Текст книги "Памятные встречи"

Автор книги: Павел Мариковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Пробираясь через заросли высокого чия, я думал о том, почему мы наделяем свойством чувствовать красоту только человека и этим самым ставим между ним и остальным животным миром преграду? Почему мы не допускаем мысли о том, что и у животных может быть то же ощущение прекрасного. Ведь некоторые птицы украшают свои гнезда разными блестящими предметами, звери, птицы, насекомые очень ярко окрашены для того, чтобы привлекать друг друга. Недавно мне удалось даже доказать, что рыжие лесные муравьи проявляют отчетливо выраженный интерес к блестящим и ярко окрашенным предметам и кучку разноцветного бисера растаскивают в течение нескольких минут. Почему орел-могильник не мог прилететь на эти холмы издалека только ради того, чтобы полюбоваться картиной обширной равнины, погружающейся в сумерки! Этим почти невероятным предположением и закончился день. А на следующее утро я неожиданно вспомнил, как в пустыне Сарыишикотрау находил под гнездами орлов множество шкурок растерзанных ежей. Этого зверька птица убивала, без сомнения, сбрасывая с большой высоты на землю. Уж не ежей ли, вышедших из своих убежищ с наступлением сумерек, высматривал орел?

Как часто красивые легенды разрушаются будничным фактом!

Гнездо черного грифа

Прошло полтора месяца с того времени, как я побывал на каньонах Чарына. Пожалуй, теперь можно было вновь туда поехать. В гнезде черного грифа, в котором лежало единственное яйцо, уже, наверное, вырос грифенок. Этот вид грифа обычно гнездится на деревьях, но здесь выбрал место на склоне. Интересно было бы сфотографировать потомка этой редкой птицы, а может быть, заодно получить портрет и его матери.

Путь к каньонам Чарына долог и утомителен. Но вот остались позади поселения, асфальтовое шоссе вьется в скалистом Кокпекском ущелье, потом пересекает просторы Сюгатинской равнины и упирается в горы Турайгыр. Здесь я сворачиваю с дороги и по слабо проторенному пути въезжаю на покрытую галькой пустыню с очень редкими приземистыми кустиками.

Каньоны Чарына, обрывистые, причудливо изрезанные ветрами и дождями, величественные, древние – все те же, и я встречаю их с большой радостью, соскучился по ним.

Жаркий летний день кончается. Солнце заходит за далекий горизонт, бросает лучи на каньоны, и они еще больше краснеют, становятся багровыми, будто в страшном предзнаменовании чего-то необычного.

Наступает ночь, тихая, без шорохов и звуков. Не слышно пения сверчков или кузнечиков, криков птиц. Лишь кое-когда из глубины каньона доносится далекий и слабый шум горной речки. Всходит луна, освещает молчаливую пустыню, и тогда каньон и идущие к нему овраги становятся похожими на черную бездонную пропасть.

Утро же – как всегда радостное, ясное, с синим чистым небом и свежим бодрящим воздухом. Но солнце уже основательно греет, и чудится предстоящий жаркий день.

Фотоаппарат, телеобъектив, бинокль, полевая сумка – все висит за плечами, я полон сил и жажды действий. Спускаюсь в овраг, вышагиваю по мягкому дну каньона, усыпанному мелким щебнем. Вот на пути одна пропасть. Здесь громче шум реки. За ней – другая. По этой не спуститься, ее надо обойти стороной – вверх, потом вниз. Подъем труден, ноги скользят по крутому склону. Вот и весь крошечный узкий тугайчик на виду, слышен и грохот мчащейся воды. Вблизи – знакомая скала, и на ней гнездо грифа, но… оно пустое. Нет на нем ни черной большой птицы с пронзительными глазами, нет и ее птенца. В прошлое посещение каньона я был очень осторожен, не подходил к гнезду, а только издали глядел на него в бинокль, так что по моей вине птица не могла его покинуть. Что же случилось?

В гнезде валяются кости горных козлов, их рыжая шерсть, останки песчанок и зайцев.

Голый, гладкий и оранжевый склон горы весь пронизан норками песчанок. От норки к норке проложены тропинки. Кое-где они сливаются в глубокие торные тропы. Здесь недавно была большая колония этих грызунов. Но теперь на склоне горы нет ни одного кустика или былинки. Все давно съедено, уничтожено начисто, до основания, и норки покинуты. Может быть, среди обитателей колонии развилась заразная болезнь и всех погубила? Теперь она напоминает большой вымерший городок, угрюмый и немного странный.

Таких пустых колоний возле каньона Чарына масса.

Я спускаюсь по оранжевому склону в тугай. Иногда ноги проваливаются по колено в опустевшие подземные галереи городка песчанок. В тугае еще жарче. Но приятной прохладой и свежестью веет от бурного Чарына. На его берегу я натыкаюсь на следы пожара, остатки бивака, вижу клочья бумаги, коробки из-под папирос, консервные банки, водочную бутылку, куски от сгоревшего рюкзака и грязной портянки и… толстую скорлупу яйца грифа. Здесь побывали враги природы, следы их мотоцикла еще заметны на дороге. Одурманив голову алкоголем, они разорили гнездо, лишили птицу ее единственного детища ради глупого и злого озорства. Оплошность с огнем причинила им неприятность и омрачила их разгульную прогулку. Так им и надо!

Жаль грифа, птицу ныне редкую, исчезающую. Кто знает, если она не будет взята под строжайшую охрану вместе с другими видами хищных птиц, может, через полстолетие мы уже не увидим ее, так легко планирующую в заоблачных высотах, не встретимся с гордым взглядом ее пронзительных глаз.

Хищные птицы уничтожают больных животных, истребляют вредных песчанок, несут службу оздоровителей в природе.

Тугайчик у Чарына изумителен. У самой воды разместились густой лавролистный тополь и каратуранга, стройный, чудом уцелевший с раннего четвертичного периода реликтовый ясень, изящный клен. Кое-где в пышную зелень деревьев вкраплена светлая листва лоха. Поближе к деревьям располагаются кустарники карагана, чингиль, барбарис, тамариск. Все они высокие, стройные, совсем не такие, как в пустыне. Еще ближе к горам и дальше от реки видны селитрянка, солянка анабазис и наконец, повыше к скалам на сухой земле, – прозрачный саксауловый лес. Здесь растет все, что и на больших просторах пустынь, только сочнее, здоровее и как-то приветливее.

В каждом тугае по-разному сочетаются растения, но каждое теснится друг к другу куртинками.

Иногда река образует песчаные отмели, занятые пышной порослью веселых ив. Оттуда несутся неумолчные песни соловьев.

Я перехожу из тугайчика в тугайчик, иногда перебираюсь у самой воды, иногда пересекаю поверху грозные отвесные утесы, карабкаюсь по скалам.

Каждый тугайчик обладает своим микроклиматом. В одном почему-то прохладней, каратуранга еще разукрашена, будто ягодами, зелеными шишечками неразвившихся семян, в другом – жарче и от неожиданности я замираю: вся земля покрыта толстым слоем белого пуха семян каратуранги.

Иногда послышится легкий шорох и среди кустов саксаула мелькнет заяц, или резкий запах зверя ударит тонкой струйкой, а потом прозвенят камни и по отвесным скалам проскачут сильные и грациозные горные козлы. Прокричит иволга, высоко в камнях заведут жестяные крики кеклики, угрюмо заворкует горлица.

Но пора подумать и о возвращении на бивак. Тяжело подниматься наверх по крутым обрывам. Солнце печет, стучит в висках кровь, захватывает дыхание. Все дальше и дальше дно каньона, и река становится узкой извилистой лентой в оправе зеленых тугаев. Вокруг – удивительно красочные скалы, зеленые, желтые, фиолетовые, почти черные. Здесь такое причудливое сочетание цветов я вижу впервые в жизни и думаю о том, сколько красоты в необыкновеннейших формах и фантастических расцветках этих громад, созданных миллионами лет настойчивой работы ветра, воды, холода и жары.

На одном выступе скалы видно что-то мохнатое и серое. Да это же гнездо черного грифа! Будто в подтверждение моей догадки оттуда срывается большая черная птица и, степенно планируя, уносится вдаль.

К гнезду подобраться нелегко. Но цель близка, несколько рывков, и я рассматриваю птенца. Тело его покрыто нежным темным пухом, из которого кое-где торчат голубые пеньки будущих перьев. Большая голова птенца совсем голая, морщинистая, кажется старческой. Большие глаза открыты, взгляд их удивительно выразительный, страдальческий и горестный. Ритмично на них набегает прозрачное голубое веко. Грифенок неподвижен, но его тело от волнения вздымается из-за прерывистого и глубокого дыхания.

После того как сделано несколько фотографий, начинаю осматривать гнездо. Оно большое, метра полтора в диаметре и около метра высотой, сложено из множества мелких саксаульных веток, переплетенных между собою, сверху плоское и совершенно ровное. По остаткам пищи деловито ползают муравьи тетрамориумы. На совершенно голых скалах они основали свой муравейник и питаются объедками со стола птицы-великана. Добыча неплоха, только что они будут есть, когда грифенок вырастет и покинет гнездо?

Крупные мухи, наглые и назойливые, ползают по гнезду. Они тоже нашли здесь поживу. Над самой головой птенца крутятся мелкие кровососущие мушки, мушки-слезоедки и еще неизвестно какие. Они – мучители беспомощного грифенка, и он кротко сносит их истязания, как неизбежное зло.

И еще находка!

На теле птенца среди нежного пуха резвятся какие-то необыкновенные серые мушки. Они ловко бегают и гоняются друг за другом, ведут себя так, будто грифенок для них самая привычная стихия.

Кто бы это мог быть? Я не знаю у птиц подобных паразитов. Но поймать мушек невозможно. Для этого надо побеспокоить грифенка, а как это сделать, если глаза беззащитного птенца выражают такое страдание. И я сдаюсь, прекращаю охоту за юркими мушками, а потом весь обратный путь к биваку раскаиваюсь и укоряю себя: ведь мушки, наверное, неизвестны науке, и простительно ли так легко поддаваться чувству жалости.

Наконец я наверху, на голой пустыне, шагаю через мелкие овражки, голодный и усталый, спешу к машине. Солнце жжет немилосердно, и галька, покрывающая пустыню, накалилась, как на сковороде. Далеко над горами светятся белые облака. Там сейчас хорошо, тень, прохлада. Хоть бы они приплыли сюда и бросили на землю спасительную тень. И она, такая долгожданная, приходит, когда я, уже пообедав, лежу под тентом, предаваясь воспоминаниям о своем походе.

Небо затягивается серой пеленой. На нем появляются тучи. Они сгущаются все больше и больше. Послышались далекие раскаты грома. Потом началось!..

Налетел ураган, крупные капли дождя застучали по машине. Посыпался град. Блеск молний, свист ветра и шум дождя продолжались около часа. Под палаткой захлюпала вода. Сильно похолодало. Каково сейчас там бедному грифенку?

Потом, когда странные черные тучи, украшенные снизу округлыми волнами, ушли на восток, громче зашумела река, звонче затокал козодой, послышался шум моторов очень далеко идущих машин. Во влажном воздухе хорошо разносятся звуки, и я только сейчас понял, почему в пустыне, в сухом горячем воздухе, царит такая удивительная тишина. Он глушит звуки.

Но какие контрасты! Недавно я страдал от жары и сухости, а теперь, надев на себя все, что мог, едва не стучу от холода зубами. Далеко в пустыне за каньонами появилась длинная белая полоса. Стали белыми и несколько одиночных горок. Странное превращение, как его я сразу не заметил. Я хорошо помню, эти горки были черными. Догадался: там прошла полоса такого густого града, что покрыла землю толстым слоем. Только к сумеркам, когда перед закатом выглянуло солнце, белая полоса постепенно исчезла. Громада туч ушла к горизонту. Далекие вспышки молний слегка озаряли ее. Теперь где-то очень далеко, так же, как и здесь, она с шумом поливает дождем сухую и горячую землю пустыни.

Смелые кеклики

Я спустился по ущелью усталый, голодный после долгого похода по скалистым горам Чулактау. Припекало солнце. Сухая жесткая трава шуршала под подошвами ботинок, царапала ноги. На скалах кричали кеклики. В воздухе носились большие голубые стрекозы. Где-то высоко чудесными гортанными голосами перекликались пустынные вороны. Неожиданно за поворотом ущелья открылась широкая полянка со старыми развалинами сложенного из камней жилища скотоводов. Всюду виднелись холмики нор песчанок. Земля здесь была оголена грызунами. Но хозяева нор не встретили меня, как всегда, многоголосым посвистом. Они или вымерли, или покинули насиженные места.

Развалины домов, вымершая колония песчанок, глубокая тишина придавали этому месту оттенок полного запустения и дикости.

Но вдруг раздался громкий шум, и всюду вокруг один за другим поднялись облачка пыли, и из каждого стали вылетать горные куропатки-кеклики. Отлетев недалеко, птицы расселись по склону горы и молча, вытянув головы, помчались кверху. Как ловко они притаились!

В тишине пустынных гор неожиданный взлет стаи птиц заставил вздрогнуть, сильнее забиться сердце.

На полянке вся земля оказалась истоптанной следами птичьих лапок. Здесь, оказывается, находилось излюбленное место для купания в пыли.

Когда все затихло, совсем рядом со мною из норы песчанки, подняв столб пыли, будто из жерла пушки, стремительно выскочила еще одна куропатка и с шумом помчалась догонять свою стаю.

Как она забралась в нору, и зачем ей это понадобилось? Может быть, ради любопытства?

Кекликов много в горах пустыни, и в каждом путешествии они встречаются. Но такую забавную куропатку я увидал впервые.

У кекликов масса врагов. Достается им прежде всего от любителей пострелять, от многочисленных четвероногих и пернатых хищников. Как-то я остановился возле ручья в ущелье Чулак-Джигде. Здесь вся дорога истоптана крестиками птичьих следов. Сюда приходили на водопой кеклики. Сегодня утром они подошли к ручью тихо, напились и, стараясь не шуметь, пригнувшись к земле, один за другим помчались по скалам в горы.

На скалистой вершине они задержались, прижались к земле, замерли. Над птицами стала кружиться пустельга. Она долго трепетала в воздухе, не двигаясь с места, а потом ринулась на одного кеклика. Раздался громкий крик, и куропатка подпрыгнула в воздух, навстречу хищнику, намереваясь отразить его атаку ударом клюва.

Нападение не удалось.

Вновь пустельга затрепетала над добычей, опять бросилась вниз и снова встретила решительный отпор.

И так несколько раз.

Пустельга – небольшая хищная птица. Обычно она питается крупными насекомыми, пробавляется мышами, мелкими птицами. А тут кеклики…

Зачем ей понадобилось нападать на них? Может быть, ради забавы? Или ранее, когда кеклики были совсем крошечными, пустельга не раз нападала на них, беззащитных. А теперь вот вспомнила и принялась за старое.

Курочка-дурочка

После долгих пасмурных дней пришла звездная ночь, и к утру ударил мороз. Лес нарядился в иней, побелел. По горной реке Чилик пошла шуга. Льдинки тихо шелестели и, ударяясь о скалистые берега, крутились хороводом. В лесу над теплой протокой повис туман, и ветви, свисающие над берегами, оделись сверкающими алмазами ледяных кристаллов.

Я бреду вдоль Теплой протоки, продираюсь сквозь колючие заросли, где можно, прыгаю на галечниковый берег, обходя мокрые места по камням. Мне очень хотелось заснять водяную курочку-пастушку. Сейчас они все здесь. Но курочки очень осторожны, завидев человека издали, согнувшись, убегают, а потом внезапно ныряют в прибрежные заросли. У каждой курочки – свой участок, свои владения, каждая знает свое место, на чужое не идет, и получается, будто меня, непрошеного посетителя этого тихого местечка, провожают друг к другу курочки.

Нет, видимо, не будет удачной моя охота с фотоаппаратом. Но мне неожиданно везет. В том месте, где через протоку от егерского поста проложены хлипкие мостки, на мелководье ковыряется курочка и не обращает на меня никакого внимания, будто меня и нет, а на свете только она одна, сама по себе, маленькая царевна проточки. Я щелкаю затвором фотоаппарата, курочка очень занята, хватает клювом зеленые водоросли, полощет их, как хозяйка белье, вытряхивая из них всякую мелкую живность, личинок водных насекомых. Но когда я, увлекшись преследованием своей добычи, делаю неосторожное и резкое движение, курочка ныряет в кусты, но будто так, сама по себе и вовсе не из-за меня. И потом вскоре снова появляется.

Наверное, хорошо поохотившись среди зеленых водорослей, она перестала искать добычу, зашла по самое брюшко в воду и принялась купаться. Какая забавная! Мороз пощипывает уши, по берегам белые наледи, а она принимает ванну, прихорашивается, поправляет перышки! Потом вышла на бережок, почистилась, клювом навела порядок на своем сереньком костюме, потрясла вздернутым кверху, как у настоящей курицы, хвостиком, сладко-сладко потянулась, расправила крыло и вдруг стала другой, тонкой, длинной, как палочка. И помчалась вдоль берега мимо мостков по чистому месту на другой заливчик проточки. Видимо, это открытое место считалось опасным, и полагалось на нем не задерживаться ни на секунду и бежать по нему изо всех сил, как можно быстрее.

В заливчике курочка снова успокоилась, распушилась и опять пошла мыть и полоскать водоросли, вытряхивать из них всяческую мелкую живность.

– Знаю я эту курочку, – сказал егерь. – Все курочки, как курочки, осторожные, чуткие, а она – курочка-дурочка, не боится человека. То ли привыкла, что мы через мостки ходим, то ли от роду такая. Вот приедут из города охотники, достанется ей. Им-то что, лишь бы было в кого пальнуть. Попугать ее, что ли?

– Попугайте, пожалуйста, курочку-дурочку, – попросил я, – уж пусть она лучше найдет другой участок, да останется живою!

Вскоре я стал невольным свидетелем небольшого события уже среди домашних кур. Из домика возле егерского поста я слышу: что-то произошло возле арыка. Из зарослей бурьяна несутся громкие крики кур. Из окна никак не разглядеть, что там такое. Надо выйти, узнать, в чем дело.

Рябая курица с ожесточением на кого-то набрасывается, клюет. Другие куры, подбегая, тоже отвешивают удары и отскакивают в сторону. Поодаль бегает петух и, шаркая ногами о землю, громче всех кричит.

Я подхожу ближе. Куры расступаются, уходят. На земле лежит растерзанная степная гадюка. Голова ее расклевана, из многочисленных ран на теле сочится кровь. Тонкий хвост змеи нервно вздрагивает и замирает.

Вот так куры!

– Это уже не первую гадюку куры приканчивают, – рассказывает не без гордости жена егеря. – Защищают наш участок! Убьют, а сами не едят. Брезгуют. И рябая курица самая первая зачинщица. Нам без кур здесь никак жить нельзя. Когда приехали два года назад, столько было слепня, скотине деваться было некуда. Куры до слепня очень охочи. Так и вертятся возле коровы да лошади. И всех поклевали. Не стало слепня. Скоро и гадюк не станет.

– Мила! – спохватившись, кричит женщина своей маленькой дочери. – Ты почему туда пошла? Сколько раз говорила! Ходи только с курами, не то укусит гадюка!

Разговор сплюшек

Весной, едва только на лес урочища Бартугай опускаются сумерки, начинают перекликаться крошечные совки-сплюшки. Мелодичным и немного монотонным, но звонким голоском они поют свою несложную песенку, под которую легко подходит слово «Сплю, сплю!».

За эту песню и назвали совок сплюшками.

Сплюшки – крошечные совы. Они заселяют южные районы нашей страны, живут в лиственниках и смешанных лесах, в Средней Азии обитают в горах.

Под милую перекличку совок мне хорошо спится. Сами же совки бодрствуют, всю ночь напролет распевают песни, ловят жуков, бабочек.

Иногда мне удавалось увидеть, как они собираются вместе и, усевшись на голом суку высокого дерева, крутят во все стороны головками с большими желтыми глазами. Что означают такие сборища – непонятно.

Я давно собирался записать на магнитофон милую перекличку сплюшек, но все как-то не представлялось возможности. Теперь решился, дождался сумерек, повесил на плечо тяжелый магнитофон, в руки взял палочку, на ее конец насадил микрофон и отправился в лес.

Сплюшки распевали со всех сторон.

– Сплю, сплю! – кричала одна.

– Сплю, сплю! – отвечала ей другая.

Но едва только я приближался к какой-нибудь из распевающих совок, как она замолкала и упрямо не желала подавать голоса. Когда у меня истощалось терпение, и я, оставив молчальницу, подкрадывался к другой совке в надежде, что она не окажется такой пугливой, то и та тоже прекращала петь. Зато предыдущая совушка, возле которой я попусту провел долгие томительные минуты ожидания, снова заводила свою песенку.

Так и мотался я в темноте по лесу через заросли без толку от одной птицы к другой.

Песни совок мне не удалось хорошо записать. Но затраченных усилий я не пожалел, так как отгадал очень интересный секрет их разговора. Каждая сплюшка, оказывается, владела определенной территорией, на которой и распевала свои несложные песенки, и весь лес был поделен между совками. А догадался я об этом так. Каждая совка старательно выводила мотив песенки обязательно ниже или выше тоном своих соседок, с которыми происходила перекличка, и, таким образом, обладала своим особенным звуковым паспортом. Для такого музыкального состязания надо иметь отличный слух!

Говорят, только кукушки наделены слухом, поскольку две ноты их песни абсолютно точны. Сплюшки, я думаю, во много раз превосходят их. Так и повелось:

– Сплю! – поет одна.

– Сплю! – отвечает ей тоном выше или ниже другая.

И так всю ночь напролет.

И возле нашей избушки тоже всю ночь мелодично и ласково кричала-пела сплюшка. Долго не мог заснуть, слушая переговоры маленьких совок.

Все же рано утром, несмотря на вечерние неудачи, я, взяв магнитофон, пошел в ту сторону, где пела сплюшка, и вспугнул ее. Она села высоко на дерево, посмотрела на меня круглыми кошачьими глазами, подняла ушки, потом успокоилась, опустила их, решив, что я не представляю для нее ни опасности, ни интереса.

Я свистел, кашлял, цокал языком, хрустел ветками, но сплюшка ни на что не обращала внимания. Она была очень занята другим, внимательно слушала звуки родного леса.

Звуков всюду было много. Цокнул фазан, и совка повернула в его сторону голову. Пробежал тихо заяц – внимательно проводила его глазами. Взлетел голубь, сильно хлопая крыльями, – и туда повернулась головка с желтыми кошачьими глазами. Тревожно закричали галки – вытянулась вся, как палочка, и застыла, вслушиваясь в крики птиц.

И так все время. Все нужно знать крошечной совке, все, что происходит в лесу, ее интересует. И, наверное, знает она очень многое по звукам, гораздо больше нас, людей.

Вот и слушает…

Худо тут!

У заброшенных на лето зимовок скота, возле аулов и одиноких домиков в степи и пустыне часто можно увидеть озабоченно бегающих по земле птиц в нарядном и пестром одеянии с длинным клювом и большим хохолком. Они ковыряются в навозе, выискивая в нем различных насекомых, копаются в земле и унылым тихим голосом безумолчно твердят:

– Худо тут, худо тут!

К началу лета где-нибудь в дупле корежистой караганы или тополя, а то и под соломенной крышей или в груде камней удоды оказываются владельцами многочисленного и прожорливого семейства. Горластые птенцы безумолчно пищат, требуя пищи. Если подойти к их гнезду, родители без признаков беспокойства отлетят в сторону. Но лучше не приближаться к нему. От гнезда несет неприятным запахом, и не всякий сможет его вынести. Раскаиваясь за свое любопытство, поспешно отступая от гнезда, обязательно услышишь приговаривание удодов:

– Худо тут, худо тут!

Раньше в нашем дачном домике удоды устроили гнездо в подполье, проникнув туда через отдушину в фундаменте. Но осенью прошлого года, после того, как гнездо было покинуто, фундамент зацементировали снаружи, отдушина, через которую проникали под дом птицы, изменила свой внешний вид, да, кроме того, еще вблизи нее посадили кустик урюка.

Весной я с нетерпением ждал удодов, беспокоился, заселят ли они старое место.

Однажды раздалось громкое шипение, а потом послышался знакомый и мелодичный возглас: «Худо тут!». На коньке крыши, кокетливо расправляя свой головной наряд «индейца», сидел удод. Почистил длинный клюв, попел свою несложную песенку и улетел. Кто он, наш или чужой?

Главная добыча этой птицы – насекомые, обитающие в земле да в подстилке. Для этого и необходим длинный клюв. Но он пригоден, только когда оттает земля после зимних морозов. Не раньше! Сейчас же почва оттаяла только на южных склонах холмов, в тени же и под лесной подстилкой была тверда, как камень.

Вскоре над нашими дачами стали летать три удода, судя по поведению, один самец и две самочки. Самец часто усаживался на телеграфный столб и, кивая головой и сутулясь, выговаривал все одно и то же свое бесконечное – «Худо тут». Самки сидели рядом, молча слушали. Наверное, для них эта песня была самая приятная на свете!

Появились еще удоды, запоздавшие с прилетом. Рано утром они с особенным рвением предаются музыкальным состязаниям. Без конца звучат их крики. Один, бедняжка, надорвался и стал сипеть. Как теперь к нему, безголосому, отнесутся сородичи?

В разгар весны поведение удодов изменилось. Теперь место для пения выбирается обязательно повыше, чтобы слышно было подальше и во все стороны. Чаще всего удод сидит на коньке дома, дудукая и раскланиваясь в такт несложному мотиву. Но вот к поющему подлетает другая птица. Кто она, самец или самка, не скажешь по внешнему виду. Поющий удод (по-видимому, самец) взлетает навстречу, распустив свой прелестный головной убор. Оба удода, соприкасаясь клювами, повисают в воздухе на одном месте, порхая, как бабочки, сверкая черными, с белыми пятнышками, крылышками. Совместный полет продолжается почти целую минуту, и за это время клювы птиц не размыкаются ни на миллиметр. Такой полет, вероятно, представляет собою своеобразный экзамен на аттестат зрелости и выражение симпатии друг к другу.

Однажды возле одной самочки оказались три самца. Они ловко крутились над вишней, сверкая своими огненно-рыжими хвостами, демонстрируя свою силу и энергию. Самка же сидела неподвижно, будто безучастная к разыгравшемуся возле нее представлению. Потом все три соперника стали быстро носиться друг за другом, устроив подобие соревнования на быстроту полета.

Брачные ритуалы разыгрываются долго. Иногда два удода, самец и самка, поднявшись в воздух, трепещут крыльями, слегка поднимаясь вверх и опускаясь вниз и едва соприкасаясь клювами, но уже не на одном месте.

Все же два удода, по-видимому, ранее гнездившиеся в нашем домике, стали проявлять интерес к фундаменту с отверстием, ведущим в подполье. Происшедшие изменения им не понравились. Долго, внимательно и, как мне казалось, с подозрением осматривали удоды свое прошлогоднее преображенное обиталище, часто его посещали, часто садились перед ним на камень. Однажды удод все же решил, что пора по-настоящему заняться жилищными делами, вновь уселся с удодихой на камне возле отверстия, ведущего в подполье. Длительный и, по-видимому, генеральный осмотр сопровождался громким шиканием и кокетливой игрой хохолком. Шумный визит удодов привлек внимание разомлевшей под горячим солнышком собаки. Она проснулась, потянулась и не спеша пошла проведать, в чем дело. Осторожные и мнительные удоды сперва перепугались, потом возмутились, громко зашипели, улетели. И больше не наведывались. Поведение собаки они поняли по-своему: появился четвероногий хозяин территории, заявил свои права, шутить и связываться с ним не стоило.

Жаль, что наш дачный участок потерял доверие удодов!

Рано утром удоды продолжают распевать песни. По-видимому, уже произошли разбивки на пары. Возле вокалиста часто сидит его единственная слушательница. В то время как супруг, важничая и трепеща крылышками, раскланиваясь, убедительным голоском исполняет свой несложный репертуар, его супруга молчит, неподвижна.

После музыкального выступления следует короткий перерыв, за которым ария продолжается уже тоном выше. Так до трех раз, потом снова возвращается к прежнему. Слух у птицы отличный. Если в это время где-то поет другой удод, то музыкант подбирает тон выше и обязательно так, чтобы его песенка не совпадала по такту с песней соперника. Наверное, таковы правила музыкальных соревнований.

Я не прекращаю попыток приманить удодов в свой сад. Из множества строений, приготовленных мною, удодам как будто понравилась большая асбестовая труба, вкопанная вертикально в землю, с летком и покатой крышей. Внутри я выложил ее стенки гофрированным картоном. Девятого мая в новую квартиру забралась самочка. Самец без конца расхаживал по большому плоскому камню возле трубы и заглядывал в окошко. Затем не выдержал и нырнул внутрь, но вскоре выбрался обратно. Песня его не прекращалась ни на минуту. Иногда он разнообразил ее кошачьим шипением и нежным мурлыканием.

Прошло около часа. Наконец из летка показалась самочка. Ее супруг нахохлился, расправил веер. Вскоре обе птицы скрылись и… больше не показывались.

Я пожалел, что заранее не замаскировал возле «удодятника», как я называл асбестовую трубу, микрофон.

Теперь возле нашей дачи крутился только один удод. Он молчалив, озабочен, скрытен невероятно, очень боится показать, где находится его квартира. Поселился же он у соседа в углу участка среди кучи камней. Прежде чем залезть в свое подземелье, озирается во все стороны. Он очень заботлив, носит корм супруге. Она же безотлучно греет яички. Передача еды совершается молча, не то что в прошлом году. То ли еще рано и еще нет птенцов, то ли из осторожности.

Наконец удоды обзавелись птенцами. Теперь они очень заняты, им не до песен. Надо кормить потомство. А пищу, по заведенному обычаю, полагается искать в земле. Бродят по ней удоды, размахивая хохолками, выискивают личинок хрущей, медведок и прочую живность, угадывают, где в почве находится их добыча, и, засунув в землю длинный тонкий клюв, вытаскивают ее на свет божий. Затем следует несколько ударов клювом по добыче, чтобы она не шевелилась, не извивалась, не мешала полету, и удачливый охотник спешит к своему семейству.

Как удод находит насекомых, живущих в земле, пользуется ли он для этого слухом, обонянием или еще какими-то особенными органами чувств – никто не знает.

Удодята быстро подросли и стали выбираться к выходу из камней, выставив свои коротенькие клювики, окаймленные ярко-белыми пятнами, сверкают черными глазами. Мое любопытство им не нравится. Увидят, зашипят, как змеи, и пятятся в гнездо. Живут немирно, ссорятся за право сидеть у входа. Побеждает или сильный, или самый голодный. Право первого – право на пищу. Родители нечасто балуют своих птенцов. Добыча им достается нелегко. Меня взрослые удоды по-прежнему считают неприятелем и, если я оказываюсь поблизости от их обители, поднимают тревогу, даже бросают добычу от волнения.

Удодята исчезли из гнезда неожиданно. Но остался один, самый тихий и осторожный. Он подолгу сидел на входе, ожидая своих. Неужели бросили? Но на следующий день раздалось знакомое «Худо тут!», и последний удоденок поспешил присоединиться к родителям, братьям и сестрам.