Текст книги "Главное доказательство"

Автор книги: Павел Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Произнеся эту фразу, я внимательно смотрю на Власова. Тот слушает молча, глядя чуть в сторону от меня – на стену, но ни на его лице, ни в его взгляде не видно никакой реакции.

– но скажите хотя бы, в котором часу это было? Точное время может быть важно для поисков подлинного убийцы. Поверьте, у меня уже есть на этот счет кое-какие соображения, и даже определенные факты.

Я умолкаю в ожидании. Мужчина опускает глаза в пол, тяжело вздыхает и, после небольшой паузы, отрицательно качает головой.

– Следователь меня уже об этом спрашивал. Ему я ответил, и вам тоже могу сказать, что действительно был в квартире Глебова третьего сентября, но только днем. Днем, понимаете?… И не мог я его кровью свой отпечаток там оставить. Не мог.

Тьфу ты, растудыть твою налево. Ладно, ты мне не веришь, но Людке-то мог бы поверить! Почерк, что ли, не узнал? Что ж, попробуем пока сменить тему.

– Хорошо, тогда еще вопрос. Скажите, вам знакома фамилия Бердник?

– Нет.

На сей раз реплика последовала незамедлительно. Обычно так отвечают, когда не хотят разговаривать и при этом не считают нужным это нежелание скрывать. Возможно, у него и к тому есть определенные причины, но. я-то тут при чем? Как мудро заметил в свое время Валька Филиппов, отпуск дается сотруднику один раз в году, и провести его надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно потраченные сутки. Полностью согласен с данным постулатом. А я вот трачу свой отпуск непонятно на что и тоже не считаю более нужным скрывать свое недовольство этим обстоятельством.

– Послушайте, Сергей! Я знаю, что милицию у нас нынче мало кто любит, а уж вам ее и подавно любить не за что. И ко мне лично вы можете относиться как заблагорассудится – нам, как говорится, детей не крестить. Но я занялся вашим делом исключительно по просьбе одной нашей общей знакомой, и вы подобным поведением проявляете неуважение прежде всего даже не ко мне, а к ней. Боюсь, что Люда думает о вас много лучше, чем вы есть.

Власов поднял на меня недоуменный взгляд.

– А в чем здесь неуважение?

– В том, что вы не хотите отвечать на мои вопросы.

– Разве? Мне показалось, что я ответил. Если хотите – могу повторить: в квартире Алексея Викторовича после убийства я не был, и человек по фамилии Бердник мне неизвестен.

– В последнем случае вы даже не сочли необходимым подумать. Или хотя бы изобразить раздумье.

– У меня не так много знакомых, чтобы долго думать.

– Неправда! Это только кажется, что у вас знакомых немного. «Немного» может быть друзей или родственников, а вот знакомых у любого человека предостаточно. Я ведь не уточнял, какого рода это должен быть знакомый, а просто назвал фамилию. Это вполне мог быть человек не из сегодняшнего вашего круга, а, к примеру, тот, которого вы знали раньше, но уже долго с ним не общались и, возможно, даже его подзабыли. А таковых у каждого из нас, повторяю, немало. Вы учились в школе – это минимум двадцать-двадцать пять одноклассников и минимум десяток учителей. Затем институт, а это добрая сотня сокурсников и преподавателей. Вы занимались спортом, играли в разных командах, ездили на сборы – это еще несколько десятков человек. Вы отбывали срок – тоже достаточно много знакомых. Про сегодняшнее ваше окружение даже не упоминаю: коллеги из вашей фирмы, люди, с которыми вы контактировали по работе, соседи по дому и тому подобное. Включите в этот список также дальних родственников. Видите, сколько всего людей получается? Да их всех и не упомнишь… А вы, тем не менее, моментально и уверенно ответили «нет» – даже не подумав.

– Я еще раз готов повторить, что мне фамилия «Бердник» не знакома. У меня хорошая память на людей. А фамилия редкая. Вот если бы вы спросили про какого-нибудь там. Иванова или Петрова, то тут без наводящих вопросов было бы не вспомнить. – Власов переводит взгляд на меня и несколько более спокойным, даже где-то дружелюбным тоном добавляет: – Вы извините, если что не так. Люся написала про вас, поэтому не подумайте, что я скрываю что-то или говорить не хочу… Вот вы мне не верите, а ведь я действительно не был в этой квартире после убийства. Да, приезжал туда, но днем, когда Алексей Викторович жив был. И никакого я Бердника не знаю. Так что не выйдет из этого ничего.

– Что не выйдет?

– Ничего вы не сможете доказать.

– Вы же спортсмен, Сергей! – произношу я с оттенком укоризны. – Должны знать: испугаться противника – значит, проиграть до поединка.

– При чем здесь страх? Кого мне бояться?

– Не о страхе речь. Да и противник – это не обязательно человек. Противником могут быть обстоятельства, и перед ними тоже не надо руки опускать. Хорошо, будем считать недоразумение исчерпанным. И на будущее давайте условимся: каким бы глупым ни показался вам тот или иной мой вопрос, вы должны отвечать на него совершенно искренне. Придумывать ничего не надо, но и скрывать тоже. Вы ведь не знаете, почему я такой вопрос задал, а я далеко не всегда могу раскрыть вам все карты. Полная откровенность с вашей стороны – только в этом случае у меня будет возможность вам помочь. Идет?

Мужчина молча кивает.

– В таком случае я снова спрашиваю вас: были ли вы в квартире Глебова после убийства? Пока хотя бы так: да или нет?!

– Нет.

– Хорошо. Принимается. Тогда припомните еще вот что: не знаком ли вам человек по имени Константин Михайлович?

На сей раз Власов на мгновение задумался. Скорее, не столько, чтобы что-то вспомнить, а чтобы меня не обидеть.

– В институте, кажется, на кафедре спортивных игр. А-а-а, нет – тот Константин Александрович. Нет, Константина Михайловича не знаю. И не знал. На зоне, правда, такой мог быть, но ведь мы там отчествами особо не интересовались.

– Нет, к зоне он отношения иметь не мог. А вот этого человека никогда не встречали?

С этими словами я протягиваю Сергею несколько снимков. Власов берет их, пролистывает один за другим и, возвращая мне, отрицательно качает головой:

– Нет.

Взгляд его при этом совершенно спокоен – ни признака волнения. Эти карточки мне распечатал техник Володя из детективного агентства. Следовательно, Бердника Власов действительно не знает. Как и тот Сергея.

– А некто Юрий Ричардович? Знаете такого?

– Юрий Ричардович? – переспрашивает мой собеседник. – Что-то слышал… Постойте, так это же сосед Алексея Викторовича… Да, правильно! Я как-то от Евгения Наумовича пакет туда привез, и как раз телефон звонит. Глебов и говорит: «Нет-нет, я не занят, так что заходите!» И через минуту – звонок в дверь. Алексей Викторович попросил меня пойти открыть. Входит мужчина, пожилой уже, но крепкий такой, в очках и в домашних тапочках. Я так и понял, что – сосед. Быстро потому что появился и одет был по-домашнему. Поздоровался со мной, прошел в комнату, а ему Глебов и говорит: «Погодите, Юрий Ричардович, я сейчас человека отпущу.» Достал из стола какие-то бумаги, положил их в конверт и передал его мне – для Евгения Наумовича. Я уехал. Потом еще как-то раз он у Глебова был, когда я туда приезжал.

– А при вас они с Алексеем Викторовичем о чем-либо разговаривали?

– Нет.

– Ладно… – киваю я, делая пометку в книжке. – Да, и еще одно! В тот день – третьего сентября – когда вы приехали к Глебову, в квартире был еще кто-либо?

– Нет, вроде.

– «Нет» или «вроде»?

– Я в другие комнаты не заглядывал. А так не видел никого.

– И долго вы там пробыли?

– Минут пятнадцать, наверное. Алексей Викторович попросил подождать, пока он еще какие-то бумаги для шефа подготовит. Потом еще звонил Евгению Наумовичу, говорил, что не успевает.

– Что именно «не успевает»?

– Не знаю, я ведь не слышал, что Шохман говорил. А после этого разговора Алексей Викторович сказал, что зря меня задержал, и что я могу ехать, а эти бумаги он в следующий раз передаст. Я и уехал.

– А в котором часу точно вы в тот день к Глебову приезжали – не помните?

– Точно – нет, не помню. Примерно около двух. Бердник же, по его собственному утверждению, приезжал к Глебову около пятнадцати часов. Значит, он был там сразу после Власова? Возможно.

– Я ведь в тот день и до Глебова, и после него, еще в несколько мест заезжал. Евгений Наумович мне тогда много поручений оставил, – продолжает между тем Сергей. – А тут еще пробки. Но в офис я вернулся в начале седьмого. Самого шефа уже не было – у него какая-то встреча за городом была назначена.

– А с кем?

– Откуда мне знать?

– А откуда ж тогда знаете, что именно за городом?

– Евгений Наумович еще утром при мне с кем-то по телефону говорил и сказал, что его вечером в городе не будет.

– За городом, говорите. – Я на секунду задумываюсь. – Скажите, а на какой машине вы в тот день ездили?

– На «лексусе» – на какой же еще… – Власов чуть заметно поводит плечами. – Я все время на нем ездил.

– А на чем же тогда уехал в тот вечер Шохман, если вы, вернувшись, его в офисе уже не застали?

– На Люсином «БМВ». У нас, вообще-то, еще «мерседес» есть – специально для таких случаев. Обычно я шефа вожу на «лексусе». Когда же я один по делам езжу, а Евгению Наумовичу вдруг срочно машина понадобилась, то он всегда «мерседес» брал. Сам хорошо водит, так что тут проблем не было. А в тот вечер на «мерседесе» наш коммерческий директор уехал, Бельский, у него его машина сломалась. Поэтому Шохман Люсину машину и взял. А сама она в тот вечер со мной была. После я ее домой отвез и снова к себе вернулся… Вы-то об этом знаете, поэтому вам так и говорю, как было. Но следователю сказал, что был один, и в суде то же самое говорить буду. Уж извините.

– Я это понял. Только подождите вы, про суд… Еще один момент: вы знаете о том, что в «лексусе», которым вы управляли, нашли ключи от квартиры Глебова?

– Да, следователь спрашивал и про них. Тут я тоже ничего не могу объяснить. У меня ключей от квартиры Алексея Викторовича никогда не было, и я не знаю, откуда они взялись в машине. Как и отпечаток пальца – там, в квартире.

– Понятно. Что ж, у меня пока нет больше вопросов. Может, вы хотите о чем-то спросить?

Сергей неопределенно пожимает плечами – нет, мол, а затем, словно спохватившись, интересуется:

– Я хотел бы написать Люсе. Вы сможете передать ей письмо?

Вместо ответа я вырываю из блокнота чистый листок и протягиваю собеседнику авторучку. Тот сразу принимается за дело, а я закуриваю и деликатно отхожу в сторону. Власов пишет быстро, не задумываясь – наверное, текст уже давно созрел у него в голове. Лично я, правда, не знаю, что можно отсюда написать, но.

Представляю, как сейчас удивятся мои коллеги-оперативники: я не буду читать эту записку.

Выйдя из здания СИЗО на Арсенальную набережную, я тут же набираю по мобильнику Нечайкину. Выслушав мою просьбу, Людмила, судя по голосу, несколько удивилась, однако пообещала все сделать.

– Только я сейчас не в офисе. Это до завтра потерпит?

– Без проблем. Завтра я к тебе в любом случае должен буду заскочить.

– Хорошо, Пашенька. Только позвони предварительно, хорошо? У меня завтра, по правде говоря, сумасшедший день, и я не знаю, когда буду более-менее свободна.

Закончив разговор, я, воспользовавшись временным затишьем на проезжей части, перебегаю через нее к Неве, не спеша закуриваю и, опершись на гранитный парапет и глядя на воду, пытаюсь сосредоточиться.

Не знаю почему, но мне кажется, что Сергей не врет. Не похож он на человека, который в этой ситуации врать будет. Причем, в данном случае, я имею в виду не само убийство. Тут он точно говорит правду – иначе получается, что Людмила мне тоже солгала. Нет, я о его визите в квартиру Глебова третьего сентября вечером. Но, если Сергея там не было, то воленс-ноленс придется допустить существование потусторонних сил. Ну, правильно: я же говорил – надо быть немножечко сумасшедшим, чтобы взяться за это дело. Волей-неволей снова Булгакова вспомнишь: след появился ниоткуда.

В этом случае у меня только одна надежда – на Димку Короткова. Он в этих чертовых следах лучше разбирается – может, что и придумает. А мне же пока надо привести в порядок всю ту информацию, которую удалось только что раздобыть.

Итак, пункт первый: деньги. Власов проговорился, что днем третьего сентября привез Глебову именно деньги. Я умышленно не стал пока акцентировать на этом внимания и увел разговор в другую плоскость. У меня с Сергеем только-только установилось нечто вроде доверия, и разрушать его слишком откровенными вопросами пока не хотелось бы. Да он мне, собственно говоря, ничего особо интересного в этом плане и не может сообщить. У Алексея Викторовича с Евгением Наумовичем, судя по всему, совместный бизнес был поставлен с размахом, так что сумма там должна была быть немалая. Людмила говорила, как вы помните, о трехстах тысячах долларов. Правда, это было в один из предыдущих визитов, но я существенной разницы не вижу.

Кстати говоря, та же Нечайкина не знала точно, зачем именно Сергей приезжал к Глебову днем третьего сентября. И в деле, в протоколе допроса Власова, этих сведений нет. Тот ответил, что привозил бумаги, и Евгений Наумович, с которым Крутиков тоже беседовал, также говорил о документах. А оказывается, что это все же были деньги.

Но главное не в том, что Шохман кое-что утаил от следствия, а в том, что в ходе осмотра квартиры Глебова этих денег не нашли. Возникает вопрос: куда они делись? Самый простой ответ – убийца унес. Вполне возможно! Но мой собственный опыт показывает, что самые простые ответы не всегда оказываются самыми правильными. У меня на этот счет уже появились некоторые соображения, но обнародовать их пока не буду, дабы на глазах уважаемого читателя ненароком не сесть в лужу. Здесь надо еще кое-что проверить.

И пункт второй: Бердник. С Власовым они действительно не знакомы – это подтвердили оба, причем второй первого и по фотографиям не опознал. Так что здесь, по крайней мере, Константин Михайлович не лукавит. В отличие от Евгения Наумовича. А вот вчера в беседе со мной, как я вам уже говорил, Бердник допустил очень важный прокол, и теперь, наконец, настало время поговорить об этом поподробнее.

Помните, я поинтересовался у него, как он узнал про обнаруженный на месте происшествия отпечаток пальца Власова? «Домработница глебовская рассказала. Я к следователю подъезжал, там с ней и пересеклись…» Так вот: это была откровенная ложь! Связавшись – опять же вчера, из конторы, – с Александром Александровичем Крутиковым, я этот момент специально уточнил. Оказалось, что тот на допрос Константина Михайловича ни разу не вызывал. С ним по возвращении из Москвы оба раза встречался оперативник из Кировского РУВД, так что в прокуратуре они с Мошинской «пересечься» никак не могли.

Посему с Еленой Борисовной сегодня утром, еще до визита к Короткову, «пересекся» ваш покорный слуга. Мы предварительно договорились о встрече по телефону, номер которого имелся в уголовном деле.

– В районе метро «Нарвская» вам удобно будет? – поинтересовалась женщина. – Я там живу рядом, а ехать куда-то, честно говоря, не хочется.

Мне это было даже удобно, поскольку оттуда до экспертного управления пятнадцать минут ходу. Так что ровно в десять ноль-ноль я уже стоял на крыльце дворца культуры имени Горького.

– Здравствуйте! Вы, вероятно, ожидаете меня? Моя фамилия Мошинская.

Домработница Глебова оказалась женщиной достаточно почтенного возраста, сохранившей, однако, горделивую осанку, молодой блеск в глазах и, как чуть позже выяснилось, достаточную, хоть и весьма своеобразную, живость ума. Было в ее облике нечто аристократическое – эдакая герцогиня в седьмом поколении, словно только сошедшая с полотна Гейнсборо.

– Здравствуйте, Елена Борисовна! Моя фамилия Апальков, я – из частного детективного агентства. Спасибо, что вы согласились со мной встретиться. Вот мое удостоверение.

– Не стоит. Простите, юноша, я не запомнила вашего имени-отчества.

– Андрей Иванович. Можно просто Андрей.

– Благодарю. Мое имя вы не забыли – это приятно. Кстати, не обиделись, что я назвала вас юношей?

– Нет, что вы! Я как раз в таком возрасте, когда на это уже не обижаются, но пока еще и не воспринимают как комплимент.

– Прекрасно. А я как раз в таком возрасте, когда подавляющее большинство мужчин для меня – уже юноши. Именно поэтому уже могу его не скрывать – мне шестьдесят девять лет. Итак, Андрюша, чем могу быть вам полезна?

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Может, мы посидим где-нибудь? А то на улице разговаривать как-то неловко.

– Если вы имеете в виду чашечку чая или кофе – то увольте! – строго посмотрела на меня дама. – Наш общепит как был, так и остался советским. Как бы они ни назвали свою забегаловку и какую бы рекламу ни наляпали на дверь, стаканы там все равно грязные, а на кухне – тараканы. Но посидеть мы с вами можем – на скамеечке, в парке. Это совсем недалеко, да и погода прекрасная.

Хм. При таких подходах они с Глебовым должны были составлять неплохую парочку. Во всяком случае, в квартире Алексея Викторовича у тараканов не было ни единого шанса.

А парк оказался действительно рядом. Народу там в этот час почти не было, и мы без труда отыскали свободную скамью.

– Итак?

– Я занимаюсь расследованием обстоятельств смерти Алексея Викторовича, и.

– Странно. – перебивает меня Мошинская, чуть приподняв брови, что должно обозначать удивление. – В таком случае вам следовало бы обратиться к вашим коллегам из милиции. Юра Шушкевич сказал мне, что преступника они уже поймали. Надо полагать, что у милиционеров вы могли бы узнать гораздо больше, чем у меня.

– Это так, но возникли определенные обстоятельства. – уклоняюсь я от прямого ответа, отметив про себя несколько фамильярное «Юра» и испытав некоторое облегчение оттого, что не придется впрямую интересоваться источником информации. – Видите ли, в наше агентство обратилась мать того самого человека, которого арестовали по подозрению в совершении убийства. По ее просьбе мы сейчас кое-что перепроверяем, поэтому я и осмелился вас побеспокоить.

– Помилуй бог – какое ж тут беспокойство? В парке, на скамейке, да еще в обществе столь импозантного мужчины.

– Вы ведь у Глебова домработницей были?

Прозвучало грубовато, особенно на фоне предыдущей реплики, и я невольно прикусываю язык. Да, у меня не так много времени, чтобы тратить его на пустую болтовню, но следовало, все же, быть посдержаннее и «приземлить» разговор в более деликатной форме.

Однако женщина поняла фразу по-своему:

– А что – не похожа?

– Если честно – то не очень. На мой взгляд, вам бы больше подошла роль экономки. Или, вернее сказать, домоправительницы.

– Фрекен Бок?

– Скорее, Мэри Поппинс, – старательно заглаживаю я допущенную бестактность.

– Вы правы, – кивает собеседница. – Я, наверное, мало напоминаю кухарку или уборщицу. Знаете, кем я работала до выхода на пенсию?

– Учительница?

– Ого! – Брови женщины снова совершают стремительный взлет. – Как интересно. Вы что же – наводили обо мне справки?

– Нет. Просто вы мне чем-то напомнили нашу учительницу химии.

– Да, я действительно педагог. Но не химия. Английский. Я без малого сорок лет преподавала английский язык в средней школе. И вообще я – англоманка[14]14
  А насчет Гейнсборо-то я был прав…


[Закрыть]. К сожалению, не имела удовольствия побывать в Англии, но являюсь давней поклонницей британской культуры. Самуил Яковлевич Маршак прекрасно переводил Шекспира, но все равно – читать этого великого писателя надо в подлиннике. Собственно, как и прочих: Блейка, Мильтона, Байрона.

– У нас в школе основным был французский. Но Бальзака я так и не полюбил. А как вы оказались у Глебова? – На сей раз я попытался, чтобы реплика прозвучала как можно мягче и деликатнее.

– Жизнь заставила. Надо было помогать младшей дочери. У вас есть сигареты?

– «Даллас».

Мошинская молча кивает. Я достаю из кармана пачку, даю прикурить женщине и закуриваю сам. Та делает глубокую затяжку и, задумчиво выпустив дым в пространство перед собой, возвращается к нашему разговору.

– У меня две дочери. Я дважды была замужем, и у них разные отцы, но сами девочки, несмотря на почти десятилетнюю разницу в возрасте, внешне очень похожи. Да и судьбы у них похожи – к сожалению. Обе получили достаточное образование и воспитание, обе, как и я в свое время, не особо торопились выскочить замуж, но когда вышли, то семейная жизнь не сложилась, и тоже у обеих. Что касается младшей, то у меня с самого начала не было никаких иллюзий. Танюше достался совершенный дурак – опять-таки, как и мне, хоть он и был у меня вторым. Но этот дурак успел сделать ей двоих детей и убрался восвояси, когда младшему сынишке еще не исполнилось и года. Если учесть, что старший – инвалид, у него детский церебральный паралич, то можете себе вообразить. Хотя на мой взгляд – так лучше вовсе без мужа, чем с таким. Об алиментах не могло быть и речи, сама Таня работать не могла – дети отнимали все время, а на мою пенсию – я к тому времени уже не работала – одной-то не прожить, что уж говорить о четверых? Я сначала попробовала репетиторство, но от этой идеи пришлось довольно скоро отказаться.

В своей квартире давать уроки возможности не было – там совсем не та обстановка, а ездить оказалось невыгодно, поскольку сама дорога отнимала много времени и сил. Вот тогда-то мне и помог муж старшей дочери.

– Вы же говорили, что она тоже в разводе.

– Да, и очень давно. Но что с того? Между прочим, в этом случае я полностью виню Ирину. Такая же рохля, как и ее отец – мой первый муж. Этой дурочке надо было бы за такого мужчину руками и ногами держаться, а она… Впрочем, это уже не важно. А с мужем Ирины, моим бывшим зятем, у меня до сих пор сохранились прекрасные отношения. Геник имел какие-то дела с Алексеем Викторовичем, вот он-то и порекомендовал меня на эту работу. Место меня вполне устраивало: рядом с домом – я на улице Зои Космодемьянской живу, занята три-четыре часа в день, хоть и практически без выходных, и вполне приличное жалование. Во всяком случае, мы могли сносно существовать. Вот с тех пор у Глебова и работаю – уже без малого четыре года. Работала – теперь уже.

– А не тяжело было у него работать?

– Что вы имеете в виду?

– Понимаете, я слышал, что ваш хозяин был человеком. как бы это сказать. достаточно сложным.

– О, боже, какая ерунда! – Женщина с усмешкой выпускает струю дыма. – Да, Алексей Викторович был человеком. со странностями. Но ведь он болен, прикован к креслу, так что его можно понять! Быть всю жизнь запертым в четырех стенах. К тому же, после сорока лет, проведенных в нашей школе, разве меня можно было чем-то напугать? Правда, поначалу было трудновато, поскольку Глебов тогда даже вставать не мог. Но потом ему лучше стало, и у меня хлопот заметно поубавилось. Но все равно Алексей Викторович меня продолжал держать при себе и даже платить меньше не стал. А что касается характера самой работы, то я в некоторой степени являюсь исключением из общих правил. Мой отец был партийным функционером, однако репрессии обошли его стороной. Начав еще при Сталине, он спокойно доработал до пенсии, которую получил уже при Брежневе. Я вообще считаю, что сейчас то время рисуют слишком уж. мрачно. Лично у меня совершенно иные воспоминания, хотя я была тогда совсем еще маленькой. Уж Сталин бы точно не допустил той вакханалии, какая царит сегодня.

Но, несмотря на то, что папа занимал довольно высокий пост, у нас в доме никогда не было прислуги. Он был категорически против. Мы с мамой все по дому делали сами, причем мне не полагалось никаких скидок на возраст. Поэтому готовить, делать уборку, чинить платье и многое другое я умела с самого детства и никогда этих занятий не чуралась.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что Глебова при жизни действительно окружали довольно-таки неординарные люди. Несостоявшийся автолюбитель Константин Михайлович Бердник, тащивший, по его словам, на себе весь их совместный бизнес, оставаясь при этом в тени; предвидевший гибель своего соседа хиромант-экстрасенс Юрий Ричардович Шушкевич, на восьмом десятке лет жонглирующий чугунными гирями; тайная сталинистка Елена Борисовна Мошинская – уборщица и кухарка, читающая в подлиннике великого Шекспира. Не удивлюсь, если лечащий врач Алексея Викторовича, с которым мне, вероятно, еще предстоит познакомиться, также обладает какими-либо скрытыми талантами, и окажется, к примеру, обладателем черного пояса по карате или, допустим, саксофонистом-виртуозом.

Беда с этими незаурядными личностями! Нет, вы не подумайте, я отнюдь не против таковых. Напротив, без них жизнь попросту стала бы плоской и черно-белой. Но вот беседовать с этими людьми – сущая морока. Подавляющее большинство из них – выраженные эгоцентрики, и единственно возможной для них формой общения является монолог, причем исключительно о себе, любимом. Это хорошо, когда вам об этом человеке и надобно информацию собрать. Но если вас интересует кто-то другой – даже не надейтесь. А самое главное – ждать от них можно всего, чего угодно.

По счастью, у моей собеседницы гаснет сигарета – она вынуждена прерваться и обратиться ко мне за помощью. Щелкнув зажигалкой, я тут же перевожу течение беседы в нужное мне русло.

– Простите, а вы не могли бы поподробнее рассказать о людях, окружавших Алексея Викторовича? К примеру, вы говорили о Шушкевиче. Насколько я помню, сосед по лестничной площадке. Вот он, например, что за человек?

– Незаурядный![15]15
  Во-во! Это-то меня и печалит…


[Закрыть] Не скрою, он даже пробовал за мной ухаживать и делал это чрезвычайно трогательно.

Как и в случае с только что упомянутым хиромантом, я не буду злоупотреблять терпением уважаемого читателя, а позволю себе лишь краткое резюме.

Если из выслушанных мною миниатюр «Я и Шушкевич», «Я и Глебов», «Я и Бердник» исключить саму героиню, малозначимых персонажей, несколько излишние эмоции и несущественные детали, то суть той информации, которая стала мне известна, состоит в следующем.

Юрий Ричардович узнал об аресте Власова от своего сына, что для меня, как вы помните, особой новостью не стало. Естественно, что этот Юрий – фамилию его я пока не установил, буду заниматься этим завтра, – как и все сотрудники фирмы Шохмана, знал многие подробности этого дела и мог рассказать о них отцу. Между прочим, этого парня Евгений Наумович взял на работу именно по ходатайству Глебова, которого, в свою очередь, просил об этом Шушкевич.

Мошинская, кстати говоря, знала о том, что Глебов иногда помогал Юрию Ричардовичу материально. «Видите ли, Андрюшенька, Шушкевич ведь в жизни – крайне непрактичный человек. А в умении обращаться с деньгами – и вовсе младенец. У него в доме ни крошки хлеба не будет, а он на последние деньги дорогую книгу купит и тому же Глебову подарит. Вот Алексей Викторович и поддерживал Юру. При его-то доходах можно себе позволить быть немного филантропом»

А вот насчет Бердника я в своих подозрениях оказался не прав. «Пересекались» они все же с Еленой Борисовной. Произошло это совершенно случайно, причем тоже возле метро «Нарвская».

Женщина в тот день направлялась в гости к своей старшей дочери, а Константин Михайлович привез оперативнику из Кировского районного управления внутренних дел, который его до этого уже однажды допрашивал, ключи от квартиры Глебова – их требовалось изъять официально. Было это уже после ареста Власова. В разговоре со мной Бердник назвал коллегу «следователем», вот я автоматически и подумал, что речь идет о Крутикове. Для многих ведь что следователь, что оперативник – один хрен. Собственно, тогда Елена Борисовна и сообщила о том, что милиция нашла убийцу их общего знакомого. По ее словам, мужчина воспринял все это совершенно безучастно.

В заключение нашей встречи я прошу женщину дать мне координаты ее зятя – еще одного неожиданно всплывшего персонажа из окружения Глебова.

– Простите, но сначала я должна переговорить с Геником, – качает головой Елена Борисовна. – Видите ли, он достаточно занятой человек, и мне бы не хотелось.

– Нет проблем! – понимающе киваю я. – Если это вас не затруднит, вы можете передать ему номер моего телефона, и пусть ваш зять со мной свяжется, когда ему будет удобно.

С этими словами я протягиваю Мошинской свою визитную карточку на имя частного детектива Апаль-кова, которую Киселев тоже успел сделать, и спешу откланяться.

Что ж, судя по всему, Константина Михайловича из списка подозреваемых придется исключить. Пока, по крайней мере. Разумеется, алиби у него нет, ибо, повторяю, Бердник мог – и теоретически, и практически – совершив убийство, успеть на московский поезд. Но, что касается косвенных признаков, то он, прежде всего, не был знаком с Власовым и, следовательно, не имел ни оснований, ни возможности того подставить. Да и как бы он подбросил ключи от квартиры Глебова в «лексус»? И еще: как.

В этот момент у меня в кармане начинает верещать мобильник.

– Павлуша, ты не забыл, что мы тебя ждем? – раздается в динамике голос сестры.

Точно – я ведь обещал им с мебелью помочь. Смотрю на часы: начало шестого. Как раз еще есть время забежать за подарками для малышни.

Едва я успеваю переступить порог, как Машка виснет у меня на левой руке, а Ромка одновременно степенно здоровается за правую. Он уже большой – ему скоро аж тринадцать стукнет – и, соответственно, должен чувствовать себя мужчиной.

– Ты «Чупа-Чупсы» принес? – интересуется Машка.

– Конечно, принес, – улыбаюсь я, снимая куртку.

– А где они?

– Маша, подожди! Дай дяде Павлику раздеться. – Светка достает из шкафа и подает мне «плечики». – Представляешь, еще лифт не открылся, а она уже в коридор выскочила. Как чувствует, когда ты приезжаешь. Маша, не лезь в пакет! Все равно до ужина никаких конфет не получишь.

– А сколько чупсов? – игнорирует племяшка мамино замечание.

– А вот – сами посмотрите! – Я протягиваю детям пакет с подарками.

Ромка с Машкой хватают его и убегают в свою комнату, откуда спустя пару секунд слышится нетерпеливое «А это что?…», радостное: «Ух, ты – новая версия!» и недовольное: «Уйди, это мне!» Племянница – жуткая сладкоежка, а ее старший брат, как и все его сверстники, помешан на компьютере, так что доставить им обоим маленькие радости особой проблемы не составляет.

– Мой руки и садись ужинать, – говорит сестра, вешая мою куртку в шкаф.

– А Володька где?

– Он позже будет. Поехал новую печать для фирмы делать. Представляешь, у Татьяны – его бухгалтерши – позавчера днем из машины сумку украли, когда она из банка возвращалась. Остановилась, говорит, всего на минуту – сигарет купить. Выходит из магазина, а дверь у машины открыта, и сумки на сиденье нет. Там, правда, только документы были и печать, так что вору проку никакого. Но печать-то теперь надо срочно восстанавливать – без нее же вся работа стоит. Правда, по счастью, у них в компании у кого-то то ли родственник, то ли знакомый работает в фирме, где могут изготовить практически любую печать по оттиску. Вова сегодня утром туда передал образец, а уже к вечеру обещали новую печать сделать.