Текст книги "Когда взошло солнце (СИ)"

Автор книги: Павел Крат

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

– Так вот оно что! – только и сумел я произнести. – Вы стали летающим народом!

Теперь я заметил, что на всех крышах домов стояли частные самолеты. Люди прилетали и улетали с крыш (к слову, крыши эти были плоские).

– А как поступили с кораблями?

– Мы в кораблях не нуждаемся. Зачем нам бороться с ветрами и штормами, когда мы свободно и быстро летаем над океанами?

Я спросил, с какой скоростью летают современные самолеты.

– Около 250, а иногда и 500 миль в час.

– Значит, вы можете облететь всю Землю за 2–4 дня! Это чудесно!

На дверях домов я стал замечать надписи, похожие на ту, что я видел на двери дома Ласси. Одни гласили, что здесь живет такая-то или такая-то «девушка»; в других домах, согласно надписям, проживали молодые замужние женщины или «товарищи такой-то и такая-то». Я спросил об этом Глэдис и опять услышал кое-что новое. Она сказала, что все парни и девушки, достигнув возраста, соответственно, 20 и 18 лет, имеют право требовать от общины отдельный дом для проживания.

– И у вас заведена свободная любовь без всякого брака? – спросил я, а сам подумал: «Должно быть, здесь процветает высшая степень разврата».

– Конечно, любовь у нас свободна, – отвечала Глэдис, не ведая о моих мыслях.

– Ну, а как же дети? Знают ли они своих отцов? Может, у вас совершенно исчезли родственные чувства?

Я был уже готов сказать, что минувшее столетие, по крайней мере в этом отношении, стояло выше их мира.

– Я вас сперва недостаточно хорошо поняла, – отозвалась Глэдис. – Разумеется, наши дети знают своих родителей, потому что живут с ними, за исключением сирот. Бывает также, что родители расходятся, утратив чувство любви друг к другу. Но подобные случаи встречаются не так часто.

– Означает ли это, что у вас существует законный брак?

– Что это такое?.. У нас существует любовь. Люди, полюбившие друг друга, заявляют о своей помолвке и затем поселяются в доме, который выбирают себе для жизни.

– Если вы не знаете законного брака, у вас, вероятно, мужчины и женщины бросают друг друга по несколько раз в год.

– Что вы говорите! – с ужасом вскричала Глэдис. – Этого у нас никогда не бывает!..

– Как так, если у вас нет брака?

– Да, я припоминаю это понятие – «брак»… А в ваши времена, например, в Соединенных Штатах, мужья и жены разве не уходили, не разводились с десяток раз за жизнь?

– Что же связывает у вас мужчину с женщиной?

– Любовь! Нам рассказывают о любви еще в школе. В школах, на работе или на съездах молодежь знакомится между собой. Затем родители девушки или юноши берут влюбленную молодую пару к себе в дом. Там их влюбленность перерастает в вечную любовь. И тогда объявляют помолвку. А такого, как вы говорите, у нас нет.

Беседуя, мы добрались до больницы. Я попал в руки студентов медицины. Потом меня уложили спать. Оставляя меня, Глэдис напомнила, что вечером мне предстоит выступление в клубе им. Ч. Дарвина.

III

Я проснулся в шестом часу. В палате никого не было. Я сел в кровати. Чувствовал себя совершенно здоровым. Попытался встать на ноги. Стоял твердо, мог ходить. Но побоялся. Уселся в кресло и позвал санитаров. В палату вошло несколько ребят, весело мне улыбаясь.

– Собственно, где я? Это больница или что-то другое?

– Нет, не больница, это Медицинский институт.

– А вы?

– Мы изучаем медицину.

Я попросил их рассказать мне, как происходит учеба. Узнал, что после рабочих часов они занимаются в институте под руководством выдающихся медиков.

– Но, глядя на вашу здоровую нацию, мне не кажется, что у вас много работы, – заметил я.

– Наша обязанность, как врачей, следить за тем, чтобы люди не болели.

– Звучит странно… У нас доктора заботились в первую очередь о больных либо старались побороть страшные эпидемии. И много больных бывает у вас ежегодно?

– Обычно сто человек на миллион, – ответил один из студентов.

– Неужели? – воскликнул я. – Следовательно, у вас в действительности практически нет больных! Что же, наука так мощно шагнула вперед за последние восемьдесят лет? Ведь в мое время здоровых людей почти не было.

– Нет, медицина была не менее развита в ваше время, чем теперь, но обстоятельства жизни настолько изменились, что у врачей появилась возможность одолеть все болезни и сохранять народ в полном здравии.

– Да и доктора теперь не те, – вставил другой товарищ.

– В чем же разница?

– Мне приходилось просматривать газеты начала двадцатого столетия, где целые колонки были заполнены рекламой патентованных лекарств. Люди накупали лекарства, совершенно не разбираясь в характере своих болезней, и гробили свое здоровье! Еще я читал, что тогда среди докторов было много бессовестных любителей наживы, которые, стараясь вытянуть из больных побольше денег, лечили, но не исцеляли…

– Какое преступление! – возмутились молодые медики.

– А как с этим у вас? Что заставляет вас становиться врачами, если вы не получаете за это никакой оплаты?

– Как? Что? – удивились они. – Быть врачом у нас – величайшая честь! Прежде всего, мы охраняем здоровье человечества. Мы армия, что уничтожает легионы болезней, оставленные нам в наследство предыдущими поколениями. Много болезней и их возбудителей, к примеру бациллы чахотки, уже стерты с лица земли. Мы следим, чтобы человечество было здоровым, мы учим его, как жить, что есть, как работать, как развлекаться.

– Но и мы этому учили! – запротестовал я.

– Верно, но в ваших условиях не все могли следовать предписаниям врачей. Скажем, больному туберкулезом рабочему советовали оставить работу и поехать на лечение куда-нибудь на юг. А у него несколько детей, жена, денег хватает лишь на самое нищенское существование. В таких случаях, как правило, советы докторов ничего не значили. В прошлом врачи не могли оказать помощь даже представителям более-менее обеспеченных классов. Те испытывали вечный страх лишиться своего положения, постоянно боролись за него, что порождало нервозность, укорачивавшую жизнь.

Теперь жизнь полностью изменилась. Люди едят вдоволь, пьют только полезные для здоровья напитки, достаточно спят, в домах придерживаются самых совершенных правил относительно чистоты и свежести воздуха… Санитарные условия замечательные.

Теперь я осознал все величие положения врачей.

Это были герои человечества! Я сказал, что очень хотел бы присоединиться к их группе. Молодые люди приветствовали мои слова радостными восклицаниями.

– Только не убеждайте товарища Пита, что весь мир держится на врачах, – вмешалась в беседу Глэдис. – Разве наши педагоги, художники, поэты, пахари, строители, механики и так далее достойны меньшей славы, чем последователи Эскулапа?

Все вынуждены были признать, что она права. Глэдис спросила, как я себя чувствую. Сказала, что мне пора начинать ходить. И вот после восьмидесяти лет в постели лежебока прошелся по комнате.

– А сейчас мы отправимся в клуб на доклад, – сказала докторша.

– А вы? – спросил я медиков.

– Мы будем слушать ваше выступление здесь, – ответили они.

– Так клуб расположен в этом же здании?

Мне пояснили, что клуб находится на другом конце города, где-то за островом Лулу; слушать же меня они собирались через мегалофоны, те же устройства, что использовались для «чтения газет».

– Ну, пойдемте! – притронулась к моему плечу Глэдис.

Я думал, что мы спустимся вниз, но вместо этого мы вошли в лифт, который поднял нас на крышу института. Там, словно на каком-нибудь летном поле, стояло несколько десятков самолетов. Я еще никогда в жизни не летал.

– Кто же нас повезет? – спросил я Глэдис.

– А вы не умеете управлять самолетом?

– Нет.

– Тогда я буду пилотом.

Глэдис повернула рулевое колесо. Самолет двинулся вперед, скатился с крыши и, махая крыльями, как птица, полетел над домами. Я не слышал ни малейшего тарахтения мотора, привычного в наших самолетах; у летательного аппарата не было также движущего пропеллера. Я стал искать глазами газолиновый мотор. Не нашел и наконец обратился к Глэдис.

– Наши машины движутся благодаря гелиократе[1]1
  Силе солнца (Прим. авт.).


[Закрыть].

– Неужели вы добываете моторную силу прямо из солнца? Это должно дорого стоить.

– Товарищ! забудьте слово «стоить». У нас нет ничего «дорогостоящего», потому что наши машины производят все в огромном количестве. Не мерьте все, что видите, на ваши жалкие «деньги».

Солнце стояло над парком Стэнли, освещая своими лучистыми стрелами далекие снежные вершины острова Ванкувер. Под нами мелькали дома и улицы; повсюду видны были частные владения, окруженные красивыми садами и палисадниками. На восток, сколько хватал глаз, тянулись такие же зеленые сады. Там змеиными извивами блестела река Фрейзер, катя в океан, как и прежде, свои седые воды. Я прищурился, стараясь разглядеть Нью-Вестминстер.

– Где же он?

Глэдис показала рукой куда-то недалеко на восток.

– Я ничего там не вижу, кроме обыкновенных домов и садов, как и в Ванкувере. Да и Ванкувера на самом деле нет.

– Вы уже не увидите города вашей эпохи, разве что Нью-Йорк, Лондон и еще несколько интересных мест, признанных исторически ценными. Остальные города были перестроены.

– Что вы имеете в виду?

– Все старые узкие улицы и высокие дома были снесены, а вместо них построили индивидуальные дома для каждой семьи. Мы хотим воздуха, свежего-свеже-го воздуха, аромата цветов и трав, простора!

– Я бы хотел посмотреть на прерию Сумас и Чилливак, венец Британской Колумбии.

– У нас достаточно времени до вашего выступления. Полетим туда, – сказала Глэдис и повернула колесо. Самолет взял немного вверх и понесся, как молния, над зелеными берегами могучей реки. Вокруг нас летала целая стая белых альбатросов, весело приветствуя нас своими криками. Вот по левую руку стекает с холмов в направлении Фрейзер река Пат. А эти холмики похожи на те, на которых стояла когда-то Мишен Джанктион. А вот и остров Никомен: узнаю его по дамбам у берегов и мосту в Дьюдни.

– Когда-то фермеры выращивали здесь много кур…

– Куры были выпущены на волю. Видите, вон они белеют в кустах.

– Вы яиц не едите?

– Фе!..

Мне пришлось снова перед ней извиниться.

На острове тоже стояли дома, имелись красивые улицы и тротуары, как в Ванкувере. Собственно, городов нигде не было. Самолет пронес нас к Каскадам, чьи зубчатые стены перегородили долину. Как и в мои времена, с гор катились серебряными дорожками пенистые потоки, а склоны были покрыты лесами.

– Смотрите, смотрите! – воскликнула Глэдис, указывая пальцем на один из пиков. – Какие милые козочки!

Я увидел пару беленьких горных коз, робко глядевших на наш самолет. Мы полетели дальше. На юге сияла горящими гранями гора Сусас, озаренная лучами садящегося солнца.

Посреди прерии Сумас перед моими глазами вдруг поднялся ряд огромных многоэтажных домов. Крыши были плоские, а на них стояли высокие, сплетенные из железа башни с какими-то причудливыми устройствами на верхушках. Возле домов летало несколько огромных грузовых самолетов. Видны были люди, занятые работами.

– Это наши фабрики, – пояснила Глэдис.

– Почему я не вижу никаких труб? Какую энергию вы используете, чтобы привести в движение ваши машины?

– Гелиократу… Как вы знаете, уголь, дрова или движение воды – это все воплощение солнечной энергии. Зачем нам сжигать красивые деревья, если мы можем напрямую получить ту же силу из солнечных лучей?

– Завтра у нас будет больше времени, и я покажу вам наши фабрики и склады, – добавила Глэдис. – Хотя сейчас там не так интересно, как зимой, когда работа на фабриках кипит.

– А что делают эти люди у самолетов?

– Забирают продукцию с главных складов района или разгружают сырье для обработки.

Самолет вновь понес нас над садами прерии Сумас. Кое-где чернели вспаханные поля.

– Что вы в основном здесь выращиваете? – спросил я у Глэдис после недолгого молчания.

– По преимуществу фрукты и овощи в хозяйствах, расположенных вдоль всего берега от Юкона до СанФранциско.

– Как далеко на северо-востоке живут люди?

– За Лилуэт-дистрикт уже нет никого. Хотя во время каникул мы любим посещать необитаемые горные районы, любим какое-то время пожить в обстановке минувших веков. Но вообще-то большая часть человечества живет на юге, а на зиму почти все туда улетают.

Только мы держимся нашего берега, поскольку зимы у нас мягкие, а еще потому, что на юге люди быстрее стареют.

Между тем, мы летели прямо на запад. Солнце уже скрылось за горы острова Ванкувер и увенчало их серебристыми ореолами. Море блестело, утопая в синем полумраке. Самолет спустился на крышу какого-то здания.

– Ну, мы приехали, вылезайте, – сказала Глэдис и как козочка выпрыгнула из машины. Я последовал за ней.

В эту минуту к крыше пристал огромный воздушный корабль с массой крыльев и винтов, и из него начали выходить люди, весело приветствуя нас возгласами и взмахами рук.

– Это съезжаются ваши слушатели. Видите, еще самолеты летят с юга и с севера?

Я увидел, что к нам приближается несколько десятков подобных воздушных великанов.

– Эти люди прибыли издалека?

– Сейчас спросим, – ответила Глэдис.

К нам подошла группа товарищей. По лицам я узнал в них японцев.

– Давно вы вылетели из Нагасаки? – спросила их Глэдис.

– Откуда? из Нагасаки? – воскликнул я в изумление. Я-то думал, что это потомки японцев, живших в мое время в Ванкувере.

– Сегодня утром… Вас это удивляет, товарищ? – обратилась ко мне легкая, как бабочка, полная жизни и юмора японочка. – Чтобы вас увидеть, сюда прилетят любопытные из других далеких мест – Мексики, Флориды, Гавайев…

Лифты спустили нас в просторный зал, в глубине которого висел потрет Чарльза Дарвина. Под ним располагалась трибуна. С трех сторон к ней подходили несметные ряды кресел.

– Как вам нравится наш зал? – спросил меня один пожилой седовласый товарищ (Глэдис представила его мне как доктора естествознания).

– Прекрасный зал, – ответил я. – Но знаете, что меня больше всего радует?

– Что?

– А то, что новейшие англосаксы теперь почитают старика Дарвина. В мое время он был больше знаком русским и немцам, чем своим соотечественникам.

– Tempora mutantur, homini mutantur[2]2
  Времена меняются, меняются и люди (Прим. авт.).


[Закрыть], молодой человек!

– Простите! – вмешалась в разговор Глэдис. – Товарищ Пит определенно на несколько лет старше вас.

Все засмеялись. Зал наполнялся людьми. Здесь было все правление общества естествоиспытателей, которому принадлежал зал. Глэдис тоже входила в правление, а присутствующие слушатели являлись в основном членами общества.

Представители правления обратились ко мне:

– Просим, товарищ! мы ждем, что вы прочитаете нам захватывающий доклад.

– Но, дорогие друзья, – взмолился я, – я не лектор и никогда в жизни не выступал с трибуны.

– Это ничего… Уверены, у вас найдется несколько слов о вашей эпохе и о впечатлениях, которые вы почерпнули из знакомства с нашей жизнью.

– Позволите совет? – сказала Глэдис. – Расскажите о ваших средствах передвижения, от телег до автомобилей, кораблей и так далее.

– Нет, я уже знаю, о чем буду говорить, – ответил я, уловив в голове какую-то идею.

– Товарищ! давайте по порядку. Все уже съехались.

К Глэдис подошла группа девушек со значками общества на груди; это были товарищи-распорядительницы. Глэдис взяла меня за руку и направилась к трибуне. Над трибуной висело какое-то устройство; докторша начала говорить, и ее голос выразительно раскатился по самым дальним уголкам огромного зала, вмещавшего по крайней мере пять-десять тысяч гостей. Глэдис предложила повестку дня собрания, а именно: гимн человечества, ужин, моя речь, опять пение, дружеские развлечения и в половине одиннадцатого – по домам и спать. Повестка была принята единогласно. Где-то наверху загремели звуки восхитительного органа и из тысяч уст полилась песня. Ничего подобного, я убежден, не слышали ни фараоны, ни завсегдатаи берлинской оперы. После пения распорядительницы выкатили столики, заставленные едой, и через минуту все общество занялось вкусным ужином. Девушки придвинулись ко мне со своими столиками и щебетали без умолку. Я поднял глаза и оглядел зал. Всюду шли сердечные разговоры, зал ровно шумел, как пчелиный рой. Мое сердце наполнилось смутным ощущением благости, словно я после долгих лет разлуки снова очутился в хатке любимой мамы.

Ужин закончился, Глэдис представила меня собранию и я начал свою речь.

– Дорогие товарищи! Вы живете в том раю, о котором мечтало человечество прошлых тысячелетий, – говорил я. – Рожденные в новых условиях благополучия, в царстве разума и братства, вы, быть может, и не осознаете ту неизмеримую цену, которую заплатило человечество за ваше общественное устройство. Вы – словно дети разбогатевшего батрака. Прошлые поколения страдали, терпели, погибали, пока не подготовили почву для этого рая. Я счастлив, что вы его достигли, а еще больше радуюсь тому, что вы не остановились на месте, не удовлетворились определенными достижениями, но идете дальше и расширяете завоевания, начатые разумом тысячи и тысячи лет назад. Чтобы вы понимали отличие ваших условий жизни от наших, я приведу для вас несколько картин из прошлого.

И я начал рисовать эти образы:

– Далеко в Карпатских горах, где громоздятся по склонам столетние ели, в задымленной хатке, похожей на логовище зверя, родился ребенок. Родился под проклятия отца – ведь в хате появился лишний рот. Мать затыкала рот новорожденному куском хлеба, а сама должна была идти на работу, на барщину… Но все же ребенок вырос. Пас гусей, потом телят, потом скотину в лесу; немного ходил в школу, затем попал на то же господское поле, что отняло жизнь у его отца. Летом тяжелый труд, зимой голод и холод были постоянными спутниками Петруся… Говорили, что едва стукнет ему двадцать лет, заберут его в армию…

Как птицы перед наступающей зимой улетают на юг, бежали парни из своего карпатского плена в далекую, неведомую им Канаду. Убежал и Петрусь…. И вот он в Квебеке, блуждает по улицам, никому не известный, никому не нужный, без знания языка, без гроша в кармане… И начались его страдания в этой свободной стране… голод, непосильный труд и муки, муки без конца… Страх за существование гнал его все дальше и дальше на далекий Запад. Там он взялся за науки, пытаясь хоть так себя спасти. Но и науки давались нелегко. Приходилось кровавым потом зарабатывать летом, чтобы учиться зимой. Никто не помогал, никто не сочувствовал, никто не приходил с словом утешения. Те, что уже взобрались повыше, видели в нем лишнего конкурента, а другие, из лагеря рабов-наймитов, завидовали и ненавидели.

И сейчас тот же Петрусь снова очутился в той же Канаде… Но какая перемена! Его приветствуют, кормят, за ним ухаживают, его лечат, и не потому, что он что-то из себя представляет… нет, только потому, что он человек и попал к людям, к людям новой высшей эпохи – эпохи коллективизма.

Понимаете ли вы теперь, дорогие мои, разницу между вашими и моими временами? – так закончил я свою речь.

На глазах этих добрых созданий блестели слезы. Они засыпали меня сочувственными возгласами.

– Вашу речь слушал весь мир, – сказала мне Глэдис и показала на устройства в стене возле кафедры.

Потом начались развлечения. Заключались они в том, что несколько актеров выступили с пением, несколько поэтов и поэтесс продекламировали свои новые стихи, всемирно известный композитор сыграл специально написанный им для этого вечера этюд; один ученый-биолог предложил маленький доклад о своем изобретении, позволяющем продлить жизнь до двухсот пятидесяти лет; снова последовало хоровое пение и наконец, после десяти, гости начали разлетаться восвояси. Жившие поближе забрали к себе прибывших издалека; меня и нескольких гостей из Флориды Глэдис пригласила в свой дом.

IV

Я проснулся в семь утра. Слышал движение в доме: ходили, болтали, смеялись.

«Видимо, гости из Флориды давно проснулись. Может быть, готовятся к отъезду. Надо пойти попрощаться с ними», – и я стал одеваться.

– Товарищ Пит, вы уже встаете? – спросила Глэдис из-за двери.

Я ответил, что уже поднялся, и вышел в коридор. В окна врывались розовые лучи утра. Глэдис указала мне дверь в ванную комнату. Там было несколько товарищей из Флориды. Они купались, делали друг другу массаж, брились и занимались гимнастикой. Приняли и меня в свой круг. Глянув на себя в зеркало, я с удивлением отметил, что уже не выгляжу той пожелтевшей египетской мумией, какой был вчера. Новые товарищи посмеялись над тем, как внимательно я себя разглядывал, и заверили, что через несколько дней я стану таким же здоровым и крепким, как они.

Когда мы закончили свой туалет и вышли из купальни, я спросил:

– Вы сейчас уезжаете домой?

– Нет.

– Тогда почему вы так рано встали?

– В семь мы все обычно уже на ногах. Знаете, как говорится: «Кто рано встает, тому бог подает».

– Оно и правда. Но в мое время рабочие и фермери вставали в пять и мало что с этого имели, – заметил я.

– Потому что они не работали на себя, – ответил один из флоридцев.

Глэдис позвала нас завтракать.

Ее дом был обставлен не хуже жилища Ласси, однако чувствовалось присутствие врача: на бюро в гостиной стоял, оскалив зубы, человеческий череп, в углу находился шкаф с блестящими медицинскими инструментами, на стене большая картина, изображающая девушку с лучезарным, как солнце, щитом; за ней укрывалось человечество, а от светлых лучей ее щита разбегались во все стороны черные силы болезней. Стены были украшены и венками из пшеницы. Сидя за столом, я спросил о них Глэдис.

– Это мой отец… Он влюблен в зерно.

– Я бы хотел с ним познакомиться, – сказал я.

– Он сейчас на севе в прериях в качестве главного агронома северо-западного земледельческого района… Но мы надеемся, что не сегодня-завтра земледельцы прилетят домой.

После завтрака флоридцы куда-то телефонировали, спрашивали Глэдис о каких-то «рабочих крыльях» и потом гурьбой поднялись на крышу дома, говоря, что улетают на работу. Глэдис также нарядилась во что-то подобное бывшим комбинезонам и походила теперь на розового младенца. Она тоже готовилась к работе.

Я не мог оставаться трутнем среди этих трудолюбивых пчелок. Сказал, что тоже хочу что-нибудь делать.

– Вы еще на положении больного, – ответила мне Глэдис.

– Какой же я больной? Если я не способен выполнять тяжелую работу, поручите мне что-нибудь детское.

– Мы летим на склады разгружать ящики с апельсинами, которые мы вчера привезли с собой, – сказали флоридцы. – Летим с нами!

– Хорошо, – согласилась Глэдис. – А после работы я покажу Питу наши фабрики и склады.

Я думал, что мы снова полетим на самолетах, но на крыше увидел, что мои товарищи вынесли из расположенной здесь же будки какие-то устройства, похожие на крылья, и прицепили их друг другу на спины. Эти крылья были сработаны наподобие крыльев майских жуков: одна пара оставалась неподвижна и поддерживала летунов в воздухе, а другая, подвижная, обеспечивала полет. Мотор устанавливался у летуна на спине и закреплялся ремнями, пропущенными под мышки.

– А почему вы не летите на обычных самолетах? – спросил я, когда и на меня надели крылья.

– Самолеты слишком большие, и когда на работу съезжаются несколько тысяч человек, их негде поставить.

Мне показали, как приводить крылья в движение и направлять полет вверх и вниз. Шестеро флоридцев и Глэдис взлетели с крыши, как сказочные ангелы. Мне было боязно. Они кричали, чтобы я летел за ними. Тогда я нажал пуговку, крылья задвигались и понесли меня вверх. Глэдис помчалась за мной, стараясь на лету обучить меня управлению ими. Наконец я выровнял лет. Через несколько минут мы были уже на крыше фруктового склада в прерии Сумас.

В направлении бывшей границы Соединенных Штатов тянулась шеренга многоэтажных зданий, над крышами которых висели в воздухе огромные грузовые корабли-самолеты. Как рой птиц, со всех концов долины Фрейзер трудовой люд слетался на работу. Приземляясь на крышах, работники весело здоровались друг с другом, сбрасывали крылья и затем, как солдаты, занимали места в своих отделениях.

Еще вчера мне казалось, что этот народ не знает никакого порядка. Но сейчас я увидел, что у них царит такая дисциплина, до которой моим временам было далеко. Услышал, как стали называть имена кандидатов.

– Пусть нашим форманом (бригадиром) будет товарищ такой-то, – слышалось в отделениях.

Минуты через три во всех отделениях были выбраны форманы. Они выступили вперед и коротко посоветовались между собой, после чего каждый отдал приказ своему отделению. В этот момент на башне как раз пробило восемь часов. Форманы развели своих людей по рабочим местам. Мое отделение, состоявшее из сотни мужчин и женщин, начало разгружать флоридский самолет с апельсинами.

Как работящие муравьи, люди вытаскивали ящики с апельсинами, подцепляли их крючьями и спускали на лифтах в глубину склада. Мне досталась самая легкая работа: подсчитывать, сколько ящиков спустили вниз. По прошествии часа форманы подали знак, и все остановились.

– Отдых пять минут.

Глэдис подбежала ко мне:

– Как вам, товарищ?

– Плохо, – ответил я.

– Почему?

– Вы работаете, а я ничего не делаю.

– Но и ваша работа нужна.

– К чему эти подсчеты?

– Чтобы избежать анархии в нашей жизни. Все наше общество держится на цифрах. Мы должны учитывать количество существующего в мире продукта, если хотим оставаться обеспеченными, – объяснила Глэдис.

Пятиминутный перерыв прошел и снова началась работа, быстрая, веселая, приятная. Около десяти часов я снова увидел стайки людей, летевшие со всех сторон к складам.

– Смена… – пояснил мне сосед из Флориды.

Как и мы, новоприбывшие разделились на отделения и выбрали старших. И, когда наша смена закончилась, стали на наше место.

Наши форманы раздали нам карточки – свидетельства выполненной работы.

– И что я могу получить за эту карточку?

– Все, что вам нужно, – сказала Глэдис.

– Даже дом?

– И дом…

Работники из первой смены разлетелись по домам. Флоридские товарищи должны были после разгрузки их самолета отправиться за грузом в Японию. Глэдис повела меня осматривать склады и фабрики.

Мы спустились на лифте в помещения с овощами и фруктами. Они были устроены, как давние склады-рефрижераторы, только эти были куда больше и с более совершенными установками, поддерживавшими такую температуру, при которой фермерский продукт не портился.

Глэдис взяла одно яблоко и подала мне:

– Эти яблоки хранятся здесь почти пять лет.

Я попробовал яблоко и удивился: могло показаться, что его только что сорвали с дерева.

– Зачем вы держите их так долго? – спросил я ее.

– Мы храним десятилетний запас всего, что требуется нашему району, – ответила Глэдис. – Это дает нам возможность на несколько месяцев в году устраивать себе каникулы. Кроме того, это наша гарантия на случай неурожая или какого-либо иного бедствия.

Мы осмотрели и другие склады – с тканями, одеждой, мебелью, инструментами, станками и прочим. Бросалось в глаза то, что все эти изделия были сработаны на совесть, по-хозяйски, не то что хлам моих времен – не успеешь купить, а вещь уже разваливается и портится.

– Мы работаем только для себя, – сказала на это Глэдис.

Склады были огромные и обслуживали целый район от бывшего Портленда до Аляски. Чтобы обойти их все, понадобились бы недели две.

Мы перешли в соседние здания, где размещались фабричные машины. Там царила тишина. Рабочих не было. Глэдис сказала, что хватает и двух зимних месяцев, чтобы заполнить склады всем необходимым.

Но какое громадное помещение! Мне приходилось в свое время работать на фабриках Онтарио. Там была грязь, нехватка чистого воздуха, колеса и ремни вечно были готовы покалечить или отнять жизнь. А здесь – просто красота! Фабричные цеха большие, высокие, полно света, чистый воздух.

Все приводы и опасные колеса были убраны под потолок, а все, что могло покалечить рабочих внизу, было зашито в футляры и безопасности ради окружено заграждениями.

Сами машины удивили меня своей мощью. Рядом с гигантскими колесами-маховиками, всевозможными тягами и шатунами я чувствовал себя кроликом рядом со слоном.

– Какая сила! какая силища! – восклицал я, переходя от одного станка к другому. – Теперь я понимаю ваши слова относительно новых условий труда.

– Да, это сила, – отозвалась Глэдис, кладя руку на ближайшее колесо. – И эта сила сделала человечество свободным! Взгляните, Пит, какой длинный путь прошли мы, люди.

Где-то триста тысяч лет назад на ветвях тропических деревьев прятались жалкие обезьяны. Они даже не осмеливались спуститься на землю, потому что земля принадлежала страшным, свирепым хищникам.

А вот начинается ледниковый период. Вьюги гуляют по всему северному полушарию. Тропический лес замерзает. Мамонты гибнут, и ветер громоздит над ними белые снежные надгробия… А человек? Вот он ищет убежища в пещере. Но эту пещеру облюбовал для себя кровожадный медведь. Медведь разинул пасть и идет на человека, встав на задние лапы и собираясь сожрать нашего предка. Тот в страхе хватает в руки камень. Завязывается бой, и медведь с раскроенной головой падает под ноги человека. Медвежья пещера становится первым домом человека, медвежья шкура – одеждой, медвежье мясо – едой. Бывшее доброе создание, когда-то питавшееся плодами деревьев, теперь хищным зверем бродит по заснеженным лесам в поисках кровавой добычи. В его руках каменный топор: человек намерен завоевать весь мир.

И долго, долго тянулась эта борьба. Сколько мучений, сколько труда, слез и крови! Боролись с холодом и жарой, с голодом и болезнями, со всяческими зверями. Стали бороться и друг с другом, пожирали один другого и завоевывали мир. И, силясь сохранить завоеванное, обрекали друг друга на неволю, придумали рабство, крепостничество, батрачество. Но от отца к сыну переходила сказка о том, что наступит время, когда прекратятся все мучения, перестанут литься слезы и кровь, природа подчинится человеку и настанет «рай» благополучия, братства, согласия… И вот он, этот рай, пришел. Пришел не благодаря мечтаниям пророков и мессий, но благодаря этим машинам! – и она ударила своей красивой ручкой по блестящей поверхности маховика.

– Видите, вот она, сила человечества, собранная из всех прошлых тысячелетий. В основе ее лежит топор пещерного человека; в ней – страдания рабов, крепостных и пролетариев, в ней мысли миллионов голов! Это наследие прошлого. Пока стоят эти машины, готовые в любую минуту начать работать по приказу нашего разума, природа есть и будет нашей покорной слугой!

Я слушал Глэдис в восхищении. Какое замечательное соединение ума, силы и красоты!

– Я понимаю! – вскричал я. – Вместо разделения на классы и принуждения одного класса к работе, человечество заменило этими железными рабами батраков, и все стали властелинами мира.

– Теперь осуществилась та демократия, о которой так много говорили в ваше время, – добавила Глэдис.

С глубоким уважением смотрел я сейчас на этих железных великанов: они казались мне богами, творцами жизни.