Текст книги "Цветаева без глянца"

Автор книги: Павел Фокин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

1920
<ННВ>
(Николай Вышеславцев)

Нина Яковлевна Серпинская(1893–1955), писательница:

Молчаливый, замкнутый, рассудочный и культурный, с непроницаемым выражением светлых зеленоватых глаз и подобранного тонкого рта, он не тратил «зря» время на болтовню во время общей еды или «чаёв» на очередных вечерах [49]49
  Цит. по: Фокин П. Е., Князева С. П.Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков. СПб.: Aмфора, 2007. – Т. 1. – С. 309.


[Закрыть].

Марина Ивановна Цветаева. Из записной книжки 1919–1920 гг.:

Задумчиво разглаживает голубое одеяло, лежащее в ногах дивана. Гляжу на его руку.

– «Н. Н.!» – чувствую ласковость – чуть-шутливую! – своего голоса – «чем так гладить одеяло, к<отор>ое ничего не чувствует, не лучше ли было бы погладить мои волосы?»

Смеется. – Смеюсь. – Рука все еще – движущейся белизной – на одеяле.

– «Вам не хочется?»

– «Нет, мне это было бы очень приятно, у Вас такие хорошие волосы, но я, читая Ваши стихи, читаю их двояко: как стихи – и как Вас!»

– «Ну – и?»

– «Мне запомнилась одна Ваша строчка:

 
На Ваши поцелуи – о живые! —
Я ничего не возражу – впервые…»
 

– «О, это когда было! – Это тогда было! – Теперь как раз наоборот! – Этого никогда и не было!» – и, спохватившись: – «Господи, что я говорю!»

– Смеемся. —

– «Н. Н., а я все-таки обижена, что Вы не хотите меня погладить. – Разве моя голова не лучше одеяла?»

– «У Вас очень хорошая голова, но когда я глажу одеяло, я по крайней мере уверен, что ему ненеприятно.»

– «Не возразит?» – Смеюсь. – Соскальзываю на пол – перед ним на колени – головой в колени. И вот – как сон – другого слова нет. Рука нежная нежная – как сквозь сон – и голова моя сонная – и каждый волос сонный. Только глубже зарываюсь лицом в колени.

– «Вам так неудобно?»

– «Мне чудесно.»

Гладит, гладит, точно убеждает мою голову, каждый волос. Шелковый шелест волос под рукой – или рука шелковая? – Нет, рука святая, люблю эту руку, моя рука…

И вдруг – пробуждение Фомы. – «А вдруг ему уже надоело гладить и продолжает так только – для приличия? – Нужно встать, самой кончить, – но – еще одну секундочку! – одну!» – и не встаю. А рука всё гладит. И ровный голос сверху:

– «А теперь я пойду.»

Встаю безропотно. Провожаю по темным комнатам. – «Ни за что не пойду провожать!» – Во мне уже упорство.

Провожаю сначала до парадного, потом до подъезда, иду рядом.

Пустота (страх его пустоты), сознание своей негодности и его осуждения, холод, неуютность. Провожаю до Соллогуба, он идет со мной обратно. Я что-то о М<илио>ти: – «Он уже забыл!» – «Напрасно Вы думаете, это будет ему служить воспоминанием на долгие годы!» Голос – не без лукавства. Что-то говорю о нем – и:

– «Когда я с Вами рядом… Впрочем, все равно: ведь Вы – издалека – издалека.»

– «А каким бы Вы хотели, чтобы я был?»

– «Никаким. – Тем же. – Этим мне Вы так и дороги… – Когда это кончится…»

– «Что?» – «Наше знакомство.» – «А скоро оно кончится?» – «Не знаю.»

Идем по переулку. – «Знаете, если меня кто-н<и>б<удь> так встретит сейчас – никто не подумает дурно. – Хожу по улицам и колдую.»

– «Почему Вы так думаете?»

– «П. ч. я сама сознаю свою невинность, – клянусь Богом! – вопреки всему, что я делаю!»

– «Вы правы.»

Прощаясь, кладет мне руку наголову, – м<ожет> б<ыть> я подставила лоб? – Прислоняюсь головой к его плечу, обеими руками обнимаю за талью – юнкерскую! – Долго так стоим.

– «А Вы кажется мне, под предлогом, что гладите – лоб открыли? Охо!»

Смеется. – Стоим еще. – Я с закрытыми глазами. Легко-легко касается губами лба.

И ровный-ровный четкий шаг по переулку [12:99–101].

* * *

<…>

4-го русского мая 1920а, понед<ельник>

НН! – Мое горе в том, что я, отвергая всё Ваше, не могу Вас презирать.

И еще мое горе в том, что я не всё Ваше отвергаю. И третье мое горе – что Вы + доблесть не получили в колыбель – sensibilite (этого слова нет по русски: чувствительность – глуповато, восприимчивость – обще и холодно).

Sensibilite – это способность быть пронзенным, уязвимость – за другого – души. – Вам ясно? —

И еще мое горе, что Вы, нежный руками – к рукам моим! – не нежны душою – к душе моей! Это было и у многих (вся моя встреча с З<авад>ским! – с егостороны!), но с тех я души не спрашивала.

Конечно – руками проще! Но я за руками всегда вижу душу, рвусь – через руки – к душе, – даже когда ее нет. – А у Вас она есть (для себя!) – и ласковость только рук – от Вас!!! – для меня оскорбление. Встреча с Вами для меня большое событие.Господи, когда я думаю о мирах, которые нас рознят, мне все равно – руки! – Не хочу – не льщусь – не надо! Только руки, – я за это себя никогда не продавала! Когда-то, в минуту ослепительного прозрения, я сказала о себе – маскируя глубину – усмешкой:

«Другие продаются за деньги, я – за душу.» С кожей и костями продаюсь – кому не продавалась! – и как всегда хотела быть послушной!

– Еще меня сбивает Ваше «приятно». – Ах, Господи, когда одному мучительноот несоответствия, а другому приятно от соответствия, – какие тут соответствия и несоответствия! – Исконная бездна мужского и женского! —

Милый друг, Вы бы могли сделать надо мной чудо, но Вы этого не захотели, Вам «приятно», что я такая. …Так гладят кошек или птиц…

Вы могли бы, ни разу не погладив меня по волосам («лишнее! – и так вижу!») и разочек – всей нежностью Вашей милой руки – погладив мою душу – сделать меня: ну чем хотите (ибо Вы хотите всегда только лучшего!) – героем, учеником, поэтом большого,заставить меня совсем не писать стихи – (?) – заставить убрать весь дом, как игрушечку, завести себе телескоп, снять все свои кольца, учиться по английски.

Всю свою жизнь – с 7 лет! – я хотела только одного: умереть за, сейчас, 27 бы попробовала «жить для»… Не для Вас – Господи! – Вам этого не нужно (потому не нужно и мне!) – а через Вас как-то, – словом Вы могли бы взять меня за руку и доставить прямо к Богу. – Вот. —

И блоковские «стишки» я бы Вам простила (о себе уж не говорю!), и Асину книгу, и Вашу Устинью проклятую, и огород – дружочек! – но Вы не захотели мне ничего объяснить, у Вас просто не было напряжения, воли к моему – ну, что ж, скажу! – спасению. П. ч. Павлик А<нтоколь>ский, который пишет:

 
– пора
Офицерам вставать за Петра —
 

и сам никуда не встает – такого союзника – в моем! – мне не надо. – Лучше уж такие враги, как Вы.

Вы сделали дурное дело со мной, дружочек.

Вы сказали: – «Не то, но впрочем можно и так». В первое я поверила и, поверив в первое, не поверила во второе. (П. ч. сказал НАСТОЯЩИЙ человек!)

Вы оказались слишком строгим для знакомого (какое Вам дело?) – и недостаточно – для человека так или иначе вошедшего в мою жизнь.

Да, я в Вашу комнату вошла, а Вы в мою жизнь. – В этом всё. – Я, легкомысленная, оказалась здесь тяжелее Вас, такого веского!

– Знаете, кем бы я бы хотела быть Вам? – Вестовым! Часовым! – Словом, на мальчишеские роли! —

– «Поди туда – не знаю куда,

Принеси то – не знаю что.»

И я бы шла бы и приносила. (– Господи, какая у меня сейчас к Вам нежность!) – Собакой бы еще сумела быть…

А придется мне – и это наверное будет, и мне грустно. Ну, словом: от призрака (героя какой-нибудь чужой или собственной книги) – от призрака – к подлецу (живому), от подлеца – к призраку…

– О! —

Слушайте внимательно, я говорю Вам, как перед смертью: – Мне мало писать стихи! Мне мало писать пьесы! Мне надо что-нибудь – кого-нибудь (ЛУЧШЕ – ЧТО-НИБУДЬ!) – любить – в каждый час дня и ночи, чтобы всё шло – в одно, чтобы я не успела очнуться, как – смерть.

Чтобы вся жизнь моя была одним днем + трудовым! – после которого спят – каменно.

Поймите меня: ведь всё это мое вечное стремление таскать воду по чужим этажам, помочь какому-н<и>б<удь> дураку тащить узел, не спать, не есть, перебороть (себя и трудность!) – это не просто: избыток играющих сил – клянусь! —

Но не моя вина, что все трудности мне слишком легки – все отречения! – что всё это опять – игра. Найдите мне тяжесть по мне.

И – чтобы – не тяжесть ради тяжести (как разгребание снега ради мускулов!), а чтобы это кому-н<и>б<удь> было нужно.

Распределите каждый час моей жизни, задавайте мне задачи, как сестры – Золушке:

«Отбери чечевицу от гороха…»

И только – ради Бога! – никаких фей на помощь! <…> [12; 119–121]

* * *

Прощаясь как-то, Вы сказали мне:

– «Подождите меня не любить!»

– «Подождите меня любить!» – вот что сказать Вам следовало. – Исполняю Вашу просьбу дважды.

* * *

А есть у меня чувство, что это отношение безвозвратно испорчено. – Посмотрим.

* * *

12 ч. ночи.

Давным-давно – 10 лет тому назад – я испытывала это чувство <…>.

Самое первое: ну, что я ему сделала?

И чувство такой беззащитности, такой покорности!

– Вот я, делай что хочешь, я буду всё делать, что ты хочешь, если скажешь: не дыши – не буду дышать, только не отталкивай, не отталкивай, не отталкивай, я ведь тебе ничего не сделала, прости меня, я земля под твоими ногами, топчи!

О, Боже мой, а говорят, что нет души! А что у меня сейчас болит? – Не зуб, не голова, не рука, не грудь, – нет, грудь, в груди, там, где дышешь, – дышу глубоко: не болит, но всё время болит, всё время ноет, нестерпимо! <…>

Секундами безнадежное решение: не видеться! Ни за что! – пусть соскучится! – ведь соскучится же! Пусть думает, что забыла!

И ледяной ужас: вдруг подумает, что забыла?! И потому – не придет?

– Ни за что не пойду, ни за что не пойду, ни за что не пойду, скажу себе: он уехал в Т., поверю – и не пойду, п. ч. глупо – раз он в Т-ве.

Но ведь я буду знать, что он не в Т-ве, я ведь не поверю, я буду знать…

И – главное – если бы мне сказали: через хо дней ты его увидишь. Но ведь я каждый, каждый, каждый вечер буду его ждать, и он каждый, каждый, каждый вечер будет не приходить, а что он и через 10 дней не придет – и через месяц – никогда?! Господи, когда я его 1 ¹/ ₂дня не вижу, мне кажется – подвиг! Ведь я все время отуманиваю себя: стихами Mme de Stael [50]50
  Мадам де Сталь – французская писательница XVIII века.


[Закрыть], людьми, все время сражаюсь, каждую минуту отстаиваю себя у необходимости в нем, для меня каждая минута – без него.

О, я знаю себя! Через полных два дня у меня будет такое чувство исполненного долга, такое сияющее чувство донесенной – непосильной! – ноши, я почувствую себя ТАКИМ ГЕРОЕМ, что – секунду тому назад и думать об этом не посмев! – вцеплюсь в любой предлог – и ринусь к нему, чистосердечно веря, что иду по делу.

Господи! Ведь я не преувеличиваю. Отбросим 4–5 часов, которые сплю, и подсчитаем минуты.

48 час. − 10 = 38 ч. 38 × 60 = 2280

38

60

–

2280 – Две тысячи двести восемьдесят минут, и каждая, как острие! Ведь это – ТАК.А для него – между рисованием, грядками, прогулками, и еще не знаю чем (м. б. любит кого-нибудь?) – для него это даже не два дня, а просто – ничего, ничего даже не заметит.

Так я еще мучалась 22 лет от Сони П<арнок>, но тогда другое: она отталкивала меня, окаменевала, ногами меня топтала, но – любила!

А этому я – глубоко и растерянно задумываюсь – просто НЕ НУЖНА. Ведь он про друзей говорит: – «Ежели бы они умерли, я бы их наверное скоро забыл…» А я разве для него – друг? – Так – «приятно».

Господи, каюсь до конца: с гордыней кончено, «приятно» – согласна, но одного не могу! Не могу! Не могу! – чувствовать себя меньше, чем стук в комнате. Этого не могу – и не гордыня встает – а последний остаток разума: «ничего не добьешься!» и – то, с чем умру – корректность. <…>

– Господи, что я ему сделала, что он меня так мучит?

А я-то думала, что уже никогда больше никого смогу любить! – Точно тогда, 17 лет, кудрявая после кори, – в первый раз!

– Стихи. – Но моих стихов он не любит, они ему не нужны, значит и мне не нужны, – что мне до того, что Бальмонт похвалит?!

<…>

– З.<авад>ский тоже меня не любил, но ему льстило мое внимание, и – кроме того! – я могла ему писать. Любил стихи. Кроме того, в III Студии я была в чести, это увеличивало для него мою ценность, – хоть именем моим мог похвастаться! (III Студия еще менее известна, чем я!)

А этот – [12; 122–125]

* * *

<…>

9-го русского мая 1920 г.

Так я только раз в жизни мучилась, – 10 лет назад! – 17-ти лет! Я совсем забыла, как это бывает. Как будто бы я лежу на дне колодца, с перешибленными ногами и руками, а наверху ходят люди, светит солнце [12; 130].

* * *

НН! А начали все-таки – Вы! (Друг дорогой, не виню!) – Вы первый сказали: – «Если бы я действительно был старым учителем, а Вы моим юным учеником, я бы сейчас возложил Вам руки на голову – благословил бы Вас – и пошел.» – Как же после этого не подставить головы – не поцеловать благословивших рук?

И – заметьте – я крепилась до следующего вечера!

* * *

Странно: все мистики любили – Ночь, пели – Ночь, молились – Ночи! – Новалис – Сведенборг – я мистиков плохо знаю, но ведь и масоны собирались ночью.

И не только мистики, – все, одаренные даром души! (О, моя Беттина!)

– И вот Вы, милый НН, мистик и существо – вопреки всему! – определенно одаренное даром души, (я бы сказала – духа!) – так просто решаете: ночь – для сна. И ничего не чувствуете в темноте. Если это в воспитательных целях, поверьте: ночь для меня – самое меньшее – целоваться!

Ночью – я чувствую – от меня просто идут лучи. И – по чести – разве я существо любовной страсти? Я, вообще, существо.

И «справиться» со мной можно было – знаете – как? – «М<арина>, подумайте глубже, почувствуйте глубже…»

– И всё. – [12; 139].

* * *

<…>

НН! В первый раз, когда Вы меня провожали, я в первый раз за всю мою жизнь остановилась не перед своим домом.

Всячески можно истолковать: 1) что мне до старого дома, раз есть новый дом (Вы), 2) просто не хочу домой 3) хочу домой, но не к себе (к Вам!) и т. д. А в итоге: ни своего дома, ни Вашего. <…>

* * *

НН хитер. Зная, что будет мучиться от меня, предпочел мучить – меня.

* * *

– Как это у него внутри, в груди? – Встречался, ждал, радовался, смеялся, провожал ночью по Поварской, гладил по голове – а потом сразу: заказ на декабристов – верниссаж – в промежутки – огород – какие-то старики – обеды и ужины…

Глядя на свои руки вспоминает ли он иногда, что я их целовала? <…>

* * *

16 го мая 1920 г. – Воскресение, – Троицын день

День нашего примирения, дружочек.

Жаль, что я в этот день не могу преподнести Вам – новую любовь! (Не готова еще.)

Мириться с Вами я не пойду, хотя книжка Ваша готова – переписана и надписана.

– «Милому ННВ. – с большой грустью – от чистого сердца – в чудесный Троицын день.»

Но у Вас сегодня – верниссаж, Вам не до Троицына дня и не до женских стихов.

Брат Володечки, Вы сейчас в роли доктора (дай Бог, чтобы не фельдшера!) – и сами этого не подозреваете.

Вы из породы «уважающих женщину», не смотрящих глубже – не подходящих ближе, чем нужно. С Вами мы наверное будем хорошо дружить, и, если Вы так умны, как надеюсь, мне с Вами не будет скучно [12; 155–156].

* * *

<…>

После встречи с НН. я как-то подавлена, открыв, что у меня живое сердце (для любви и для боли, – вот: «ноет!») я стала себя бояться, не доверять. – «Tu me feras encore bien mal quelque jour» [51]51
  «Ты причинишь мне еще большую боль когда-нибудь» (фр.).


[Закрыть]– стала меньше себя любить.

10 лет я была Фениксом – бессмысленно и блаженно сгорающим и воскресающим (сжигающим и воскрешающим!) – а теперь – сомнение – подозрительность какая-то:

«А ну-ка – не воскреснешь?»

* * *

Вчера у меня был НН. Третьяго дня я его просила в записочке передать мне с Алей книги <…>. Вчера утром он их принес.

Всего записывать не буду. Обрадовалась, но с ума не сошла. Он пришел вовремя. Сейчас я отвлечена Вячеславом, Худолеевым, – немножко пьесой, собой, а главным образом женщинами, загадкой женского.

Такие фразы: – «Это у Вас халат?» – «Нет, шаль.» – «Она немножко похожа на Вас.» – Шаль золотая с бирюзовым, (рыжее золото) – старинная – прекрасная. Если бы из худшей ткани могла бы быть безвкусной. И сейчас еще – цыганский просвет (как привкус.)

Похожа – да – на мою душу сияющую.

Увидев его, поняла, что все-таки – как-то так – по-своему – на копеечку! – любит, во всяком случае помнит. Не удивилась – обрадовалась – повеселела.

И сразу – всё забыв и миновав – о первичный дикарский инстинкт победителя! (я – не побежденная – уже победитель!) – спокойствие, уверенность, – «хочешь, люби, хочешь – нет», готовность к игре: из под угнетавшей его руки укротителя готовность тигра – к прыжку! Желание растравить немножко <…>, желание, чтобы поверил, что не нужен, страх, что поверит.

– «Словом, старайтесь не обижать, не отталкивать слишком. А то ведь – по чести? – зачем Вы мне? Веселиться у меня с Вами не выходит, для веселья у меня есть партнеры веселей…»

– «Для ума – умней», подсказывает он в растяжку – каменно.

И тут я не выдерживаю. Ибо как восторг во мне сильней смущения, так жалость во мне сильнее воспитания! – встаю: он такой высокий – и за это люблю! за то, что подымаю голову! – встаю, беру его обе руки, свожу – прижимаю к губам.

Потом сажусь на парту – он в кресло – держу его руку у щеки – что-то говорим. Я очень спокойна, чувство совершенно чистой совести.

– «Я еще раз Вас хочу попросить: не забывайте, что перед Вами живой человек. Видите: я протягиваю Вам руку на дружбу, я хочус Вами дружить, но только: не забывайте, что мне от всего больно.»

– «Я Вас не обижал.»

– «Кому лучше знать: тому кому больно или тому кому не больно? Вы м. б. не хотели…»

– «А я в свою очередь…»

– «Всё, что угодно.»

– «Вы просите меня считаться с тем, что я живой человек, а я прошу Вас считаться с обстановкой…»

Я, ebahié [52]52
  Изумленная (фр.).


[Закрыть]: – «Да разве я?!. Да я и так обхожу Вашу комнату на сто верст! – Да разве?!

– «На посторонний взгляд, Вы более, чем считались, но на взгляд более внимательный – угадывающий…»

– «Понимаю! Но позвольте мне Вам ответить…»

– «Лучше не отвечайте!»

– «Нет, не бойтесь, я отвечу очень хорошо. Играешь хорошо только собственные роли. Я не актриса. Видя Вас я не могу скрыть ни смущения, ни радости, т. е. преувеличенного равнодушия. Единственное, что я могу сделать, это продолжать обходить Вашу комнату на сто верст.»

– «Ну, предоставим всё это естественной последовательности. – Жизни.»

Потом копали книжки – его жадность – моя умиленная ирония (ему сразу 10 лет, мне – 70!), – успокоение его от меня за книгами, мое – от него

– А ведь быложе! Ныложе! – Куда ушло? – Была определенная боль в груди – не аллегорическая! – самая настоящая, могу даже указать место, не боль, когда ударишься (та острее и душевно переносней), а другая, бестелесная какая-то, т. е. в другом телеотзывающаяся , – не могу выразить лучше.

Когда зуб болит иногда нарочно бередишь нерв, но в конце концов вскачь к зубному врачу, – ведь не лелеешь боль! – Так и здесь. – Разве я играла?! Ведь я мучилась, места себе не находила, всё бы – чего бы не? – отдала, чтобы не любить, забыть. Значит было!!! – А теперь нет.

Начинается с головы, падает на сердце, завладевает всем существом – стихи, бессонные ночи, необходимость умереть! – и вдруг: человек в комнате, любит (предположим) – куда ж это всё уходит? Мне нужно так: если не нравлюсь, отталкиваюсь, если нравлюсь, несусь к человеку, если отталкивает – рвусь, если возвращается – недоумеваю [12; 175–175].

* * *

Москва, 31 го мая cm. cm. 1920 г.

НН!

Мне так – так много нужно сказать Вам, что надо бы сразу – сто рук!

Пишу Вам еще как не-чужому изо всех сил пытаюсь вырвать Вас у небытия (в себе), я не хочу кончать, не могу кончать, не могу расставаться!

У нас с Вами сейчас дурная полоса, это пройдет, это должно пройти, ибо если бы Вы были действ<итель-но> таким, каким Вы сейчас хотите, чтобы я Вас видела (и каким Вас – увы! – начинаю видеть!), я бы никогда к Вам не подошла.

Поймите! – Я еще пытаюсь говорить с Вами по человечески – по своему! – добром, я совсем Вам другое письмо писать хотела, я вернулась домой, захлебываясь от негодования – оскорбления – обиды, но с Вами нельзя так, не нужно так, я не хочу забывать Вас другого, к к<отор>ому у меня шла душа!

НН! Вы неправильно со мной поступили.

Нравится – разонравилась, нужна (по Вашему: приятна) – неприятна, это я понимаю, это в порядке вещей.

И если бы здесь так было – о Господи, мне ли бы это нужно было говорить два раза, – один хотя бы?!

Но ведь отношение здесь шло не на «нравится» и «не нравится» – мало ли кто мне нравился – и больше Вас! – а книжек я своих никому не давала, в Вас я увидела человека, а с этим своим человеческим я последние годы совсем не знала куда деваться! Помните начало встречи: Опавшие листья? – С этого началось, на этом – из самых недр, – до самых недр – человеческом – шло.

А как кончилось? – Не знаю – не понимаю – всё время спрашиваю себя: что я сделала? М. б. Вы переоценили важность для меня – Ваших рук, Вашего реального присутствия в комнате, (осади назад!) – эх, дружочек, не я ли всю жизнь свою напролет любила – взамен и страстнее существующих! – бывших – небывших – Сущих!

Пишу Вам в полной чистоте своего сердца Я правдива,это мой единственный смысл. А если это похоже на унижение – Боже мой! – я на целые семь небес выше унижения, я совсем не понимаю, что это такое. Мне так важен человек – душа – тайна этой души, что я ногами себя дам топтать, чтобы только понять – справиться!

Чувство воспитанности, – да, я ему следую, – здравый смысл, да, когда партия проиграна (раньше, чем партия проиграна), но я здесь честна и чиста, хочу и буду сражаться до конца, ибо ставка – моя собственная душа!

– И божественная трезвость, к<отор>ая больше, чем здравый смысл, – она-то и учит меня сейчас: не верь тому, что видишь, ибо день сейчас заслоняет Вечность, не слышь того, что слышишь, ибо слово сейчас заслоняет сущность.

Первое зрение во мне острее второго. Я увиделиВас прекрасным.

Поэтому, минуя «унижение» – и – оскорбления всё забывая, стараясь забыть, хочу только сказать Вам несколько слов об этой злополучной книжечке…

Стихи, написанные человеку. Под сеткой стихотворной формы – живая душа: мой смех, мой крик, мой вздох, то, что во сне снилось, то что сказать хотелось – и не сказалось, – неужели Вы не понимаете?! – живой человек – я. —

Как же мне всё это: улыбку, крик, вздох, протянутые руки – живое!!! – отдавать Вам, к<оторо>му это нужно только как стихи?!

– «Я к этой потере отношусь не лирически», а стихи-то все, дар-то весь: Вы – я – Вам – мое – Вас… Как же после этого, зачем же после этого мне Вам их давать? – Если только как рифм<ованные> строки – есть люди, к<отор>ым они более нужны, чем Вам, ибо не я же! – не моей породы поэты – Ваши любимые!

То же самое что: тебе отрубают палец, а другой стоит и смотрит, – зачем? Вы слишком уверены, что стихи – только стихи. Это не так, у меня не так, я, когда пишу, умереть готова! И долго спустя, перечитывая, сердце рвется.

Я пишу п. ч. не могу дать этого (души своей!) – иначе. – Вот. —

А давать их – только п. ч. обещала – что ж! – мертвая буква закона. Если бы Вы сказали: «Мне они дороги, п. ч. мне»…, – «дороги, п. ч. Ваши», «дороги п. ч. было»…, «дороги, п. ч. прошло», – или просто: дороги – о, Господи! – как сразу! как обеими руками!

– А так давать, – лучше бы они никогда написаны не были!

– Странный Вы человек! – Просить меня переписать Вам стихи Д<жалало>вой – привет моей беспутной души ее беспутной шкуре.

Зачем они Вам? – Форма? – Самая обыкновенная: ямб, кажется. Значит, сущность: я. – А то, что Вам написано, Вами вызвано, Вам отдано, – теряя это (даже не зная – что, ибо не читали) Вы не огорчены лирически, а просите у меня книжечку, чтобы дать мне возможность поступить хорошо. – Не нужно меня учить широким жестам, они все у меня в руке.

– Как мне бы хотелось, чтобы Вы меня поняли в этой истории со стихами – с Вами самим!

Как я хотела бы, чтобы Вы в какой-нибудь простой и ясный час Вашей жизни просто и ясно сказали мне, объяснили мне: в чем дело, почему отошли. – Так, чтобы я поняла! – поверила!

Я, доверчивая, достойна правды.

Устала. – Правда как волна бьюсь об скалу (не нелюбви, а непонимания!)

– И с грустью вижу, насколько я, легковесная, оказалась здесь тяжелее Вас.

МЦ.

– И на фронт уходите и не сказали. —

 
Так, выбившись из страстной колеи,
– Настанет день – скажу: «Не до любви!»
Но где же на календаре веков
Тот день, когда скажу: «Не до стихов!»
 

* * *

(Можно было бы – обратно!) <…>

* * *

Встреча с НН. в саду. Мой лепет про покойника (выдумала вчера, всю ночь хохотала одна – вслух – до утра – не могла спать!)

– НН, у меня есть к Вам маленькая просьба: у одной моей знакомой дамы умер муж, – и вот – ее выселяют с квартиры, не могли ли бы Вы взять его к себе – пока – потом, когда она найдет квартиру, она опять его возьмет…»

(Говорила, сдавливая, проваливая смех в горло, потому – робко – неуверенно – естественно, точно стесняясь.)

– «Т. е. кого – его?» (Пауза) – «Покойника?»

– «Да.»

– «Во первых я здесь сам живу без прописки, во вторых – куда же я его помещу?»

– «Я думала, – в проходной комнате.»

– «Т. е. там, где я развешиваю хлеб?»

– «Да. – Не надолго, на неделю, она наверное скоро найдет квартиру.»

– «Но он в неделю отравит мне весь воздух. Нет, не могу, отказываюсь.»

– «Я так и думала», (и, не унывая:) – «тогда у меня другая просьба: не могли ли бы Вы его нарисовать, так, по памяти?»

– «?»

– «П. ч. карточки нет, а сам он сейчас ужасно непохож. – Так… скомбинировать…» затем, побезумившись, изложила, в чем дело.

– «Я Вам отвечу через 3 дня, п. ч. меня посылают на Зап-Фронт…»

Слушаю, не сморгнув. Сердце рухает.

Говорила ему что-то о Будде, что читала вчера его жизнь, он что-то начал советовать, я: – «Впрочем, особенно я им заниматься не буду!»

Он: – «Конечно! Что Вам – Будда?!»

(Наглость.)

…«Вы мне отравили много прекрасных вещей: Природу – Будду – Марк Аврелия…»

Он, самодовольно: – «А Вы мне – ни одной. Даже Блока отравить не смогли…»

Я, падая с облаков:

– «Я – Блока?!! Да чем же, да как же… Да понимаете ли Вы, что Вы говорите?»

– «Своим ожесточенным восторгом…»

– «Я – кому-нибудь – что-нибудь – отравить?! О, знаете: Вы очень дурной человек!»

– «Я вам говорил, что Вы будете меня очень не любить.» Потом – со зла – говорю ему, что выстригла всю его книжку.

– «Жалко. Жалко, что не сдержали обещания – и самой книжки жалко.»

– «Я же только написанное,переплет остался, можно вклеить новые листочки.»

– «Нет, все-таки будет не то. И весь поступок нестройный: сначала написать, потом вырезать, потом заново написать, опять вырезать… Лирически мне не жаль!»

– «Но я то – сплошь лирика!»

(Вчера у Бальмонта узнала, что меня какие-то «исты» пропечатали на букву е под заголовком: интимисты.)

– «Книжечка была дана Вам с доверием…»

– «Вам больше было дано, Вам душа была дана – с доверием.»

– «Я не брал на себя никаких обязательств.»

– «Принимая подарок Вы тем самым обязываетесь беречь его…»

– Но иногда дарят то, что ни самому, ни другому не нужно…» (К чести его сказать: эту реплику он проглотил, – или – тогда уж – не к чести – остроумия не хватило! – Жаль – немножко наглости больше – не в счет, а я бы любовалась и быстротой выпада и точностью.) Потом, в комнате:

– «Вам очень скучно?» (Он, прямо глядя в глаза:) – «Нет, не очень.» Потом, по какому-то поводу:

– «Нет, я люблю живое и настоящее…» Я, уже искренне смеясь:

– «Господи! У меня сейчас на губах горит…»

– «Скажите, ежели на губах горит…»

(Он или комедьянт – или маньяк – или ничтожество.)

– «Что Вы, в конце концов, думаете обо мне…»

– «По правде сказать – никогда не думал, но еже ли бы подумал, Вы наверное услышали бы много приятного…»

– «Приятного? Я уж и так его сейчас слышу со всех сторон…»

– «Ну, услыхали бы еще от меня…»

Явление его приятельницы. Истерическое поведение, она кого-то не может дождаться, ждать здесь не хочет, уж лучше дома сидеть, книжку читать – голос рвется, как нитка – если придет, угостите редиской, редиска в миске, – реплики НН, уснащенные его обычными: «неприятно», «ежели», «огорчительно» – она потом вернется, дома книжку читать, редиска в миске, – остолбенев, боюсь двинуться – уходит. Через секунду – последним фортелем – «НН! Я уйду и не приду, что взад вперед ходить, лучше совсем не приходить.» – Меню обеда, количество порций, упоминание о другом НН – тоже художнике – тоже живущем здесь (даже у моего (хорош – мой!) НН. в комнате) – чувствую что уже схожу с ума – и этот НН тожене ест селедки. – НН: – «Давайте, я сейчас подумаю»… И я: – «А пока Вы думаете, я пойду. – До свидания.»

– Что? – [12; 190–195]

Марина Ивановна Цветаева. Из письма Е. Ланну. Москва, 6 декабря 1920 г.:

Дверь настежь: художник из Дворца (открывший после смерти Ирины серию моего дурного поведения – просто – за сходство с Борисом – как первое, чему я улыбнулась после всего того ужаса).

– «М. И. Я к Вам! Я по Вас соскучился. Можно?» (Когда-то видались три раза в день, теперь не видались с июня, хотя соседи.)

– «Очень рада! Садитесь. Кушать будете?»

– «Все, что дадите!»

Аля: «М.! Он тоже голоден, как смерть!» Я: «Чудесно! Два таких аппетита в доме, – мне больше не нужно! Аля, разжоги!»

И – пошло! – Топлю, колю, пилю, сидят, едят.

– «Аля, мойся!» – К 11-ти мы на улице. – Куда идти? Пошли к Антокольским (соседям, он – поэт и неплохой). Съели очень много черного хлеба и ушли. Оттуда на Арбатскую площадь, – уже 12 ч., оттуда к Скрябиным, оттуда – в 2 ч. по домам.

Сегодня он опять зайдет за мной: неутомимый ходок, как я, мне с ним весело – и абсолютно безразличен. Просто – для не сидения по вечерам в трущобе. – А о сходстве с Борисом – вот что: вьющаяся голова (хотя темная) – и посадка головы, – разлетающийся полушубок – нелепая грандиозность – химеричность – всех замыслов, – обожание нелепости, comme telle [53]53
  Как таковой (фр.).


[Закрыть]  – так мы, напр<имер>, в прошлом году всю дорогу из Замоскворечья к моему дому говорили о каком-то баране, сначала маленьком: бяша, бяша! потом он уже большой и нас везет (под луной – было полнолуние – и очень поздний час ночи) – потом он, везя, начинает на нас оглядываться и – скалиться! потом мы его усмиряем, – один бок жареный, едим – и т. д., и т. д., и т. д. – В итоге – возвращаясь каждый к себе домой: хочу лечь – баран, книгу беру – шерстит – баран! печку топлю, – пахнет паленым, – он же сгорбатился – и т. д.

Идем вчера, смеясь, – вспоминаем.

– «Да, но наш баран – все-таки не баран! И в этом наше оправдание», говорит он.

Крылатый баран! – поправляю я и – внезапно – «от нашего барана до Пегаса – один шаг!»

* * *

Простите за всю эту ересь – это для характеристики. Иду вчера и думаю. – «Я дура. Премированная дура. Баран-поддевка – веселье. При чем тут любовь? Зачем всегда это бесплатное приложение? – Моя галантность? – Нет, глупость. – Надо же понять, наконец, что не всякое желание другого – насущное, что есть – в этой области и – м. б. – больше, чем в других – Прихоть. А я, всегда принимающая малейшую причуду другого au grand sérieux [54]54
  Слишком серьезно (фр).


[Закрыть]– просто дура!»

– Но, дружочек, у меня есть одно оправдание: я невозвратна. Не потому, что я так решаю, а потому что что-то во мне не можетвторично, – другие глаза и голос и та естественная преграда, которая у меня никогда не падает – ибо ее нет! – при первом знакомстве, и неизбежно вырастает – во втором. – Точно, заплатив дань своему женскому естеству (формальному!) – я внимательно занимаюсь изучением того, кто передо мной.