Текст книги "Вертеп"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

– Недавно Эрлена прислала дочке телеграмму, – сказал Мазин.

– Вот как?

Алферов сморщился, потер виски и на этот раз без посторонней помощи открыл очередную бутылку.

– Вы удивлены?

– Да как сказать… С одной стороны, я-то знаю, что не убивал ее. Муж тоже оказался чистым. Значит, или несчастье, или подлость. Выходит, подлость. Дочку бросила да и меня между делом из подающих надежды молодых ученых в нелюдь перевела.

Алферов снова прилег.

– Прошу прошения, набираю форму. Но отвечать готов по-прежнему на любые вопросы. Валяйте, не смущайтесь. Хотя, если честно, не пойму, зачем я вам нужен, если эта стерва объявилась.

Мазин пояснил.

– Девочка хочет найти мать.

– Лучше бы спряталась от мамочки подальше.

– Ну, это ее право.

– Ладно. Вас наняли, вы отрабатываете. Это я могу понять, сам нанимаюсь. Ну а дальше? Я вам зачем? Ищите!

– Приходится искать с момента исчезновения. Вас подозревали в том, что вы с ней встретились и убили. Вы доказали, что не видели Эрлену. Важно установить, приезжала ли она действительно в Горный Ключ?

– Она, помнится, оттуда телеграфировала, чего ж еще?

– Текст не ее рукой написан.

Алферов хохотнул. У него это получалось как-то по-своему, не смех, а какой-то лишенный эмоций звук.

– Слава Богу, и не моей. Будьте добры, подайте еще бутылочку. Последнюю. И не обижайтесь. Труд ваш окупится.

Неуверенный, что труд окупится, Мазин встал и подал пиво.

– Ха! – выдохнул Алферов. – Повезло вам. Я ведь загадал – если возгордитесь, не поднесете пивка, не скажу. Я люблю людей, которые не стыдятся унизиться. Сатана в гордыне, а нищие духом блаженны. Поэтому выдам один штришок. Я о нем на суде умолчал, сами поймете, почему. Штришок не принципиальный. Все равно, что муфту на четверть оборота не докрутить, труба от этого в разнос не пойдет.

– Но вы докручиваете?

– До упора. Я же сказал. Я – класс-мастер. Я не на заказчика работаю, а на свою совесть. Так, чтобы ни капли не протекло. Понимаете?

– Это я понять могу.

– Тоже класс-мастер?

– Стараюсь.

– Точно. Вижу. Вы будете первый, кому я сейчас скажу то, чего и Анне Григорьевне не говорил. Там четверть оборотов погоды не делали, а вам, может, и пригодится. Как мастер мастеру – видел я Эрлену в Ключе.

Мазин сделал резкое движение, и стул возмущенно заскрипел.

– Спокойно! – предупредил Алферов. – Не суетись. Никаких сенсаций. Но в суде могли и раздуть, я же видел, как им мой скальп в музее внутренних дел под стекло выставить хотелось. Вот и счел возможным умолчать. Понимаете?

– Алферов, я не судья. Я для себя сделаю выводы. Сам.

– Дело мастера боится? Ладно, продолжаю. Я, конечно, пошел ее встречать.

– Знаю, поезд раньше пришел…

– Не перебивайте! Поезд по расписанию прибыл, это я раньше с цветочками пришел и занял позицию рядом с шестеркой на асфальте. Я знал, что она шестым вагоном едет. И представьте себе, дверь прямо над белой цифрой зависла. Я улыбаюсь прилично случаю, букет в левой, правой готов багаж принять и саму подхватить. Но вижу, среди нетерпеливых, что в тамбур заранее выскакивают, ее нет. Ладно, думаю, не хочет толкаться. И пошел вдоль окон глянуть, далеко ли она от выхода. А взгляд случайно по платформе скользнул, и на тебе! Чуть позади из восьмого вагона Эрлена выпрыгнула.

– Из восьмого?

– Точно, через вагон, но расстояние небольшое, потому что там из ближней к шестому двери народ выходил, и я не мог ошибиться. Да и одежда знакомая, плащ, косынка голубая в горошек, сумка чешская. Я рукой взмахнул – Эрлена!..

Алферов примолк, помолчал немного, потом пожал плечами.

– Вот не скажу, увидела она меня, услышала… не знаю. Она в мою сторону не смотрела, а сразу в толкучку нырнула и пошла с перрона. Быстро пошла, стройная такая, легко шла, как юная девушка.

Он приложился к бутылке и, с сожалением отметив, что осталась самая малость, прокомментировал:

– Интересно! Знаю же, что норма, больше не нужно, а кажется, еще бы выпил.

Но Мазина интересовало другое.

– Вы лучше про встречу…

– Про встречу? А не было встречи. Вот это, как на духу.

– Не было?

– Не было. Я сначала метнулся за ней, да вдруг осенило. В поезде, видно, знакомый ехал – на службе у них две путевки распределяли, – вот она и ускользает. Мне даже смешно стало. Ну, думаю, конспирация! Но, в общем, особых эмоций я не испытывал. И я ее санаторий знал, и она мой адрес. Так что опустил я букет из парадного положения в походное, цветами вниз, и пошел домой. До вечера ждал ее дома. На другой день… – Алферов прервался. – Короче, остальное вам от Анны Григорьевны известно. Дальше по сценарию…

– Спасибо. Зачем только ей такая игра понадобилась? Зачем было вагон называть, если она решила с вами не видеться? Получается, когда вы договаривались о поездке, Эрлена еще не собиралась с вами порвать? Выходит, это решение в поезде пришло? Почему?

– Избавьте! – вяло махнул рукой Алферов. – Вот от этого избавьте. Я объяснять ее поступки не собираюсь. Это ваша работа.

– Моя, – согласился Мазин и подумал: «А что, если тут нет никакой «лав стори», а нечто посерьезнее, попытка запутать след какого-то уголовного дела?»

Однако в этом случае Алферов ему помочь ничем не мог. Оставалось докрутить на четверть оборота любовную историю.

– Послушайте, Сергей Ильич, я понимаю, что вы давно уже утратили чувства к женщине, по вине которой столько горя хлебнули, но все-таки, извините мое любопытство…

– Да не извиняйтесь вы каждую минуту. Я же сказал, отвечаю на любые провокационные вопросы. Но по фактам. Домыслов не требуйте. Я от домыслов натерпелся с избытком.

– Это можно считать и фактом. Вы любили Эрлену?

Алферов снова поморщился и поднес пальцы к вискам.

– Ну зачем вам это? Если хотите, я на почве алкоголизма давно полный импотент, а для импотента нет и сантимента. Хороша шутка?

– Грустная. Значит, от провокационного вопроса уходите?

– Да ну вас, знаете куда? Ну, предположим, любил. Только это черт-те когда было! В детстве. Я ее в школе любил. Устраивает?

– В школе? Вы учились вместе?

– А вы не знали, что мы одноклассники? Я, Эрлена и Володька?

– Нет, об этом мне никто не говорил.

– И правильно делали. Не углубляйтесь в эту муть. Обычная затасканная схема. Девочка нравится мальчику, а ей нравится другой мальчик. Отношения старомодные. Тогда в школе еще предметам учились, а не сексу. «Ты была всего лишь одноклассница». Все остальное, кроме танцев, – ЧП. Короче, с Володькой она танцевала охотно, а со мной нет. И ничего удивительного. Был почти красавец. Не чета нынешнему. Видел я его недавно – козел общипанный, хуже чем я, когда я в форме. А тогда наоборот. Танцевал я отвратительно, танцы трудные были, требовали изящных движений, соответствующих музыке, не то что сейчас, а я эту гармонию никак уловить не мог. Медведь на ухо наступил. Так что нет ничего удивительного, что через некоторое время они поженились. Ну а я в науку в основном подался. Да и забыл Эрлену почти, если честно. Вдруг встретились неожиданно. Она в наш институт по делу, забыл по какому, зашла. Вот и столкнулись в коридоре… Теперь-то, понятно, и сам не рад, что встретил, а тогда обрадовался. От судьбы-то не уйдешь, особенно когда она в конфетной обертке. Шоколадка. Эрлена, помню, только с моря вернулась, в самом деле на шоколадку в красивой упаковке похожа была. Ну а когда намекнула, что в семье у них восторги позади…

– Былое вернулось?

– Не акцентируйте! Никаких страстей, чистая рутина. Школьную романтику давно изжевали, набила оскомину… Мне бы не хватать что плохо лежит. Но слаб человек. Эрлена к тому времени женскую зрелость обрела. Да и опыт чувствовался. Короче, вместо детских переживаний многообещающий товар лицом. Как говорится, и удовольствие, и продовольствие. А до импотенции мне еще далеко было. Вот и клюнул…

– Хотите сказать, что инициатива от Эрлены исходила?

Алферов уперся локтем в подушку.

– За Иосифа себя не выдаю, но, по-видимому, они чаще заводят. Это только говорится, что девушка доверилась негодяю. В моем случае негодяй доверился девушке. Она первый ход сработала. Неожиданно Володька звонит, хотя раньше ни разу. «Привет, старик. Сколько лет, сколько зим! Эрлена сказала, что тебя встретила. Я рад. Может, встретимся, посидим, повспоминаем. Наши все разбрелись по свету, хоть ты объявился». А между прочим, никакими мы друзьями в школе не были. И не из-за Эрлены, просто у него художественная натура, дружков полно, а я, в общем-то, непопулярный был. Некоммуникабельный. Я себя только в слесарном деле обрел, теперь всем нужен. А что плохого? Эйнштейн говорил, что хотел бы стать слесарем-водопроводчиком. Может, я и есть Эйнштейн, чья душа в мое проспиртованное тело переселилась? Ну ладно. Посидим, значит, посидим, я не возражал. «Где сидеть будем?» – «Можно в кабаке, да мне по образу жизни там слишком часто бывать приходится. Надоело. Вали лучше к нам. На домашний огонек!» Так и полетел мотылек на огонек, но в отличие от прекрасного Иосифа не убежал вовремя. Хотя и упрощать не стоит. Первая встреча, хорошо помню, вполне пристойно прошла. У меня еще мысли окончательной не было… Выпили, разболтались, показалось, что в самом деле друзья задушевные встретились. Потом в ресторан ходили вместе. Однажды собрались в ресторане посидеть, а Володька не смог, что-то задержало, помешало. Короче, пошли вдвоем. Там слово за слово. Она спрашивает: «А ведь я тебе нравилась, правда?» Я, подвыпив, уже с прицелом: «Ты мне и сейчас нравишься». – «Ну что ты! Я почти старуха». Кокетничала. Выглядела она отлично, даже не располнела совсем.

Алферов опустил голову на подушку.

– Зачем я рассказываю эту ерунду? Что, сами не знаете, как это бывает? Хватит, устал я.

– Меня все интересует. Характер, например, чтобы понять, на что человек способен.

– Характер бабский. А они на многое способны. Я это не сразу понял. Я вообще в людях плохо разбирался тогда. Больше через розовые очки смотрел. Даже когда она открытым текстом заговорила, не верилось. Мы же еще из поколения, которое порнофильмы не смотрело. Привыкли сначала в кошки-мышки поиграть. Вот и возникли какие-то двусмысленные отношения. Я запутался. С одной стороны, хотел ее все больше и больше, с другой – совесть держала. Ну, она развязала, конечно, распутала. Стали на хате встречаться.

– Где?

Алферов удивился.

– Все-то тебе, коту, знать хочется! Ну какая теперь разница… Давайте кончать эту муру. Я завелся, кажется, зря. Все это прошло давно, и я существую в другом измерении. Вот посмотрите, там на столе вырезка маленькая из газеты. Почитайте, и вам понятно станет, что пора нам сворачиваться.

Мазин взял небольшую бумагу. Часть текста была подчеркнута. Он прочитал:

«Человек, который не имеет жизненной перспективы, живет тихо. Живет, как будто умирает, – планов особых не строит, но и протянуть ноги тоже, конечно, не спешит. Сколько отпущено судьбой обреченному, столько и старается продержаться».

– Столько и стараемся продержаться, – процитировал хорошо знакомый текст Алферов. – Вот я сейчас посплю еще, передохну и на заработок, чтобы сохранить свое последнее право – жить тихо. Так что вы меня снова в эти страсти-мордасти не впутывайте. Лады? Что знал, сказал. Дальнейшее известно.

– Вот дальнейшее-то и неизвестно.

– Мне плевать. Привет семье. И оставьте меня в покое, ради Бога. Жива она, нет ли, свое она сделала, хребет мне сломала. Но я не мстительный. Идите. Бабки вас проводят. Небось под дверью слушают, хотя одна и глухая… Эй, сокровища души моей! Держите вахту? Спустите трап. Дружественный визит окончен.

Глава 6

Освоившись в полутемной, отгородившейся от дневного света шторами комнате, Мазин не заметил ни единого предмета, изготовленного в наши дни. Даже телевизор был полузабытой ранней марки. В противоположном от телевизора углу висела икона в серебряном окладе, под ней горела розовая лампадка.

Самой Виктории Карловне он дал бы семьдесят. Держалась она подчеркнуто прямо, одета была в строгое серое платье с тусклой брошью, седые волосы гладко зачесаны и собраны на затылке. Сидела она в жестком кресле на гнутых ножках, Мазина усадила напротив.

– Я знала, что вы до меня доберетесь, Игорь Николаевич.

Мазин отметил, что она сразу назвала его имя и отчество. Виктория Карловна, очевидно, принадлежала к тем пожилым людям, кому Бог даровал светлую голову и память на долгие годы, и это обнадеживало.

– Неудивительно. Вы ведь своего рода спонсор нашего поиска.

– Прошу вас, избегайте модных ненужных словечек. Хотя я и из немцев, но мы почти триста лет говорим по-русски, и я терпеть не могу, когда русский язык засоряют и уродуют.

– Значит, вы моя единомышленница. Я рад, что мы будем говорить на одном языке.

– Не сомневаюсь. Я думала о предстоящем разговоре. Вам, конечно, потребовалось время разобраться в этой шелухе.

– Простите.

– Я хочу сказать – вы уже убедились в том, что «бегство» Эрлены – сущая ерунда?

– Вы так думаете?

– Да, я так думаю.

– И не подозреваете Алферова?

– Его же признали невиновным.

– Не сразу.

– Правда не всегда очевидна сразу.

– Но теперь, по-вашему, доказана?

– Вполне.

– Были на суде?

– Зачем? – Старуха прикоснулась пальцем к виску. – У меня здесь свои соображения. Земное правосудие есть правосудие слепца. Истинно судит тот, – она оторвала палец от виска и подняла его вверх, – кто имеет право судить, а не те, кого назначили власти предержащие. Невиновный человек по воле слепцов почти три года страдал в заключении, – добавила Виктория Карловна и повела худыми плечами под теплой шалью.

Мазин перевел взгляд на икону.

– Вы православная?

– Мои родители были лютеране, но я не считаю себя связанной догмой. Идея Бога шире церкви. Никакая церковь не может ее постичь в одиночку. Я знаю несколько языков, это помогало мне не только зарабатывать на кусок хлеба, но и многое прочитать. Я не очень люблю самоуверенных священнослужителей. Бог слишком велик, чтобы доверить отдельным лицам посредничество между собой и смертными. Его суд высший.

– Мне пришлось всю жизнь прослужить правосудию земному, – произнес Игорь Николаевич, не желая вступать в теологический спор.

Против ожидания она не возразила.

– Это не так страшно, если человек честен. Честность тоже проявление высшей воли. Что такое совесть? Собственная весть. Единственная весть, которая тебе направлена. А откуда?

И Виктория Карловна замолчала, полагая, что вопрос в ответе не нуждается.

– Что же за весть подтолкнула вас обратиться ко мне? Ведь прошло столько лет.

Виктория Карловна поднесла ко рту платочек, который держала в руке, и тщательно вытерла тонкие губы, и без того казавшиеся очень сухими.

– Я не поняла, что представляет собой поздравительная телеграмма, она встревожила меня. Это недобрая весть, но она должна была прийти.

– Вы ожидали такого?

– Если вы о появлении Эрлены, то я не ожидала. Совсем не ожидала и не жду ее.

– Вы считаете, что Эрлены нет в живых? – спросил Мазин, надеясь на определенный ответ, и получил его.

– Да, – ответила Виктория Карловна.

– Кто же мог отправить Лиле телеграмму?

– Не знаю, но Лиля должна узнать правду о своей матери. Телеграмма, если хотите, сигнал, что час пришел.

– Именно теперь?

– Да.

– Не раньше?

– Раньше было рано. Она была слаба, мала, получила жестокий удар.

– Но правда может оказаться еще более жестокой.

– Вы догадались? Я так и думала. Может.

– Тогда не лучше ли ее избежать?

Мазин вспомнил страдальческое лицо Лили и мнение Марины о ее нездоровье.

– Нет, теперь она сильна духом.

– Мне она такой не показалась.

– Внешность обманчива.

– Марина Михайловна считает, что у нее и сейчас слабое здоровье.

– Она мачеха, – сказала старуха жестко, – видит поверхностно.

– Не только мачеха. Она родная сестра матери.

– Точнее, единокровная. Они с Эрленой от разных матерей. Мать Эрлены была моей сестрой, а Марина мне чужая. С ней и с ее супругом я не имею ничего общего.

– Почему?

– Я скажу позже. Сначала скажите, с чем вы пришли ко мне?

Мазин покачал головой.

– С немногим.

Виктория Карловна не огорчилась.

– Я так и думала. Хорошо, что вас не запутали глупой сказкой о ее побеге. А чего вы ждете от меня?

– Если узко, я хотел бы узнать, не сохранилось ли чего-либо, написанное рукой Эрлены. Это необходимо, чтобы определить подлинность последней телеграммы.

– Разве дома у них ничего не нашлось?

– Много лет прошло, а главное, муж был очень оскорблен и давным-давно уничтожил письма и все другое, что было.

Старуха усмехнулась.

– Предположим.

Сказано это было каким-то странным тоном, так что трудно было понять, согласна ли Виктория Карловна с утверждением, что Дергачев в состоянии ревности и ярости уничтожил бумаги, или она подразумевала нечто иное.

– Попробую поискать. Эрлена любила посылать открытки к праздникам, даже к Седьмому ноября, хотя я никогда этот день праздничным не считала. Но я рада каждому доброму слову и ничего не выбрасываю. Что-нибудь я для вас найду.

– Спасибо. Это реальная помощь.

– Вы уверены, что почерк нельзя подделать?

Мазин посмотрел на «старую даму», как он мысленно прозвал собеседницу, внимательно.

«Она не верит, что телеграмму отправила Эрлена».

– Попытаться сфальсифицировать можно, однако у меня есть очень опытный эксперт, он не ошибется.

– И вы надеетесь, этим все выяснится?

– Ну, если окажется, что почерк принадлежит Эрлене, предстоит еще разыскать вашу племянницу. Ведь ко мне Лиля за этим обратилась с вашего благословения, или наняла, если хотите. Я заинтересован честно заработать свое вознаграждение, – улыбнулся он.

Собеседница Мазина иронию не приняла. Спросила сухо:

– Какие еще возможны варианты экспертизы?

– Сомнения в подлинности, если образец не даст достаточно материала для сравнения. И, разумеется, полное несовпадение почерков.

– Что же может значить несовпадение?

– Скорее всего телеграмма – неумная шутка, злой розыгрыш. Для Лили это будет очень горько, но ситуацию несколько прояснит.

Виктория Карловна помолчала. Мазин видел, что ее интересует еще что-то.

– Вы хотите спросить о чем-то?

– Что вы будете делать, если почерк окажется сомнительным?

– Откровенно говоря, это худший вариант. Злую шутку может устроить каждая сволочь. Но подделать почерк возьмется и сможет далеко не каждый. Нужно иметь не только образец, но, главное, цель поважнее, чем пустой розыгрыш.

– Вы хотите сказать, что такое может сделать только близкий человек?

– Ну, я бы не стал утверждать категорично. Возможен и совсем непредсказуемый отправитель. Но какие-то данные он должен иметь и какой-то недоброй цели добиваться.

– Бедная девочка! Но зачем?

– Это главный вопрос, который я ставлю, но лучше не спешить с ответом, а идти шаг за шагом. Сравним сначала почерки.

– Я чувствую, здесь зло, и вы тоже? – произнесла Виктория Карловна с мрачноватой уверенностью.

– Мое дело искать факты, – ответил Мазин, опасаясь мистической трактовки происшедшего.

– Факты! – буркнула она недоверчиво. – Вы ведь узнали только то, что знал суд, что всем известно? Где еще собираетесь искать?

– Везде. И здесь, у вас. Помогите, если можете, – сказал он просто.

Виктория Карловна молча смотрела в пространство, будто прислушивалась к внутреннему голосу. Потом заговорила медленно, начиная издалека.

– Я любила Эрлену, несмотря на все слабости, доверяла ей присматривать за домом в мое отсутствие, приходить поливать цветы. Я разрешила им с мужем держать во дворе автомобиль. Они тогда купили машину, но не могли решить проблему гаража. Я разрешила поставить «москвич» во дворе. Да, их машина стояла во дворе.

Она сделала паузу.

«Зачем это про гараж?..» – подумал Мазин, видя, что Виктория Карловна сообщила о стоянке машины в своем дворе с подчеркнутым значением.

– Машина наводит вас на какие-то предположения? – поинтересовался он осторожно.

Старуха, не откликнувшись, подняла глаза к иконе.

– Видит Бог, я не хочу множить зла. Его в нынешнем мире предостаточно. Я хотела сберечь девочку. Но я ошиблась. Господь создал нас не только для исполнения его воли. Он наделил нас и свободой воли собственной. Наш долг не ошибиться в ней. Я поняла это так – если девочка потеряла мать, ей будет намного труднее потерять и отца…

Мазин весь обратился в слух, догадываясь, что сейчас услышит нечто важное.

– К тому же Владимира можно было в чем-то понять. Ложь вдвойне опасна, когда связана с изменой. Не так ли? Вы согласны со мной?

– А ложь во спасение?

Виктория Карловна отреагировала резким жестом.

– Вот! В эту ловушку я и попалась, – произнесла она горько и протянула руку, как бы ища у Мазина поддержки.

Не представляя еще, в чем может он поддержать ее, Мазин спросил сочувственно:

– Вы утаили то, что знали или догадывались?

– Я знала. Но я видела, что другие не знают, не догадываются, и решила, что это знак мне хранить молчание. Однако, храня молчание, я хранила ложь, а ложь – это зло, это ядовитое семя, и вот, видите, пришло время расплатиться за ошибку.

– Вам? За что?

«Старая дама» вяло опустила поднятую руку.

– Мои счеты с жизнью позади, а там, – она снова приподняла руку. – Его воля. Я боюсь не за себя, а за девочку. Телеграмма не может быть от Эрлены.

– Вы не сомневаетесь?

– Нет. Ее убили.

– И все время об этом знали?

– Знала. Но не знала, что делать. Сейчас я хочу, чтобы вы узнали первым и помогли мне советом.

Мазин наклонил голову.

– Спасибо за доверие. Говорите, пожалуйста.

– Ее убили здесь. У меня.

– Здесь? В вашем доме? Вы уверены?

«Не переоценил ли я ее разумность?»

– В моем доме. Когда я отсутствовала, – подтвердила Виктория Карловна.

– Как вы можете знать такое наверняка? Вам известно, где труп?

– Нет! – сказала она сразу и резко. – Но я не зря говорила про автомобиль. На нем и вывезли.

Виктория Карловна замялась, подбирая слово, не такое шокирующее, как труп.

– Он вывез тело в автомобиле.

Мазин подался в кресле вперед.

– Кто?

– Владимир, – ответила она убежденно.

«Один к одному с Пушкарем! Плюс машина».

– Признаться, мне не все понятно.

– Я так и думала. Хотя все просто. Ревность, измены, так называемые отношения.

Старуха брезгливо поджала губы. Видно было, что эта, незнакомая по личному опыту сфера жизни, вызывала в ней презрение.

– Ну, Виктория Карловна! Далеко не каждый ревнивец убивает жену.

– Вы не верите мне? – спросила она возмущенно. – Я слишком стара, чтобы лгать.

– Простите, сколько вам лет?

– Через две недели исполнится восемьдесят пять.

«Ого! А я-то дал ей на пятнадцать меньше».

– Поздравляю!

– Именно так! Однако вы глубоко заблуждаетесь, если сомневаетесь в моих умственных способностях.

– Ни в коем случае! Мне приходилось встречать немало людей преклонного возраста, которые сохраняли ясный ум и память.

– Господь и мне даровал ясность мысли. Я не понимаю стариковских жалоб на склероз. По-моему, такие люди и в молодости умом не отличались.

– Ну, склероз-то, к сожалению, существует, но я не в нем вас подозреваю. Я о другом. Вы человек почтенного возраста и я вижу, из тех, кого прежде называли благородными…

– Что значит называли? Человек бывает благороден или неблагороден. Это в крови, а не в анкете.

– Полностью с вами согласен, – поспешно откликнулся Мазин, заметив, как гордо она приподняла голову. – Именно это и определяет круг ваших жизненных воззрений. Невольно вы переносите часть собственных взглядов на окружающих, видите в них то, чем они не обладают. Вам трудно представить мышление человека, скажем так, неблагородного…

– Да, иногда я допускала такую ошибку.

– Естественно, непроизвольно.

– Что же вы хотите сказать?

– Возможно, вы сохранили какие-то романтические представления о ревности, о превратно понятой чести…

– Нет, – отрезала старуха. – У меня нет никаких иллюзий в отношении супруга Эрлены. Скорее наоборот. Никакого благородства. Никакого оскорбленного достоинства. Уверена, возник самый вульгарный скандал. Возможно, он и не собирался убивать…

– Когда же, по-вашему, это произошло?

– Когда она вернулась.

– Раньше времени? Зачем?

– Ах, – произнесла Виктория Карловна с досадой. – Вы меня обвиняете в ограниченности взглядов, а сами совсем не понимаете женщин.

Мазин согласился частично.

– В чем-то понимаю, конечно, хотя в данном случае надеюсь на вашу помощь.

– Наконец-то вы стали меня слушать.

– Я все время вас внимательно слушаю.

– Спасибо, возможно, я ошиблась. Мне показалось, вы больше к своим мыслям прислушиваетесь. Знаете, в моем возрасте привыкаешь, к сожалению, что многие не принимают тебя всерьез. Но если вы слушаете меня внимательно, я поясню.

– Жду с нетерпением, – сказал Игорь Николаевич, действительно больше дожидаясь, чем требуя.

– Выдумаете, это он ее любил и ревновал?

– У нее был любовник.

– Ерунда! На самом деле она не Алферова любила, а своего ничтожного мужа, потому что Эрлена, к сожалению, не унаследовала благородства. Моя племянница была – мне горько об этом говорить, но от правды не уйдешь, – она была то, что называется баба, присохшая к своему павлину.

Виктория Карловна помолчала, потом уточнила:

– Да, он павлин, и еще павиан. Он готов постоянно распускать хвост, и ему очень нравились молоденькие девочки, не исключая и ее младшую сестру, как вы знаете. А Эрлена уже утратила юную свежесть. Она это очень переживала.

Мазин начал догадываться.

– Выходит, Алферов?..

– Разумеется, женская месть, не больше.

Мазин вспомнил, как тряслись пальцы Алферова, когда тот пытался открыть бутылку, нищенскую комнату, соболезнующих старух, и подумал, что месть пришла не по адресу и оказалась слишком жестокой.

– Отомстила-то она не тому. Алферов в убийстве ничем не замешан.

– Оставьте! Нет мужчин, не виновных перед женщинами.

Мазин вздохнул, но ничего не возразил.

– Хорошо. Предположим, убил Дергачев. Однако история отъезда Эрлены и ее неожиданного возвращения остается для меня смутной.

– Что же здесь смутного? Исходите из того, что она баба и дура, и все станет понятным. Владимир постоянно врал, отрицал свои интрижки, и она решила схватить его за руку, поймать с поличным. Вот Эрлена и придумала чисто женский план: уехала, убедила, что она в санатории, а сама вернулась неожиданно. Я стыжусь ее поступка, но о мертвых или ничего, или хорошо. Хорошего не скажешь, лучше не осуждать. В конце концов, она страдала по-своему, хотя я не могу понять и простить эту слабость.

– И она вернулась? Нагрянула?

– Как снег на голову.

– Приехала именно сюда, к вам?

– Да, я была в отъезде. Она знала. Она отдала ему ключ, чтобы он поливал цветы и мог брать машину.

«Спровоцировала?»

– Она понимала, что он будет свиданничать на стороне.

– И захватила на месте преступления?

– Я уверена. Она застала его здесь с женщиной.

– С кем? С какой женщиной?

Виктория Карловна ответила почти возмущенно:

– Вот уж личность очередной шлюхи меня совершенно не интересует.

«Вот как, – констатировал Мазин, – просто, как колумбово яйцо! Сколько людей голову ломали, а об элементарной бабской дури никто не помыслил. Что ж, предположение похоже на правду. Но есть ли это правда? Пока что стройная версия, скажем так…»

Внешне все становилось на свои места. И сближение Эрлены с Алферовым, и «бабское» ее решение – видимо, узнала об очередном увлечении супруга, – и отъезд, который всем продемонстрировала, и телеграмма домой, и билет на самолет. Но все ли? Это следовало еще обдумать, а сейчас важно было не упустить любую возможную информацию.

– Итак, Эрлена приехала, убедилась в неверности, сказала, что об этом думает, произошел скандал или даже драка, и муж убил ее?

– Возможно, он не хотел, – еще раз вступилась за Дергачева благородная старая дама.

– А женщина? Та, которая была с ним. Ее роль вы видите?

Снова Виктория Карловна изобразила презрение.

– Не знаю. Я сказала, она меня не интересует. Наверно, заблаговременно сбежала. Подобные девицы ловко уходят от осложнений.

«Интересно, почему очевидных недевиц так упорно именуют девицами?»

– Эта девица должна была что-то знать.

– Не думаю. Он наверняка скрыл от нее преступление. Ну и, конечно, опасаясь, постарался скорее покончить со связью. А эти мотыльки не из думающих особ. Давно все позабыла.

«Сомневаюсь. Не могла же «девица» не знать об исчезновении Эрлены, если даже трагедия не на ее глазах произошла. Старуха права в одном, самое лучшее для нее было стушеваться, уйти в глубокое подполье, а то и вообще из города подальше уехать, смыться от греха. Короче, чтобы найти ее, попотеть придется…»

– Жаль, если она показать ничего не сможет.

– Вы мне все-таки не верите?

– Виктория Карловна, я вам верю. Но я не просто частный сыщик, я юрист и хорошо знаю, какие требования предъявляются к доказательствам. А у нас на руках пока только убедительная версия. Ее нужно, если хотите, оснастить предметно.

– Предметно? Что ж, я могу предложить вам и предмет.

– Очень любопытно и важно. Можно взглянуть?

– Сейчас.

Виктория Карловна поднялась и оказалась точно такой же прямой, как и когда сидела.

– Минутку.

Ей не потребовалось долго искать то, о чем она сказала. «Предмет» был наготове. Остановившись перед старым комодом, прежде чем выдвинуть ящик, она только пояснила:

– Я говорила, его машина стояла во дворе. Он всегда аккуратно ставил машину. Но, когда я вернулась, я увидела сразу, он примял колесом каллы, чудесные белые цветы. Может быть, он не заметил. Я думаю, не заметил, если принять во внимание его состояние. Но я-то увидела сразу. Я каждый свой цветок знаю. И видела, что колесо прошло по краю куста. Но я сначала не придала этому значения. Теперешние люди, усевшись за руль, не только цветы, но и человека на пути не замечают. Мне трудно было сразу привести землю в порядок, я прибаливала. А он тем временем машину забрал. Гараж купил. Он работал художником-оформителем, а тогда, вы знаете, пропаганда давала большие деньги. Везде нужно было рисовать что-нибудь коммунистическое. Но я хочу о другом. Осенью я решила перекопать клумбу. И вот что я нашла на том самом месте, где машина примяла цветничок. Вот.

Виктория Карловна опустила на ладонь Мазина янтарный кулон на оборванной серебряной цепочке.

– Понимаете?

– Это принадлежало Эрлене? – сразу понял Мазин.

– Да, сомнений нет.

Игорь Николаевич опустил руку, и кусочек янтаря блеснул на секунду, попав в пробившийся между шторами солнечный лучик.

Это уже было нечто существенное.

– Он увез тело в машине, а когда тащил ее, наверняка ночью, кулон упал, и он втоптал его в землю колесом.

– Спасибо, – сказал Мазин очень искренне.

– Теперь вы поверили мне?

Игорь Николаевич остыл немного.

– Обвинение в убийстве – очень серьезное обвинение.

– Потому я вас и пригласила. Вы должны доказать.

– Безусловно. Все, что вы сказали, очень важно. Но вы обещали еще образец почерка.

– Это тоже недалеко, – откликнулась она, и Мазин впервые уловил в ее голосе усталость.