не пришло, вот что значит писатель…

– Так вы знаете, что я писатель, – ухватился Терехов за оговорку.

– Конечно, мне Жанночка сказала, что вы пишете книги, правда, я ни одной не читала, не люблю детективов, там обязательно кто-то кого-то убивает.

– Но ведь это в книгах… – попытался Терехов вставить слово.

– Да какая разница? – Лидия Марковна всплеснула руками, заслонив на мгновение свет, проникавший из единственного узкого окна в пролете между первым и вторым этажом, и только тогда Терехов понял, что парадная дверь захлопнулась, путь на улицу отрезан, и теперь ему только одна дорога: в дом, в квартиру – к Лидии Марковне или, если повезет, туда, где жил Ресовцев. – В книгах сейчас все, как в жизни, вы меня понимаете?

– Конечно, – сказал Терехов, хотя смысл сказанной ею фразы не дошел до его сознания. – Но если вы знаете, какие я пишу книги, то почему вам не известно мое имя?

– Да вот как-то, – Лидия Марковна почему-то смутилась, и выразилось это смущение в том, что она сделала еще два шага назад и стояла теперь на мокрой тряпке, о которую, видимо, нужно было вытирать ноги. – Жанночка сказала, что вы писатель, а имя не назвала, и я не спросила…

Терехов, в свою очередь, шагнул вперед, тусклый свет из окна упал на его лицо, а женщина оказалась в тени и выглядела большим тяжелым мешком, который трудно будет сдвинуть с места и, тем более, поднять на второй этаж или даже на третий.

Зачем мне ее поднимать? – удивился Терехов пришедшей в голову мысли. А если она не захочет возвращаться? – подумал он. Не разговаривать же здесь, в темноте и затхлости, будто нас обоих положили в гроб, накрыли крышкой для большей интимности и оставили выяснять отношения.

– Знаете, Лидия Марковна, – сказал он, – я действительно пишу книги, но ничего страшного вы в них не найдете, Жанна Романовна немного преувеличила… Зовут меня Владимиром Эрнстовичем, а лет двадцать назад звали Володей, да меня и сейчас многие так зовут, нынче принято по имени…

– Это вы правы, конечно, – немедленно поддалась на уловку Лидия Марковна. – Меня даже собственный зять по имени норовил, пока я ему прямо не сказала: молодой, мол, чтобы так к теще обращаться.

– Конечно, – согласился Терехов. – Знаете, Лидия Марковна, я вообще-то хотел бы видеть Жанну Романовну, но, вы говорите, ее нет…

– Не приходила сегодня, – сказала соседка. – Наверно, на кладбище. Там нужно насчет заборчика, а то совсем открытое место… Господи, несчастье какое, – Лидия Марковна вспомнила вдруг, что соседа посетила та самая смерть, о которой она не любила читать в книгах, где, по ее мнению, все было как в жизни. – Бедная Жанночка, она так…

Прервав на полуслове начатую фразу, Лидия Марковна начала подниматься по лестнице, то ли забыв, что ей нужно было куда-то по делам, то ли решив отложить дела на потом, раз случай послал ей собеседника, тем более писателя. Терехов шел следом, стараясь не споткнуться – между этажами тьма оказалась хоть глаз выколи, Терехов нащупал поворот ступенек, а Лидия Марковна пыхтела где-то далеко наверху, ей эта темнота была привычна, и Терехов подумал: как же она меня видела, когда я от Ресовцева выходил, если на лестнице ни зги не видно? А если все-таки есть электрическое освещение (должно быть, невозможно, чтобы не было!), то почему не горят лампочки, почему нужно подниматься с риском покатиться вниз и стать тем самым трупом, которых так боялась Лидия Марковна?

Поднявшись на какой-то этаж – возможно, это был уже третий, но, скорее всего, второй, Терехов не считал поворотов, внимание было полностью сосредоточено на том, чтобы не споткнуться на очередной ступеньке, – он натолкнулся на стоявший посреди площадки мешок и лишь в следующую секунду догадался, что уперся носом в спину Лидии Марковны, чем-то звеневшей и что-то тихо бормотавшей под нос, ее голос смешивался со звоном, создавая острый салат звуков, будто вареная картошка перемешалась с болгарским перцем, почему-то именно такая ассоциация возникла у Терехова в голове, он хотел извиниться – наткнувшись на женщину, едва не свалил ее с ног, – но возня Лидии Марковны с ключом завершилась, наконец, успехом, она вошла в прихожую, и сразу стало светло – ярко, ослепительно, обжигающе: запылала двухсотсвечовая лампа над дверью и неоновая в прихожей, и еще бра у вешалки, располагавшейся напротив двери. Терехов на мгновение зажмурил глаза.

– Заходите! – позвала из глубины квартиры Лидия Марковна, и он вошел, ему казалось, что темнота и свет равно болезненны для его зрения, но нервы успокоились, когда он оказался в прихожей, вытер ноги о половик, причесался перед зеркалом и услышал голос, звавший его:

– Владимир Эрнстович, не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома, друзья Эдика – мои друзья, можете в кресло или на диван, как хотите…

Терехов вошел в гостиную, где старой мебели было столько, что комната больше походила на склад в магазине, торговавшем подержанными вещами. Между креслом, куда Терехов был приглашен садиться, и диваном, где уже сидела и глядела на него враждебным взглядом большая серая кошка, было ровно столько места, чтобы поставить ногу. Терехов выбрал кресло, полагая, что там нет никакой живности, которую пришлось бы потревожить, и, конечно, ошибся: опустившись на огромную плоскую подушку, он услышал страшный взвизг и вскочил с колотившимся сердцем и мыслью о том, что раздавил котенка.

– Не обращайте внимания! – крикнула откуда-то хозяйка. – Это пружина. Я все забываю позвать мастера. Нет, не забываю, я зову, а он не приходит, вот как!

– Понимаю, – пробормотал Терехов, не надеясь, что его услышат. Второй раз он садился осторожно, нащупывая собственным задом укрывшуюся под подушкой пружину, и вроде бы ему почудилось какое-то напряжение, сдавленный вздох, будто не пружина это была, а кто-то живой (неужели действительно котенок?). Устроившись в кресле, Терехов осмотрелся и понял, что жить в такой обстановке не смог бы, мебель – старый сервант, старое трехстворчатое трюмо с потемневшими зеркалами, старый книжный шкаф со старыми, времен первой оттепели, судя по корешкам, книгами – давила на его сознание, мешала думать, ему хотелось задать Лидии Марковне два-три вопроса, получить честные ответы и уйти отсюда, не дожидаясь Жанны Романовны, не хотел Терехов ее дожидаться, здесь была ее территория, а он предпочитал быть на своей.

Лидия Марковна вплыла в комнату с подносом, на котором стояли, как башни-близнецы, два высоких стакана с темным соком. Стаканы тоже были, конечно, старыми – Терехов в детстве видел такие у кого-то из своих школьных приятелей: на стекле были изображены яркими красками сцены из диснеевских мультиков, от времени рисунки почти стерлись, и сейчас трудно было сказать – то ли это гномы из «Белоснежки», то ли мышиное войско из «Щелкунчика».

– Морс, – сообщила Лидия Марковна, когда Терехов взял холодный стакан. – Клюква. Сама делала. Попробуйте, очень вкусно.

Пришлось отхлебнуть, хотя Терехов терпеть не мог клюкву – ни обычную, ни развесистую. Напиток оказался таким, каким и должен был – терпким и противным.

– Извините, я ненадолго, – сказал Терехов, когда хозяйка квартиры устроилась перед ним на диване, положив кошку, как муфту, к себе на колени. Сняв пальто, Лидия Марковна осталась в платье, сшитом, видимо, в середине семидесятых – длинном, широком, с вытачками и рюшками, которые всегда представлялись Терехову верхом безвкусицы. – Не хочу отнимать у вас время…

– У меня много времени, – задумчиво сказала Лидия Марковна. – И я люблю, когда у меня его отнимают. Тоскливо одной. Дочь с зятем в свою квартиру переселились, а внуки… Что внуки – у них другая жизнь.

Было это признание искренним или сделано специально для того, чтобы гость проникся к хозяйке жалостью и сказал то, что, возможно, не хотел говорить? Терехову показалось, что теперь, после ее слов, он понял, почему Лидия Марковна часами стоит у двери, глядя в глазок, смотрит на всех, кто приходит к соседям, – так вот постоишь, и фантазия начинает показывать картины, не происходящие в реальности. Будто кто-то приходил к Ресовцеву, а потом ушел…

– Вы сказали Жанне Романовне, – начал Терехов, – что вечером шестнадцатого сентября видели, как я входил к Эдуарду Викторовичу и как выходил…

– Не видела, – твердо сказала Лидия Марковна, и Терехов запнулся, удивился и обрадовался одновременно: значит, она на самом-то деле ничего не видела? Очень интересно!

– Я не видела, как вы входили к Эдику и как выходили, он ведь живет… извините, жил, это так странно говорить о нем в прошедшем… да… этажом выше. Конечно, не видела. Но вы проходили мимо моей двери, когда поднимались наверх и когда спускались, и еще я слышала, как Эдик открыл вам дверь и как вы потом уходили, и как вы прощались с ним слышала, в подъезде очень звонкая акустика…

– А дверь вы открыли, чтобы лучше слышать? – с неожиданно нахлынувшей злостью сказал Терехов.

– Конечно, – Лидия Марковна не думала смущаться.

– И вы точно уверены, что это был именно я?

– Сейчас, когда мне посчастливилось с вами познакомиться лично, я не сомневаюсь – конечно, это вы были, разве сами вы этого не помните? Вы ведь трезвые были, это сразу видно.

– Ага, – сказал Терехов. – И как я был одет, помните?

– О, на одежду у меня абсолютная память, – оживилась Лидия Марковна. – Я и лица хорошо запоминаю, а одежду – конечно, какой разговор! На вас был светло-серый костюм, скорее всего, чешский, я знаю такой покрой (Действительно, чешский, подумал Терехов, на Новом Арбате покупал год назад), и темно-зеленая рубашка в светлую полоску с отложным воротником (Черт, подумал Терехов, это невозможно, зеленую рубашку в тот вечер я еще не получил из прачечной!), бежевый галстук, черные туфли, итальянские, не те, что сейчас на вас, а более легкие (Я их с июня не надевал, подумал Терехов, там подметка начала отклеиваться, все никак в обувную не соберусь). Ну и… Да, кепочка такая, вроде панамы, аккуратная, темного цвета, почти черная, но скорее темно-коричневая…

– Ну и память у вас! – Терехов не сумел сдержать возгласа восхищения.

– Не жалуюсь, – довольно сказала Лидия Марковна. – Что, все правильно описала? Вы в этом и были у Эдика?

– Все правильно, – повторил Терехов и закончил твердо, будто гвозди в крышку гроба вколачивал: – Только чешский свой костюм я не надевал с весны, хожу в этом, французском, рубашка в тот вечер была в стирке, туфли итальянские с весны валяются в обувном ящике, а кепка… Да, кепку я носил, но не был я у Эдуарда Викторовича ни в тот вечер, ни в какой другой! Я даже не знаю, где он живет, понимаете?

– Да? – удивилась Лидия Марковна. – Как же не знаете, если сами сюда пришли?

Терехов только рукой махнул. Как он мог объяснить, что к дому Ресовцева его привела интуиция или, возможно, ощущение, заставлявшее птиц лететь туда, где ждало их теплое зимовье. Терехов читал, что птицы чувствуют напряжения магнитных полей и летят вдоль силовых линий так же, как опытный водитель ведет машину по едва заметной колее. Может, сегодня и он, как птица, почувствовал напряжение поля, связавшего его невидимыми силовыми линиями с этим человеком, Ресовцевым, и со всем, что его окружало при жизни, со всем, что ему принадлежало, и что, оставшись бесхозным после его смерти, теперь по наследству перешло к Терехову?

Роман, например.

– Кто его обнаружил? – хриплым, будто севшим голосом задал Терехов неожиданный даже для себя вопрос.

– Его? – переспросила Лидия Марковна, хотя прекрасно поняла, о ком шла речь. – Ах, вы о… Я. Это было ужасно, но Эдуарда Викторовича именно я… Мне соль была нужна, кончилась вдруг, я поднялась на этаж, позвонила, никто не открывал, но я точно знала, что Эдуард Викторович дома, он спускался утром за газетами, а потом больше не выходил… Почему вы спрашиваете? – неожиданно поинтересовалась Лидия Марковна, прервав эмоциональный рассказ.

– Кто-то должен был его обнаружить, верно? – объяснение выглядело глупым, но Лидию Марковну эта сентенция вполне устроила, она кивнула, подняла взгляд к потолку, будто хотела разглядеть там картину, виденную недавно и запечатленную в памяти, как на видеопленке, которую теперь приходилось ради гостя прокручивать в ускоренном режиме.

– Самое ужасное, – сказала она, – я точно знала: что-то случилось, а мне не верили, даже Жанночка, представляете?

– Н-нет, – признался Терехов. – Вы вошли в квартиру? Как? Дверь была открыта?

– Я о том и говорю! – воскликнула Лидия Марковна. – Как я могла войти? Конечно, было заперто. И на звонки Эдуард Викторович не отвечал. Я сразу позвонила Жанночке, сказала: что-то с Эдиком, приходите! А она: «Что вы, Лида, он работает, не хочет, чтобы мешали». Работает! Он тогда уже час мертвый был – это мне потом врач из милиции сказал, представляете?

– Но вы же не могли знать… – пробормотал Терехов.

– Я чувствовала! У Иры, это соседка снизу, милая женщина, только, извините, редкая дура, у нее весной случился сердечный приступ, она даже «скорую» вызвать не могла, так ее, бедную, прихватило. И знаете? Я тут сидела, телевизор смотрела, и вдруг чувствую – что-то не то, плохо кому-то, очень плохо, и пошла по этажам спрашивать. Всех на ноги подняла – хорошо, Ира свою дверь на ключ никогда не запирает, правильно делает, ворам у нее красть нечего, а соседи при случае, вот как тогда…

– Да-да, – прервал Терехов разговорившуюся женщину. – Вы почувствовали. Почему? Была причина? Он что-нибудь вам говорил? В тот день или раньше?

– О чем вы? – с недоумением спросила Лидия Марковна. – Если бы была причина, разве я что-нибудь почувствовала бы?

– Резонно, – Терехову показалось, что он произнес слово вслух, но на самом деле он лишь подумал, что это действительно резонное замечание, несмотря на парадоксальность: если бы у Лидии Марковны была какая-то реальная причина подозревать, что сосед совершит над собой ужасное, то ее попытка проникнуть в его квартиру была бы не чувствами и ощущениями вызвана, а логическими аргументами, совсем другая история…

– Жанна приехала через полчаса, вошла и как закричит! Я сразу поняла…

– Как вы могли понять? Вы вошли с Жанной Романовной?

– Вызвала «скорую», – продолжала Лидия Марковна, игнорируя вопрос Терехова, – а врачи милицию позвали. Ко мне потом следователь зашел, позже к вечеру, я ему все рассказала, кроме…

Она многозначительно посмотрела на Терехова, давая понять, что главное осталось между ними.

– Кроме чего? – не нужно было это спрашивать, но Терехов хотел выяснить, наконец, все до конца.

– Следователь, – сказала Лидия Марковна, – интересовался, не приходил ли кто-нибудь к Эдуарду Викторовичу. Может, скандал случился или даже драка… Я сказала: нет, никого.

Она опять опустила на Терехова многозначительный взгляд, и он вынужден был задать напрашивавшийся вопрос:

– Значит, никто к Эдуарду Викторовичу не приходил? Зачем же вы тогда…

– Я только Жанночке сказала, – прервала его Лидия Марковна. – Знаете почему? Не понравился мне следователь. Ничего он в Эдике не понимал и понять не мог. И не интересно ему было. Выполнял работу – надо спросить, он и спрашивал. Чем я Эдику помогла бы, если бы рассказала? Ничем, только лишнее волнение. А Жанночка – другое дело.

Сумасшедший дом, – подумал Терехов. Лишнее волнение для покойника – если милиция будет расследовать его смерть. Похоже, что у Лидии Марковны не все дома, а может, он просто не понимал ее женской логики? В конце концов, она уважала соседа, может, даже любила по-своему, и Жанна Романовна любила своего мужа, а следователь не любил, значит, и вмешиваться в жизнь и смерть Эдуарда Ресовцева было ему запрещено – так могла рассуждать Лидия Марковна, или, точнее, не рассуждать, конечно, а чувствовать. Ощущать.

Странно, подумал Терехов. При ее удивительной наблюдательности Лидия Марковна могла стать прекрасным детективом, будь в ее мозгах хотя бы на грамм логического мышления, а не ощущения, которые одни и решали, какой информацией можно поделиться, а какую лучше оставить при себе или забыть до надлежащего случая.

Похоже, Лидия Марковна не чувствовала к Терехову неприязни, не ощущала враждебности, и Ресовцева она уважала, может, любила даже, и, значит, ей можно довериться, надо же перед кем-нибудь выговориться, невозможно носить это в себе, а Жанна Романовна – это другое, она враг его, обвинитель…

И Терехов заговорил – быстро, захлебываясь словами, не заканчивая предложений, ему важно было донести мысль, ощущение свое, чувствование, он, должно быть, и руками размахивал, сам того не замечая, потому что, когда слов у него больше не осталось, Терехов обнаружил, что стоявшая на столе фарфоровая статуэтка, изображавшая молодого Пушкина (классическое произведение советского ширпотребного реализма), лежит на ковре, разбитая на три неравные части. Лидия Марковна смотрела на гостя широко раскрытыми глазами, плотно сжав губы, будто ей очень хотелось что-то сказать и она из последних сил сдерживалась, чтобы не прервать тереховский монолог.

– Извините, – он опустился на колени, подобрал останки великого русского поэта, принялся выковыривать мелкие осколки из ворсистого ковра, но Лидия Марковна обрела, наконец, голос и способность выражать свои чувства и ощущения.

– Да оставьте вы эту гадость, в конце концов! – воскликнула она, и Терехов уронил собранные осколки.

– Я потом все соберу, – более спокойным голосом сказала Лидия Марковна.

– Весь день пропал, – продолжала она, будто говорила с собой, – теперь уже никуда не успею.

– Я не хотел… – виновато произнес Терехов.

– Не хотели! Вы хоть сами понимаете, что все это означает? То, что вы были здесь, и то, что вас здесь не было, и то, что Эдик написал роман, а автором оказались вы, и то, что мальчик в метро так похож на Эдика, хотя Эдик давно вырос из коротких штанишек.

– Вы хотите сказать, что мальчик…

– А вы так ничего и не поняли? – завершила Лидия Марковна свою длинную фразу.

– Нет, – отрезал Терехов.

– И Жанночка вам ничего не сказала?

– Она сказала только, что я виноват в смерти ее мужа, но это…

– Жанночка никогда не ошибается, – твердо произнесла Лидия Марковна. – Конечно, вы виноваты. Но это нужно почувствовать, а вы не чувствуете, вы – не вы лично, а мужчины вообще – живете вашей мужской логикой, как это глупо…

– Послушайте, Лидия Марковна, – взмолился Терехов. – Вы знаете, что я не мог убить вашего соседа, меня здесь в помине не было!

– Конечно, вы его не убивали, как можно об этом подумать!

– Господи! Вы! Только что! Сказали! Что я!

– Не нужно кричать, – поморщилась Лидия Марковна и неожиданно, вытянув шею, прислушалась к щелкающим звукам, доносившимся со стороны двери. – Жанночка пришла, – сказала она. – Я ей скажу, что вы здесь, она будет рада.

Лидия Марковна поднялась с дивана, издавшего вздох облегчения, и засеменила в прихожую. Щелкнул дверной замок, Терехов услышал приглушенные голоса, и ему захотелось исчезнуть, оказаться в своей комнате перед компьютером, прийти в себя и попытаться понять хоть что-нибудь; здесь – он знал точно – понимания не дождаться, все только еще больше запутается с их женской логикой и способностью выворачивать события наизнанку.

Следом за Лидией Марковной в комнату вошла эта женщина, кивнула Терехову, будто рассталась с ним минуту назад, и сказала, скинув с плеч на диванный валик легкую курточку:

– Лида, вы даже не напоили гостя чаем, это на вас не похоже.

– Мы разговаривали! – объявила Лидия Марковна.

– Тогда я…

– Еще чего! Садись и разбирайся. Я сейчас.

Хозяйка скрылась за дверью, которая, видимо, вела в кухню, а Жанна Романовна опустилась на диван и произнесла тихо, Терехову пришлось напрячь слух, чтобы расслышать хотя бы слово:

– Господи, я хочу умереть, помоги мне, Господи, воля твоя…

* * *

– Извини, Жанночка, – сказала Лидия Марковна, насыпав себе в чашку четыре ложки сахара и взяв огромный кусок магазинного пражского торта, от одного вида которого Терехову стало дурно: крема в этом изделии было больше, чем теста, а теста больше, чем смысла. – Извини, надо бы нам помянуть Эдика, но у меня нет спиртного, ты же знаешь…

– О чем вы говорите, Лида, – Жанна Романовна на глазах у Терехова совершила подвиг, откусив от торта кусочек.

– Владимир… э-э… Эрнстович, – продолжала Лидия Марковна проникновенным тоном, – вы знаете, Эдик был человеком не от мира сего. О нем нельзя сказать слов, которые подошли бы для кого-нибудь другого. Таких людей…

– Не надо, Лида, – сказала Жанна Романовна, поморщившись. – Эдик был обыкновенным человеком. И не заслужил такой смерти.

Лидия Марковна осуждающе покачала головой, она была с Жанной Романовной не согласна, Терехов только не мог понять – в чем именно: в том, что Ресовцев был таким, как все, ии в том, что не заслужил смерти, но, во всяком случае, не согласиться она могла лишь с одним из утверждений, поскольку, по мнению Терехова, они противоречили друг другу.

– Пожалуй, – сказал он, – я лучше пойду…

– Нет-нет, – быстро проговорила Лидия Марковна, – не обижайтесь. Вы ничего не понимаете, а Жанна боится вам рассказать. Я вижу – боится, хотя и не подает вида.

– Что я всегда ненавидел в плохих романах, – сказал Терехов, – так это хождение вокруг да около. Один из персонажей знает тайну и не может найти время или силы, или желание рассказать обо всем главному герою или хотя бы автору. Какие-то намеки, иносказания, а главный герой мучается, и в последней главе все равно ему рассказывают то, что могли сказать в первой. Я могу понять, хотя мне это и не нравится, когда читателя триста страниц водят за нос. Но в жизни… Я не понимаю, что происходит, а Жанна Романовна понимает, и вы, кажется, тоже. Так почему бы вам… И покончить с этим… Это так просто – сказать… С начала до конца… Неужели нужно издеваться над… И еще обвинять… В чем?.. Я ведь ничего не… как вы этого не видите…

Слыша себя будто со стороны, Терехов с ужасом понимал, насколько бессвязной становилась его речь, и надеялся, что обе женщины пожалеют и скажут, и все это кончится, кончится, кончится наконец…

– Хватит, – сухо сказала Жанна Романовна, будто выстрелила из пистолета. Терехов замолчал.

– Я знаю столько же, сколько и вы, – продолжала эта женщина. Лидия Марковна встрепенулась, и Жанна Романовна немедленно поправилась: – Чуть больше, конечно. Пожалуй, вам нужно прочитать статью «О пространственно-временных проявлениях внематериальных состояний». Эту статью Эдик не любил, но на нее, во всяком случае, было меньше всего отрицательных отзывов. Ее вроде бы даже собирались публиковать в «Трудах ИФВЭ» – это Институт Физики Высоких Энергий, если вы не знаете… В Протвино, Эдик там вел совместную работу, не по своей теме, естественно… Вы слушаете меня?

– Д-да, – выдавил Терехов. – Вы знаете, что ко мне приходил следователь из милиции?

– Я не… – прикрыв ладонью рот, сказала Жанна Романовна.

– Адвоката у меня нет. Защищаться я должен сам. От обвинения в плагиате тоже, кстати говоря. Так что давайте эту статью, если она имеет хоть какое-то отношение…

– Насчет следователя – это ужасно, – тихо проговорила Жанна Романовна. – Я совсем не хотела… Лида, вы говорили кому-нибудь, что видели Владимира Эрнстовича тем вечером?

– Нет, конечно! Мы же договорились! – возмущенно заявила Лидия Марковна.

– Откуда тогда…

– Я сам виноват, – поморщился Терехов. Относительно кратко и, наверно, очень сумбурно он рассказал о том, как звонил майору, как тот сложил два и два и прислал следователя разбираться.

– Понятно, – сказала Жанна Романовна. – Вы подниметесь со мной или подождете здесь, пока я принесу…

– Возьми молодого человека с собой, – сказала Лидия Марковна. – Я с вами и так уйму времени потеряла – Владимир Эрнстович меня у выхода поймал, я шла в магазин, пришлось вернуться…