Текст книги "Цветаева без глянца"

Автор книги: Павел Фокин

И это так невинно, что ни один – клянусь! – ничего не помнит [9; 160–161].

Марина Ивановна Цветаева. Из письма К. Б. Родзевичу. Прага, 24 октября 1923 г.:

Пришел он ко мне впервые непосредственно от той, оторвавшись от нее, случайно встретив меня в гостях, ушел он от меня – непосредственно к ней, оторвавшись от меня, случайно встретив ее на улице.

Потом – его письмо и исповедь – и мое прощение (мой промах!). И после этой склейки (трещины!) – рассказ того: «Вы знаете, почему он к Вам вернулся? П. ч. он в то утро свез ее в больницу, а вечером был у Вас». Мотивировка: «не могу без женщины».

Та умерла одна, томясь по нем, зовя его, завещав ему всё, что у нее оставалось: свои чудные черные волосы.

* * *

Когда, долго спустя, уже давно расставшись, я однажды спросила его: «Но почему же Вы ни разу, ни разу не пошли?» он ответил: – «Раз зашел, она спала, такая тонкая, тонкая куриная шея, – все жилы наружу – я не мог»… И вздохнул.

Рассталась я с ним не из-за себя, а из-за нее, из-за ее одинокого смертного часа, из-за косы, которую он взял как дикарь – трофей, из-за глаз ее, которых я ему не могла простить. <…>

* * *

Человек говорит мне то, что мог бы скрыть (его добрая воля!),человек из жалости(так он говорил) дает нежность, – мне ли судить?! И, наконец, разве эта фактическая измена – не мелочь, и не мелочность ли будет с моей стороны из-за этого – отталкивать? Не будет ли это перенесением отношения исключительно в лежачую плоскость близости – с высот дружбы? Но– ты не пошел к женщине в ее смертный час, ты, два года бывший с ней и – по своему – любивший ее, ничего не увидел, кроме «куриной шеи» – этого я не поняла и, посему, простить не смогла.

И еще: ты скрыл от меня ее существование, заставил меня почти что грабить мертвую – меня, так страдающую от чужой боли, так содрогающуюся от нее! Меньше всего меня уязвило то, что он пришел ко мне «п. ч. нельзя же без женщины». – «На это дело – есть лучше!» Это всё что я ему потом… промолчала. <…>

* * *

Да, еще одна подробность: я о ней за всю встречу ничего не слыхала, только изредка, когда я, смеясь, спрашивала: «Чья же я преемница?» он с милейшей из усмешек отвечал:

– «Ни предшественниц, ни преемниц. Всё, что не Вы – рвань», – а несколько строк, которые я ему как-то написала, он переписал, чтобы всегда носить при себе, боясь истрепать моюзаписку. Сейчас они, очевидно, покоятся в одном ящике с волосами – тоже трофей, ибо, по изречению Наполеона: «La plus belle fille ne peut donner que ce qu’elle a» [55]55
  «Самая красивая девушка может дать только то, что имеет» (фр.).


[Закрыть].

Я – соседством не оскорблена, или, если оскорблена – за ту,а той, будем надеяться, Бог уже отверз иные уши и иные глаза [14; 83, 87–89].

1920. Евгений Ланн

Марина Ивановна Цветаева. Из записных тетрадей 1920 г.:

Кусочек письма:

Дружочек! – Только что расстались с Вами, на щеке всё еще чувство Вашей куртки. – Хочу быть с Вами и должна быть с Вами, – я сейчас обокрадена – Вы бы лежали и спали, я бы сидела и смотрела, я люблю Вас больше себя, мне совсем не нужно (до страсти нужно!) всё время говорить с Вами, я безумно боюсь Вашей усталости, – о, Ваше личико нежное, изломанные брови, кусочек уха под волосами, впадина щеки! – Пишу и уже чувствую теплую черноту Ваших волос под губами, на всем лице! – Я бы просто сидела рядом, Вы бы спали. – Ваши кверху заломленные руки! – Но Вы бы не заламывали рук, я бы упорно загоняла бы их под плэд. – Знаете, как я сижу? – Правая рука за Вашей спиной, левая у Вас под головой, тихонько и бережно соединяю обе. – Чувствую боком милый остов Вашего тела, такого пронзительного сквозь толщу всех плэдов и шуб! – Когда Вы, в первый раз после меня, ляжете ночью, почувствуйте, пожалуйста, меня возле себя, – я забыла, что лоб мой – на Вашем.

Обожаю Ваш лоб.

Вынула сейчас Вашу цепочку и поцеловала, – мне еще никто никогда не дарил цепочки – и как хорошо, что внутри, не на показ, так близко от души! Вспомните меня – живую! – как я сидела возле Вас (и еще буду сидеть!) – обняв – и не обняв – слушая – любуясь – отстраняясь, чтобы лучше любоваться – вспомните меня!

* * *

Завтра мы встретимся в Тео, увижу Вас в шубе: острая морда в воротнике, белые перчатки.

Потом увижу Вас вечером у Жозефа – Парижского мальчика – с двукрылыми волосами, с победоносным взлетом лба, в лиловой куртке.

Потом увижу Вас в театре: хочу в ложе, чтобы сидеть близко, – и, клянусь Богом, что это не пристрастье к шкуре (которой у Вас нет и к<отор>ую люблю нежнейше!) – а страсть к Душе.

Пишу Вашим пером. – Серебряное и летит. – Как я буду жить без Вас?!

* * *

(Конец ноября 1920 г.)

* * *

28-го русского ноября 1920 г.

– После вечера у Гольдов. —

То, что я чувствую сейчас – Жизнь, т. е. – живая боль. И то, что я чувствовала два часа назад, на Арбате, когда Вы – так неожиданно для меня, что я сразу не поняла! – сказали:

– «А знаете, куда мы поедем после Москвы?»

И описание Гренобля – нежный воздух Дофинэ недалеко от Ниццы – монастырская библиотека давно мечтал… Гренобль, где даже тень моя не проляжет!

– Дружочек, это было невеликодушно! – Лежачего – а кто так кротко лежит, как я?! – не бьют. – Понимали ли Вы, что делали, или нет? —

Рядом с Вами идет живой человек, уничтоженный в Вас – женщина (второе место, но участвует!) – и Вы в спокойном повествовательном тоне вводите ее в свою будущую жизнь – о, какую стойкую и крепкую! – где ей нет места, – где даже тень ее не проляжет!

А если не нарочно (убеждена, что нечаянно, – тем хуже!) – это дурной поступок, – ибо я и это приму.

Вы для меня растравление каждого часа, у меня минуты спокойной нет. Вот сегодня радовалась валенкам, – но – глупо! – раз Вы им не радуетесь.

– Хороша укротительница?! —

Аля про Ланна: (Записано 23-го русск<ого> янв<аря> 1921 г.)

У М<арины> был знакомый – Е. Л. Ланн: высокий, худой, военные гетры и панталоны полковника. Орлиный нос – орлиный подбородок, длинная тонкая шея, бешеные волосы, откинутые со лба, громовой голос, когда читает стихи. Вместо Бог с Вами говорил: Аполлон с Вами! – и говорил капризным(подчеркните!) голосом. Это колкое слово очень к нему подходит. Не обращал внимания и не сердился на наш быт, сидел на высоком кожаном диване, откидывая волосы и закидывая руки. Стянутая походка, узкая, стянутая узким женским ремешком, талия, лиловая куртка и любование маминым лиловым бархатным кисетом из под махорки. (В детстве они с братом лиловый цвет называли пурпур.)

Судорожно-спокойный и доводящий до исступления своей спокойностыо. Голос, когда не читает стихи, разбитый – и этим разбивающий.

Обращение с Мариной – под оболочкой. Старается говорить мягко, под голосом – молния.

Стихи человека, к<отор>ый на отвесной скале – и – сейчас!!!– упадет. Вид мученика, к<отор>ый с дерзостью принимает свои мучения. Нет ни минуты успокоения: вечные стрелы и вечные иглы. – Съел всё дерево познания добра и зла. – Каменный, к<отор>ый будет испытывать до смерти, хоть бы человек корчился в пене. – Мученик – и мучитель. – Больной орел.

В быту он не был бы ни отцом, ни мужем, – только сыном. На суду Божьем будет капризен, будет стоять на подобающем ему – по его мнению – месте и не будет раскаиваться.

– Никогда не будет женщиной, – хотя и не мужчина.

Он-оно.

* * *

В жизни был беспомощен и на всё махал руками. Церковь Вознесенья называл Никитским Собором, когда ел Маринины лепешки и Марина начинала разговор, вопил:

– «Нет, нет, я уж дорвался до этого!»

– Ничего не вспоминал, как будто у него никакого прошлого, кроме сегодняшнего дня, не было. Жена – по моему впечатлению – смертная.

По вечерам пил черный (Маринин) кофе, по утрам – собачий. В любви к Марине тоже был – оно. К нему шел бы плащ и дождь. Таинственность прихода.

Из породы – Гостей Оттуда, оставляющих только след плаща.

* * *

Я – к Ланну:

Ваша главная забота – не здесь – никогда. Отсюда – неуловимость. Наступаю на тень, – человек уже далёко.

Даже не наступаю на тень.

1920. «Большевик» (Борис Бессарабов)

Марина Ивановна Цветаева. Из письма Е. Ланну. Москва, 19 января 1921 г.:

 
От Ильменя – до вод Каспийских —
Плеча рванулись в ширь.
Бьет по щекам твоим – российский
Румянец-богатырь.
Дремучие – по всей по крепкой
Башке – встают леса.
А руки – лес разносят в щепки,
Лишь за топор взялся!
Два зарева: глаза и щеки.
– Эх, уж и кровь добра! —
Глядите-кось, как руки в боки,
Встал посреди двора!
Весь мир бы разгромил – да проймы
Жмут – не дают дыхнуть!
Широкой доброте разбойной
– Смеясь – вверяю грудь!
И земли чуждые пытая,
– Ну, какова мол новь? —
Смеюсь, – все ты же, Русь святая,
Малиновая кровь!
 

18 русск<ого> января 1921 г.

* * *

18 л<ет>. – Коммунист. – Без сапог. – Ненавидит евреев. – В последнюю минуту, когда белые подступали к Воронежу, записался в партию. – Недавно с Крымского фронта. – Отпускал офицеров по глазам. – Сейчас живет в душной – полупоповской полуинтеллигентской к<онтр>р<еволюционной> семье (семействе!) – рубит дрова, таскает воду, передвигает 50-типудовые несгораемые шкафы, по воскресеньям чистит Авгиевы конюшни (это он называет «воскресником»), с утра до вечера выслушивает громы и змеиный шип на сов<етскую> власть – слушает, опустив глаза (чудесные! 3-летнего мальчика, к<отор>ый еще не совсем проснулся!), – исполнив работу по своей «коммуне» (всё – его терминология!), идет делать то же самое к кн<язьям> Шаховским, – выслушивает то же, – к Скрябиным – где не выслушивает, но ежедневно распиливает и колет дрова на четыре печки и плиту! – (наконец, поставили!) – к Зайцевым и т. д. – до поздней ночи, не считая хлопот по выручению из трудных положений – знакомых и знакомых знакомых.

Слывет дураком. Наружность: богатырская. Малиновый – во всю щеку – румянец, вихрь неистовый – вся кровь завилась! – волос, большие блестящие как бусы черные глаза, прэлэстный невинный маленький рот, нос прямой, лоб очень белый и высокий. Косая сажень в плечах, – пара – донельзя! – моей Царь-Девице.

Необычайная – чисто 18-тилетняя – серьезность всего существа. – Книги читает по пяти раз, доискиваясь в них СМЫСЛА, о котором легкомысленно забыл автор, чтитискусство, за стих Тютчева в огонь и в воду пойдет, – любимое– для души – чтение: сказки и былины. Обожает елку, службы, ярмарки, радуется, что еще есть на Руси «хорошие попы, стойкие» (сам в Бога не верит!).

Себя искренно и огорченно считает скверным, мучится каждой чужой обидой, неустанно себя испытывает, – все слишком легко! – нужно труднее – трудностей нет, берет на себя все грехи сов<етской> власти, каждую смерть, каждую гибель, каждую неудачу совершенно чужого человека! – помогает каждомус улицы – вещей никаких! – всё роздал и всё рассорил! – ходит в холщовой рубахе с оторванным воротом – из всех вещей любит только свою шинель, – в ней и спит, на ногах гетры и полотняные туфли без подошв – «так скоро хожу, что не замечаю!» – с благоговением произносит слово «товарищ» – а главное – детская беспомощная тоскливая исступленная любовь к только что умершей матери.

* * *

Наша встреча. – Мы с Т. Ф. у одних ее друзей. Входит высокий красноармеец. Малиновый пожар румянца. Представляется – и – в упор: «Я читал Ваши стихи о Москве. Я Вас сразу полюбил за них. Я давно хотел Вас видеть. Но мне здесь сказали, что Вы мне и руки не подадите». – ? – «П. ч. я – коммунист».

– «О, я воспитанный человек! Кроме того (невинно!) – коммунист – ведь тоже человек?» – Пауза. – «А о каких стихах о Москве Вы говорите?» – «О тех, что в Весеннем Салоне Поэтов [56]56
  Сборник «Весенний салон поэтов» вышел в Москве в 1918 г.


[Закрыть]». – Я: – «А-а»… (Помните?) – Пауза. – Он: – «Как мне Вас звать? Здесь Вас все зовут Марина». – Кто-то: – «Когда с человеком мало знакомы, его зовут по имени и отчеству».

Я: – «Зовите, как Вам удобнее – приятнее». – Он: – «Марина – это такое хорошее имя – настоящее – не надо отчества!»

Пошел меня провожать. Расстались – Ланн, похвалите, – у моего дома. На следующий день у Скрябиных читала ему Царь-Девицу. Слушал, развалясь у печки, как медведь. Провожал. – «Мне жалко Царевича, – зачем он все спал?» – «А мачеху?» – «Нет, мачеха дурная женщина».

У подъезда – Ланн, хвалите – расстались.

На следующий день (3-я встреча – все на людях!) – кончала ему у меня Царь-Девицу. Слушал, по выражению Али, как 3-летний мальчик, к<отор>ый верит, п. ч. няня сама видала! – На этот раз – Ланн, не хвалите! – тоже расстались у подъезда, – только часов в восемь утра.

Ночь шла так: чтение – разговор о Царь-Девице – разговор о нем – долгий. Моя бесконечная осторожность, чтобы не задеть, не обидеть, – полное умолчание о горестях этих годов – его ужас перед моей квартирой – мое веселье в ответ – его желание рубить – мой отказ в ответ – предложение устроить в Крым – мой восторг в ответ.

Его рассказ о крымском походе – как отпускал офицеров (ничего не зная обо мне! о С<ереж>е!) – как защищал женщин – бесхитростный, смущенный и восторженный рассказ! – лучший друг – погиб на белом фронте. – Часа в два, усталая от непрерывного захлебывания, ложусь. – Через 5 мин<ут> сплю. Раскрываю глаза. – Темно. – Кто-то, чуть дотрагиваясь, трясет за плечо:

«М. И.! Я пойду». – «Борис!» – «Спите, спите!» Я, спросонья: – «Борис, у Вас есть невеста?» – «Была, но потеряна по моей вине». – Рассказ. – Балерина, хорошенькая, «очень женственная – очень образованная, – очень глубокая… и такая – знаете – широ-окая!»

Слушаю и в темноте кусаю себе губы. – Знаю наперед. – И, конечно, знаю верно: у балерины, кроме мужа, еще муж, и еще (все это – почтительным и чуть ли не благоговейным тоном) – но Б<орис> ей нужен, п. ч. он ее не мучит. Служит ей два года (с 16-ти – по 18 лет!) в итоге видит, что ей нужны только его ну? – ну – некоторые материальные услуги… – Расстаются.

Потом – хождение по мукам: мальчик стал красавцем и коммунистом, – поищите такого любовника! И вот – в вагоне – на фронте – здесь на службе – все то же самое: только целоваться! А в это время умирает мать. —

Ланн! – Я слушала, и у меня сердце бешенствовало в груди от восторга и умиления. А он, не замечая, не понимая, вцепившись железными руками в железные кудри – тихо и глухо: – «Но я гордый, Мариночка, я никого не любил».

Курим. – Стесняется курить чужое. – «О, погодите, когда мне вышлют из Воронежа шубу…» – «Вы мне подарите сотню папирос 3-го сорта». – «Вам – 3-го сорта?!» – Глаза, вопреки на полнейшую темноту загораются так, что мне – в самом мозгу – светло. —

«Мне же все равно, кроме того – Вы же сейчас у меня курите 3-й – здесь всё 3-го – кроме меня самой!»

* * *

Часа четыре, пятый. – Кажется, опять сплю. – Робкий голос: – «М. И., у Вас такие приятные волосы, – легкие!» – «Да?» – Пауза – и – смех! – Но какой!!! —

– «Ради Бога, тише, Алю разбудите! – Что Вы так смеетесь?» – «Я дурак!» – «Нет! Вы – чудесный человек! Но – все-таки?» – «Не могу сказать, М. И., слишком глупо!» – Я, невинно: – «Я знаю. Вам наверное хочется есть и Вы стесняетесь. Ради Бога вот спички – там на столе хлеб, соль на полу у печки, – есть картофель». И – уже увлекаясь: – «Ради Бога!» Он, серьезно: – «Это не то!» Я, молниеносно: – «А! Тогда знаю! Только это безнадежно, – у нас все замерзло. Вам придется прогуляться, – я не виновата, – советская Москва, дружочек!»

Он: – «Мне идти?» – Я: «Если Вам нужно». Он: – «Мне не нужно, может быть Вам нужно?» – Я, оскорбленно: – «Мне никогда не нужно».

Он: – «Что?» – Я: – «Мне ничего не нужно – ни от кого – никогда».

– Пауза. – Он: – «М. И., Вы меня простите, но я не совсем понял». – «Я совсем не поняла». – «Вы это о чем?» – «Я о том, что Вам что-то нужно – ну что-то – ну, в одно местечко пойти – и что Вы не знаете, где это – и смеетесь!» – Он, серьезно: – «Нет, М. И., мне этого не нужно, я не потому смеялся». – «А почему?» – «Сказать?» – «Немедленно!» – «Ну – словом – (опять хохот) – я дурак – но мне вдруг ужжжасно захотелось Вас погладить по голове». Я, серьезно: – «Это совсем не глупо, это очень естественно, гладьте, пожалуйста».

Ланн! – Если бы медведь гладил стрекозу – не было бы нежнее. – Лежу, не двигаясь. —

Гладит долго. Наконец – я: – «А теперь против шерсти – снизу вверх – нет, с затылка – обожаю!» – «Так?» – «Нет, немножко ниже – так – чудесно!» – Говорим, почти громко. Он гладит, я говорю ему о своем отношении – делении мира на два класса-брюха – и духа.

Говорю долго, ибо гладит – долго.

* * *

Часов пять, шестой.

Я: – «Борис, Вы, наверное, замерзли, если хотите – сядьте ко мне». – «Вам будет неудобно». – «Нет, нет, мне жалко Вас, садитесь. Только сначала возьмите себе картошки». – «М. И., я совсем не хочу есть». – «Так идите». – «М. И., мне очень хочется сесть рядом с Вами, Вы такая славная, хорошая, но я боюсь, что я Вас стесню». – «Ничуть». – Садится на краюшек. Я – галантно – отодвигаюсь, врастаю в стену. – Молчание. —

– «М. И., у Вас такие ясные глаза – как хрусталь – и такие веселые! Мне очень нравится Ваша внешность».

Я, ребячливо: – «А теперь пойте мне колыбельную песнь» – и – заглатывая уголек: – «Знаете, какую? – Вечер был – сверкали звезды – на дворемороз трещал… Знаете? – Из детской хрестоматии…» (О, Ланн, Ланн!)

– «Я не знаю.» – «Ну, другую, ну хоть Интернационал, – только с другими словами – или – знаете, Борис, поцелуйте меня в глаз! – В этот!» – Тянусь. – Он, радостно и громко: – «Можно?!» – Целует, как пьет, – очень нежно. – «Теперь в другой!» – Целует. – «Теперь в третий!» – Смеется. – Смеюсь.

Так, постепенно, как помните, в балладе Goethe «Der Fischer»: «Halb zog sie ihn, halb sank er hin…» [57]57
  Гёте «Рыбак»: «К нему она, он к ней бежит…//И след навек пропал» (пер. В. А. Жуковского).


[Закрыть]Целует легко-легко, сжимает так, что кости трещат. Я: – «Борис! Это меня ни к чему не обязывает?» – «Что?» – «То, что Вы меня целуете?» – «М. И.! Что Вы!!! – А меня?!» – «То есть?» – «М. И., Вы не похожи на других женщин!»

Я, невинно: «Да?» – «М. И., я ведь всего этого не люблю».

Я, в пафосе: – «Борис! А я – ненавижу!» – «Это совсем не то, – так грустно потом». – Пауза. —

– «Борис! Если бы Вам было 10 лет…» – «Ну?» – «Я бы Вам сказала: Борис, Вам неудобно и наверное завидно, что я лежу. – Но Вам —16 лет?» – Он: – «Уже 18 л<ет>!» – «Да, 18! Ну так вот», – «Вы это к чему?» – «Не понимаете?» – Он, в ответ: «М. И.! Я настоящий дурак!» – Я: – «Так я скажу: если бы Вы были мальчик – ребенок – я бы просто-напросто взяла Вас к себе – под крыло – и мы бы лежали и веселились – невинно!» – «М. И., поверьте, я так этого хочу!»

– «Но Вы – взрослый». – «М. И.! Я только ростом такой большой, даю Вам честное слово партийного» —

– «Верю, – но – поймите, Борис, Вы мне милы и дороги, мне бы не хотелось терять Вас, а кто знает, я почти наверное знаю, что гораздо меньше буду Вас – что Вы гораздо меньше будете мне близки – потом. И еще, Борис, – мне надо ехать, все это так сложно…»

Он, – внезапно, как совсем взрослый человек – из глубины: – «М. И., я очень собранный».

<…> Протягиваю руки.

* * *

Ланн, если Вы меня немножко помните, радуйтесь за меня! – Уже который вечер – юноша стоек – кости хрустят – губы легки – веселимся, болтаем вздор, говорим о России – и все как надо: ему и мне.

Иногда я, уставая от нежности – «Борис! А может быть?» – «Нет, М. И.! – Мариночка! – Не надо! – Я так уважаю женщину, – и в частности Вас – Вы квалифицированная женщина – я Вас крепко-крепко полюбил – Вы мне напоминаете мою мамочку – а главное – Вы скоро едете, у Вас такая трудная жизнь – и я хочу, чтобы Вы меня хорошо помнили!»

22-го русск<ого> января 1921 г.

– По ночам переписываем с ним Царь-Девицу. Засыпаю-просыпаюсь – что-то изрекаю спросонья – вновь проваливаюсь в сон. Не дает мне быть собой, веселиться – отвлекаться – приходить в восторг. – «Мариночка! Я здесь, чтобы делать дело – у меня и так уж совесть неспокойна – все так медленно идет! – веселиться будете с другими!»

– Ланн! – 18 лет! – Я на 10 лет старше! – Наконец – взрослая – и другойсмотрит в глаза! —

Я знаю одно: что такменя никто – вот уже 10 лет! – не любил. – Не сравниваю – смешно! – поставьте рядом – рассмеетесь! – но то же чувство невинности – почти детства! – доверия – успокоения в чужой душе.

Меня, Ланн, очевидно могут любить только мальчики, безумно любившие мать и потерянные в мире, – это моя примета [8; 175–180].

Марина Ивановна Цветаева. Из записной книжки 1919–1920 гг.:

Письмо к Б<орису> Москва,

15-го русск<ого> февраля 1921 г., вторник.

– День отъезда —

Борюшка! – Сыночек мой!

Вы вернетесь! – Вы вернетесь потому что я не хочубез Вас, потому что скоро март – Весна – Москва– п. ч. я ни с кем другим не хочу ходить в Нескучный сад, – Вы, я и Аля – п. ч. в Н<ескучном> с<аду> есть аллея, откуда виден, как солнце, купол Храма Спасителя, п. ч. мне нужен Егорушка – и никто другой!

Б<орис> – Русский богатырь! – Да будет над Вами мое извечное московское благословение. Вы первый богатырь в моем странноприимном дому.

– Люблю Вас. —

Тридцать встреч – почти что тридцать ночей! Никогда не забуду их: вечеров, ночей, утр, – сонной яви и бессонных снов – всё сон! – мы с Вами встретились не 1-го русск<ого> янв<аря> 1921 г., а просто в 1-й день Руси, когда всебыли как Вы и как я!

Б<орис>, мы – порода, мы – неистребимы, есть еще такие: где-н<и>б<удь> в сибирской тайге второй Борис, где-н<и>б<удь> у Каспия широкого – вторая М<арина>.

И все иксы-игреки, Ицки и Лейбы – в пейсах или в островерхих шапках со звездами – не осилят нас, Русь: Б<ориса> – М<арину>!

Мое солнышко!

Целую Вашу руку, такую же как мою. Мне не страшно ни заноз ни мозолей, – я просто не замечаю их! – Лишь бы рука держала перо, лишь бы рука держала такую руку, как Ваша!

Чуть вечереет. – Скоро Вы. – Скоро отъезд.

Заработают колёса. Вы будете улыбаться. И я улыбнусь – в ответ. Я не буду плакать. Я привыкла к разлуке. – Всё мое – при мне! И вся я – при Вас! Дружочек, забудьте все наши нелепые выдумки, мои дурные сны, Ваш на них ответ.

Всё это – ересь. – Я не Вам верна, а себе, – это вернее. И верная себе, верна Вам, – ибо не Вы, не я, – Дух, Б<орис>! – Наш богатырский дых! Никогда не забуду: темный бульвар, мой рассказ о Егории – скамейка – спящая Аля – раскинутые крылья шубы. (Где-то она?! Спаси ее Бог, равно как ее хозяина!)

Спасибо Вам, сыночек, за – когда-то – кусок мыла, за – когда-то – кусок хлеба, за – всегда! – любовь! И за бумагу, Борюшка, и за тетрадочки, и за то, как их сшивали, и за то, как переписывали Ц<арь> Девицу, – и за то как будили и ««будили меня! Спасибо за скрипящие шаги у двери, за ежевечернее: Можно? – за мое радостное: Входите.

Я затоплена и растоплена Вашей лаской!

И за ночь с 17 ^гона 18 ^ефевраля – спасибо, ибо тогда прозвучали слова, к<отор>ые – я до Вас – слышала на земле лишь однажды.

Вы – как молотом – выбили из моего железного сердца – искры!

До свидания, крещеный волчек! Мой широкий православный крест над Вами и мое чернокнижное колдовство.

Помните меня! Когда тронется поезд – я буду улыбаться – знаюсебя! – и Вы будете улыбаться – знаюВас! – И вот: улыбка в улыбку – в последний раз – губы в губы!

И, соединяя все слова в одно: – Борис, спасибо! Марина [12; 255–257].