Текст книги "Вертеп"

Автор книги: Павел Шестаков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

– Выписали.

И отвернулась.

Любопытно, подумал Мазин, как она и ей подобные, а имя им легион, – наловчились вот таким образом отворачиваться в никуда. Ведь там нет ни собеседника, ни даже зеркала, а они умеют так заинтересованно смотреть, например, на первого весеннего комара, из нового поколения городских комаров, черного, жирного и неповоротливого, который беззаботно летает по регистратуре, как «юнкерс» в сорок первом, не помышляя об опасности.

– Вчера она была здесь.

Девица глянула на Мазина, поражаясь бестолковости посетителя.

– Вчера была здесь, а сегодня нету, выписка по утрам, – пояснила она назидательно и вернулась к комару, возможно, имея какие-то мысли на его счет.

– Кажется, ваше призвание энтомология, – заметил Мазин.

– А вы не оскорбляйте!

Мазин понял, что активное внимание страдающей от безделья девицы может с комара переключиться на него, и решил не рисковать, а уточнить обстановку на месте.

Домик Виктории Карловны, который он рассмотрел еще в прошлое свое посещение, отделенный высоким кирпичным забором от соседнего старинного особняка, по-прежнему смотрелся ухоженным и аккуратным, и было удивительно, как может поддерживать свое жилище в таком порядке одинокая старая женщина.

Но в этот раз внутрь домика заходить Мазину не пришлось, не было необходимости. Виктория Карловна сидела в старинном кресле-качалке во дворике под грушей, на которой зрели молодые плоды.

– Возьмите табурет в сарайчике, – предложила она.

Мазин взял и присел напротив.

– А я вас в больнице искал.

– Выписали.

– Значит, получшело? – спросил он, стараясь говорить пободрее, но пересиливая себя, потому что сейчас, при солнечном свете, Виктория Карловна выглядела гораздо хуже, чем в комнате, где он видел ее прежде.

– Ну, и вы туда же! Умирать выписали. Зачем им свою статистику портить. Да и я не хочу на лекарства деньги тратить бесполезно. Дорого стало умирать, Игорь Николаевич, а хоронить и того дороже.

Она повернулась к Мазину, и он увидел в ее глазах, еще недавно твердых, выражение, которое заметил недавно у деда Пушкаря. Два таких разных человека смотрели в мир одинаково, уже со стороны.

У Мазина не повернулся язык лицемерить, он понимал, что порог, до которого человек воспринимает соболезнование и нуждается в утешении, ею перейден.

– И я рада, между прочим. Это очень противно умирать в больнице, где ты всем в тягость. Лучше здесь, на родительской земле. Это же все моя земля. Вон там за забором наш дом, а тут, где дорога, сад наш был, домик мой – бывший флигелек городской усадьбы. Немного мне советская власть оставила, но зачем мне больше? На это я не жаловалась. А вот душу давили… Ну да Господу виднее. Жизнью земною не дорожу, хотя лишние несколько дней прожить хочется. Тепло как, хорошо… Глупая старуха, да?

– Нет, – сказал Мазин. И больше ничего не добавил.

– Вас Лиля прислала?

– Да.

– Я просила ее. Спасибо, что пришли.

– С пустыми руками пришел, – признался Мазин с сожалением. Он не мог морочить голову этой мужественной женщине.

– Я вижу. Было бы с чем, вы бы раньше пришли. Ну что ж, переживать разное приходилось. Жаль. Не дождусь. А ведь все объявится в положенный час. Но сейчас о Лиле подумать нужно.

– Она говорила, что вы завещаете ей дом.

– Да, оформила. Нотариус говорит, что все по закону. Но я постоянно вижу, как закон нарушается.

– Не всегда.

– Если нет заинтересованных лиц.

– Это же ее родители.

Конечно, сказано было не совсем удачно, ведь Виктория Карловна считала отца Лили убийцей ее матери, но она смолчала.

– Вряд ли отец захочет дочери зла.

– Он все, что угодно, натворить может. Пустой человек, не ведает, что творит.

– Я убедился, что в дни, когда исчезла Эрлена, он отсутствовал.

– Да, у него все было состряпано убедительно.

– А вас, Виктория Карловна, не удивляет, что пустой человек так ловко упрятал концы в воду?

Мазин все еще не разделял ее полной уверенности в том, что Дергачев – убийца. Согласен он был в одном, Эрлены нет в живых, но и это требовало доказательств, а их пока, кроме янтарного кулончика, собрать не удалось.

– Говорят, у преступников, как у зверей, инстинкт самосохранения очень развит, – заметила старуха.

– То особый тип преступников, Дергачев мне таким не показался.

– Здесь-то собака и зарыта, – сказала Виктория Карловна твердо.

– Где? Я все перекопал, а захоронение не нашел. Вот, послушайте!

– Не надо! – подняла она ладонь. – Ради Бога. Я все это знаю – и про пьянку с приятелями в Сочи, и про дурацкую фотографию. Не надо. Так мало мне осталось, что я уже не могу тратить время на переливание из пустого в порожнее.

– Что же я могу предложить вам? Только вернуть кулон.

Он достал украшение. Однако старуха снова подняла возражающую руку.

– Тоже не надо.

– Почему? Вы рассматриваете это как гонорар?

– Нет. Это личная вещь. Это не может быть гонораром. Вы отдадите его не мне, а Лиле.

– Лиле? И сказать все? Как он попал ко мне?

– Конечно. Вы отдадите, когда закончите дело и установите истину.

Мазин наклонил голову.

– Простите, Виктория Карловна, полной уверенности у меня нет.

– Оставьте, это ложная скромность. Разве вы не хотите раскрыть истину до конца?

– Хотелось бы. Очень хотелось…

– Вы это сделаете. Не сможете не сделать…

«Ну и характер!»

– Кулон еще поможет вам. И вы, я вижу, на верном пути.

– В чем же?

– Вы уже наткнулись на противоречие: неумный человек и такое умное поведение.

Мазин посмотрел на Викторию Карловну в упор, ожидая продолжения.

Она покачала головой.

– Нет, я ничего не скажу. Я отдала вам свое доказательство. Что же касается мыслей, у вас их, я вижу, и без меня достаточно. Не думайте, что этих хитросплетений вам не распутать. Если хотите, в них есть много женского… Вот и все, что я могу сказать, – резко закрыла тему Виктория Карловна. – Да я-то, собственно, о другом хотела поговорить. У меня просьба…

– Я вас слушаю.

Неожиданно она спросила:

– Как вы относитесь к честному слову? Странный вопрос, правда?

– Для меня естественный. Я считаю, что слово нужно держать.

– Спасибо. Я так и думала, что могу на вас положиться. Я дам вам один конвертик. Для Лили. Передайте ей это, пожалуйста, после… через пару дней. Вы понимаете?

– Да.

– А пока, пока я не… вы понимаете, не нужно читать это письмо, хорошо? Она сама его вам покажет. Обязательно покажет.

Игорь Николаевич кивнул, понимая, что никакие особые заверения этой стойкой больной женщине не требуются. Она ему поверила, и этого достаточно и для нее, и для него.

– Я вижу, вы грустно настроены, Виктория Карловна, и утешать вас глупо, могу сказать только вместе с вами: жизнь и смерть, как теперь понимают, в руках Божьих, а его пути неисповедимы. Может быть, надеемся все-таки на лучшее?

Мазин поднялся, прощаясь.

– Мне Бог послал удел испытаний, но я не ропщу, я верю, что душа не умирает, и жду перехода со смирением. Хотя очень о Лиле беспокоюсь. Но Бог милостив. Я и на вас надеюсь, на закон в вашем лице, а больше на справедливость, какую в вас чувствую. Прощайте, Игорь Николаевич.

– До свиданья.

Она улыбнулась.

– Чудак вы, человек. Ну, спасибо на добром слове. А кстати, вы какой дорогой ко мне добрались?

– На троллейбусе, по Кольцевой.

– Я вам советую, спуститесь к пруду и пройдите немного берегом. Раньше там сплошной хламовник был, а теперь расчищают свалку. Богатые люди по берегу строятся, хотят чистым озером любоваться. Это рядом, – указала она дорожку, – только заросло и не видно отсюда. Пойдите. Скоро моя халупа завидным местом в городе будет. Ведь эти заросли до самого берега – мой участок, да сил на него нет.

Мазин наклонился и поцеловал ей руку…

Расстояние до пруда оказалось удивительно близким. С десяток деревьев и кустов да высокий бурьян, а за ними прямо по берегу широкой полосой самая настоящая свалка, в основном строительный мусор, который свозили сюда из микрорайона многоэтажек по другую сторону шоссе.

Мазин, конечно, знал о существовании водоема. До революции это было пригородное озеро, место пикников и даже первых в городе соревновании по новому и модному виду спорта – гонкам на яхтах.

Потом водоем захирел. Город стал расти в другую сторону, к заводу-гиганту – детищу пятилеток, туда и потянулись асфальтированные магистрали, там ставили памятники вождям, в том числе и обязательный после тридцать четвертого года памятник Кирову, который, хотя никогда в городе не бывал, но сказал незадолго до рокового выстрела, что успехи у нас громадные и хочется жить и жить. Жить Сергею Мироновичу долго не пришлось, зато слова отвечали духу времени, и их воспроизвели на темно-красном граните пьедестала.

О гранит плескались волны рукотворного «моря», как стали называть новое водохранилище. Здесь возник и яхт-клуб, и водный стадион с трибунами союзного размера, и другие сооружения для культурного отдыха с мороженым, вином и пивом, а уж водочка всегда водилась в ближайшем универмаге, возведенном тоже с размахом, но постепенно сокращавшем свой ассортимент, шли годы дефицита. Народ это не сразу заметил и к оазису культуры, отдыха и спорта тянулся дружно, сначала как к любопытной новинке, потом по привычке, а когда водку начали преследовать, со своей бутылкой и пирожками, которые приятно было разложить на берегу на скамейке, на газетке, и посудачить, поругать советскую власть, сохраняя, конечно, веру в то, что трудности временные, что войну пережили, значит, и борьбу за мир переживем, главное, чтоб войны не было, а уж бутылку раздобудем, переплатим, но выпьем, потому что Русь на этом веселии стоит…

А старое натуральное озеро зарастало тем временем камышом, зеленело водорослями, берега окаймлялись красновато-серым ожерельем строительных отходов, и посидеть там уже было негде, не то что заплыть, само название в обиходе сменилось, озеро стали называть прудом.

Все это Мазин, как старожил, хорошо себе представлял и потому удивился, выйдя на берег. Как говорится, где некогда все было пусто, голо, ныне вырастали дома, да какие дома, прямо с картинок из немецких журналов, из красного кирпича, с островерхими черепичными крышами, в два и три этажа, окруженные гаражами и прочими подсобными помещениями. Да, давненько не строили в России вот так открыто богатые, европейского типа, современные сооружения для личного проживания. Домов было всего шесть, но вблизи подвижный кран расчищал берег, подхватывая брошенный металл и бетон и укладывая все это в металлический кузов тяжелого самосвала.

Двойственное чувство испытал Мазин, глядя на развернувшееся наступление новой жизни. С одной стороны, всю жизнь мечтал он увидеть в наших городах вместо бетонных коробок и построенных еще в прошлом веке давно запущенных жилищ такие вот дома, какие знал лишь по заграничным фильмам. С другой, пересчитав возведенные здания и остановившись на шести, вспомнил социологический обзор: очередной опрос показал, что только шесть процентов населения довольны жизнью и с оптимизмом смотрят в будущее. Так не они ли пришли сюда, на берег озера, всего лишь эти шестеро?

Сколько же стоит такой коттедж? В десятки миллионов уже не уложишься. Мазин обернулся, посмотрел на трубу старенького домика Виктории Карловны и вспомнил ее слова. Да, и здесь можно возвести усадьбу или продать землю. Невольно он произнес вслух:

– А наследница-то – миллионерша!

Глава 12

Пока Мазин на берегу озера рассматривал дорогостоящий участок, отец будущей миллионщицы сидел у Александра Дмитриевича и, как обычно, жаловался на жизнь.

Стихийно возникшая близость с художником уже тяготила Пашкова, и он поносил свою слабость, ибо сближение началось с маленькой уступки, а дальше пошло по поговорке об увязшем коготке. Сначала забежал малознакомый ему человек и попросил опохмелиться, потом сам принес бутылку в порядке возвращения, как он выразился, «долга чести» и изъявления дружеской признательности, ну а дальше, как водится, пошло-поехало, вплоть до того, что памятной ночью покушения пьяный художник без его ведома умудрился в Доме переночевать и, слава Богу, объявился после отъезда милиции, а потом и вообще зачастил, ссылаясь на то, что Марина его терроризирует и дома ни капли не позволяет.

– Да какая разница, где ты наберешься? Все равно видно, никуда не денешься.

Но этот аргумент Дергачев не принимал. Подобно многим пьющим, он жил в блаженном заблуждении, что выпитое внешне на нем не сказывается, и он проведет кого угодно, если не видели его с бутылкой.

– А запах?

– Запах ерунда. Я столько пью, что, если даже брошу, запах у меня на пару пятилеток сохранится. Да что ты ко мне привязался? Жалко тебе, если я тут от домашних бурь на часок укроюсь?

– Я своим местом дорожу. Это мой кусок хлеба. А что б было, если тебя бы тут милиция застукала?

– А что я тут наделал?

– Не ты, а я. Хорош сторож, даже не знает, кто у него ночует, да еще пьяный.

– Сам-то не пьешь? – бил Дергачев под дых.

И Александр Дмитриевич уступал, потому что счет потерял «серьезнейшим решениям» покончить с собственной слабостью.

Он переводил разговор в другое русло, по большому счету тоже ему противное.

– Что у тебя за бури дома? Что ты все жалуешься? Марина выпить не дает, так это дело обычное, все они такие. И, между прочим, тебя поостепенить немного не мешает.

– Поостепенить! Я, может быть, из-за нее и пью.

– Замкнутый круг? Пьешь из-за нее, а она не разрешает…

– Тебе рассуждать хорошо. Вовремя из мышеловки выскочил, сам себе хозяин.

– Тебе кто мешает? Дочка уже взрослая. Самостоятельная.

– Самостоятельная? Нет. Мягкий у нее характер, не то, что у мачехи.

– Ну, тебя послушать, сильнее кошки зверя нет, чем Марина.

Однако, прихлебнув из дергачевской бутылки, Александр Дмитриевич помягчел и постепенно, как-то слово за слово, стал поддерживать пустой разговор, требующий еще и неизбежной лжи, ибо и под градусом он никогда не смог бы поведать художнику что-либо из того, что так красочно описывала Настя. Пустая игра словами спьяну начала восприниматься как дружеская доверительная беседа.

– Повязан я, Саня, этой бабой.

– Не преувеличивай. Чем ты повязан?

– Повязан, – упорно повторил художник.

– Ну, что она тебе сделать может? В тюрьму, что ли, посадит?

Про тюрьму было сказано в порядке преувеличения. Но Дергачев воспринял эти слова очень серьезно, помолчал и сказал с ненужной твердостью:

– Нет, побоится.

– Сам говоришь? А что еще? Отравит, зарежет? Застрелит?

И этот вариант Дергачев обдумал, но отклонил мрачно.

– Хуже, Саня. Ноги каждый день об меня вытирает.

– Возмутись.

– Легко сказать! Да и чем возмущаться? Она сейчас, по сути, кормит меня. У нее должность, зарплата приличная, коммерцией занимается, хоть ей это и не положено, а я? Меня эти великие реформы под корень подрубили! Жил как человек, кормился по издательствам, а сейчас что имею? Копейки, которые уже и из русского языка выпали.

– Зато Марина в порядке. Не голодаешь.

– За Марину будь спокоен. Но тем, кто в порядке, всегда еще хочется. Вот Лилькины фантазии поддержала, заботу проявляет постоянную, о здоровье все заботится. Имеет смысл, конечно.

– Чего-то ты загибаешь. Нормально заботится, ей же мать заменять приходится.

Дергачев расплылся в пьяной улыбке и повел пальцем чуть ли не перед носом Пашкова.

– Плохо ты Марину знаешь, она и в святом деле выгоду найдет.

– Какая ей с Лили выгода?

– Большая, – протянул Дергачев раздельно, – большая!

– Не понял.

– А тебе и не нужно, – вдруг озлился Дергачев, – это наши дела, семейные, а ты человек чужой, нотации мне читаешь, а сам пьющий!

– Да на что мне ваши дела! Кто сюда пришел? Я к тебе или ты ко мне? – вскипел Александр Дмитриевич.

– Ну, предположим, я, – уступил Дергачев.

– Тогда не хами. Или отправляйся в свою семью. Семья есть? Привет семье, как говорится.

Дергачев отреагировал неожиданно.

– Саня, милый ты мне человек. Не гони меня, нету у меня семьи, некуда мне идти.

«Ну, кажется, совсем развезло, – подумал Пашков с досадой. – Никогда больше не пущу его к себе».

– Слушай, Володя, милый человек, – откликнулся он в тон, – может, пойдешь вздремнешь?

– Гонишь все-таки?

– Ложись, где ночевал, когда в целителя стреляли.

– Стой, – перебил его Дергачев почти трезво, – не произноси при мне имени этой паскуды. Об одном жалею, что не я в него стрелял, я бы не промазал.

– Чем он тебе насолил? – спросил Пашков, пытаясь догадаться, знает ли художник правду.

– А ты не знаешь? Все, по-моему, знают и на меня пальцами показывают. А ты не знаешь, что он с Мариной живет? Не знаешь? А ну, говори честно!

«Господи, вот попал…»

– Я там свечку не держал! Что я могу знать, кроме сплетен?

– Ага! Сплетни, значит, знаешь?

– Сплетни я не слушаю, мне это до лампочки.

– Врешь! С Настей вы тут чем занимаетесь? Что она сюда шмыгает? Это же первая блядь. А бляди о чем толкуют? О своем. Стерва. Черного ублюдка нажила, где-то в деревне прячет у родственников.

– При чем тут черный ребенок и я?

– Все одно к одному.

– Володя! Иди спать, – произнес не столь пьяный Пашков.

– Да не хочу я спать. Отстань от меня! Тебе человек душу раскрывает, а ты его гонишь. Стерву шлюху не гонишь, а меня, художника, гонишь. Ты честно скажи, Настю лапал, или уже…

Пашков встал.

– Ну что вскочил? Чего кипятишься? Настя баба лакомая, я бы сам дорого дал… я тебе польстить хотел, а ты кипятком писаешь! Ладно, уйду я. Доволен?

– Ложись на моем диване.

– Смилостивился… Не хочу на твоем диване. Пойду в ночь. Может, и на меня пуля найдется, – бормотал Дергачев, хотя время было совсем не позднее.

– Ложись здесь. Куда ты попрешься в таком виде?

Дергачев смотрел тупо, но что-то про себя соображал.

– Ладно, остаюсь, – сказал он, будто делая одолжение, – а ты будь человеком, посиди со мной минутку, я быстро засыпаю… – попросил он капризным тоном.

– Давай, давай, бэби, баиньки.

Художник опустился на диван и начал стягивать ботинки.

– Вот видишь, какие у меня туфли? Видишь, подошва почти насквозь, пыль насыпается. Вот так и хожу. Говорю Марине, дай мне денег туфли купить, а она мне – «пей меньше, собери на туфли и покупай». Слышишь, стерва какая? А сама, ты видишь, как одевается? И все мало, около девчонки руки погреть хочет.

Вновь поднялся вопрос о Лилиных возможностях.

– Ты на бабку намекаешь, которая Мазина наняла?

– Ха-ха! На ее бессмертную душу я намекаю, которой недолго осталось в бренном теле…

– Не понял.

– А что понимать? Душа уйдет, а наследство останется.

– Именно Лиле?

– А кому же еще? Нас с Мариной бабка ненавидит.

Он вытянулся на диване, пошевелив пальцами ног в рваных носках.

– Она Эрлену любила. А нас ненавидит, – повторил он, – и, может быть, правильно делает… Так что нам железная немка ни пфеннига не оставит. Все Лильке.

– Да что там после старухи советской остаться может?

Дергачев приподнялся и спустил ноги на пол.

– Темнота! Коста-Рика останется! По-испански сечешь?

И он захохотал.

Об испанском Александр Дмитриевич слышал из Ломоносова, что этим языком уместно изъясняться с Богом, однако жить ему пришлось в эпоху атеизма, и поэтому наиболее знакомыми были слова типа «но пасаран» или «патриа о муэрте». И еще он знал, что Коста-Рика – государство в Центральной Америке, и название это означает в буквальном переводе «богатый берег». Тем не менее он сказал:

– Пока не усек.

– Да ведь домик бабкин на озере. А ты видел, что там творится? В поте лица создается Ньюрашенленд, земля новых русских. Сечешь, на сколько лимонов там участок потянет? Вот Марина и крутится вокруг Лильки, как квочка.

– Из-за наследства?

– А почему бы и нет? Я и сам мечтаю, когда Лилька превратит владение в доллары – никаких деревянных, понял! – и купит мне в валютке ботинки и дюжину носков. А может, и бутылочку родителю поставит, а?

– Ну вот видишь, все нормально складывается, – отозвался Пашков спокойно. Хлопоты с наследством его оставили вполне равнодушным.

Тон его художника разочаровал.

– Да пусть крутится, хрен с ней, но она же хочет Лильку у Артура лечить! Это как?

– Как я понимаю, Лиля ничем не больна, просто меланхолического темперамента девушка, так что серьезное лечение ей вряд ли потребуется.

– А ему именно такие пациенты нужны. Ведь он жулик, а не целитель. Но девчонку я ему не отдам.

– В каком смысле?

– В прямом. В сексуальном. Он этих баб на кушетке растягивает. Потому к нему, козлу, и очередь. Теперь на Лильку глаз положил. Мало ему моей шлюхи. А эта сводня готова ему дочку…

– Перестань. Не плети чушь! – одернул раздраженно Александр Дмитриевич, кожей ощущая, как грязь этого мира, от которой он надеялся укрыться, беспрепятственно пенится по «ковчегу». Меньше всего думал он о том, что Мазин на его месте внимательно прислушивался бы к каждому слову этого, не украшающего человеческую речь и чувства, пьяного бормотания.

– Заткнись! Завтра стыдно будет.

Стыд после пьянки постоянно терзал Пашкова, и он всегда мучился, пока время не притупляло отвратительное состояние.

Но Дергачев, по-видимому, страдал меньше.

– Стыд не дым. А вот душа горит, куда денешься! Я тебе правду говорю. Ты человек, Саня. Умудряешься подняться над дерьмом. Молодец, стоик, философ. Эпохами мыслишь, а не днями вонючими. И я тебе честно скажу, убивать нужно. Железом и кровью! Это вечный лозунг. Иначе опухоль не удалишь. Эх, жалко все-таки, что этот черный промазал.

– Кто?

– Лицо кавказской национальности, как теперь говорят.

– Слушай, Владимир, о ком ты?

Тот вытянулся, хмуро посмотрел в потолок, потом пробурчал:

– Я, конечно, не утверждаю. В смысле юридическом. Но мысли имею, соображения.

И лицо его в самом деле вдруг показалось Пашкову осмысленным.

– Что ж ты с Мазиным не поделился?

– Нечем делиться. Я же сказал – в смысле юридическом картина малопонятная. Вроде абстракционизма. Олухи пялятся, ругаются, спорят, а художник замысел имел, верно?

– Так ты олух?

Дергачев обиделся.

– Почему олух? Я реалист. Мне такая картина нужна, чтобы всем понятно было.

– Самому-то тебе что понятно?

– Вот привязался! Сорвалось словцо, и прицепился. А что я тебе скажу? Ну, был у Марины хахаль… давно, до меня еще. Бармен один. Ну, сел, как положено, не знаю, за что, а какая разница? Ведь органы не ошибаются, так говорили, верно?

– Ну и дальше что?

– Здесь туман, много туману. Но была экспертиза, усек ты теперь?

– Какая экспертиза?

– Понятно, какая. Психическая.

– Ну и что?

– Вот занукал! Ничего я больше не знаю. Этот псих-целитель заключение давал, а теперь тот вернулся, а у него, между прочим, пистолет был… Такая картина.

– А дальше что?

– Слушай, Саня, ты меня спать оставил? Верно? Вот я и буду спать. Что ты привязался? Я тебе не Шехерезада. «А дальше что?» Ты что, анекдот не знаешь, как подруги невесту расспрашивали про первую брачную ночь? «Что там у вас с женихом было?» – «Да ничего особенного, пришли в спальню, разделись…» – «Ну, а дальше?» – «А дальше было раньше». Вот и все, сплю я.

– Анекдот с большой бородой. Нынешние подруги такие глупые вопросы не задают.

Дергачев вдруг почти заревел:

– Да ты мне дашь заснуть или уходить мне среди ночи?

Пашков махнул рукой с досадой.

– Спи! Завтра расскажешь.

И тут же услыхал храп пьяного художника.

Однако надежда на завтра себя не оправдала. Утром гость встал серый, недовольный жизнью. На вопрос о вчерашнем отрезал:

– Выдумал чушь собачью! Ничего я тебе не рассказывал. Перебрал ты просто.

– Нет уж, это ты скорее перебрал.

– Ну, разговор этот похмельный и глупый. Пора мне пива выпить. У тебя пива нет?

– Еще не заработал.

– Тогда пойду искать.

Так он и исчез, оставив Александра Дмитриевича наедине с неразрешенным вопросом: а был ли человек кавказской национальности и говорить или не говорить о пьяном разговоре Мазину?

Между тем у Мазина только что состоялся другой разговор, который едва не сделал излишней информацию Пашкова. Всю дорогу на работу он проигрывал в голове различные варианты, вытекающие из собранных сведений, и еще находился во власти последних соображений, когда увидел, что дверь в его кабинет приоткрыта. Игорь Николаевич ускорил шаги и быстро вошел в комнату.

Ничего страшного не произошло. За его столом сидел Сосновский-старший, а перед ним на столе лежали листок бумаги и пачка иностранных денег. Обычно веселый, Сосновский был не в лучшей форме. Он разделили пачку пополам, и одну половину передвинул в сторону Мазина.

– Посчитай! – предложил он, не здороваясь, вместо приветствия.

– Что это?

– Первый гонорар в частном бизнесе.

Он не добавил: поздравляю, голос был скорее разочарованным.

– Не понял, – сказал Мазин, не трогая денег.

– Вот пояснение. Почитай.

Мазин достал очки и взял листок.

«Заявление.

Я, Дергачева Лилия Владимировна, прошу прекратить розыск моей пропавшей матери, так как я вступила с ней в непосредственный контакт и необходимость в розыске отпала, она возражает против розыска.

Прилагаю деньги, согласно договоренности, и прошу передать искреннюю признательность Игорю Николаевичу Мазину за проведенную им работу.

Лилия Дергачева»

– Понял? – спросил Борис. – Бери. Согласно договоренности со мной, половина суммы. Возможно, твоя работа подтолкнула мамашу на контакт. Так что заработал. Не смущайся, – добавил он довольно кисло.

Мазин смотрел на деньги. Он понимал, что шеф не в восторге, он ждал другого. Для начала был необходим успех, для этого Борис и взял человека с опытом и именем. Об успехе можно было написать в газете, создать рекламу. Однако не получилось, и Мазин испытывал двойную неловкость, потому что подвел старого приятеля и не оправдал надежд как профессионал.

– Заявление прикажешь принять к исполнению?

– Нельзя же игнорировать волю клиента. В приличной конторе клиент всегда прав.

– Однако тебе нужен успех, и я тебя понимаю. И очень сожалею.

Сосновский махнул рукой.

– Только не нужно каяться. Одно дело работать в аппарате, где в твоем распоряжении и сотрудники, и техника, а другое – наша кустарщина. Но, лиха беда – начало. Как говорится, будет и на нашей улице праздник. Ведь мы не провалились. Она же тебя благодарит.

– Слабое утешение. Спасибо, конечно, за признательность, но, боюсь, дело это совсем не такое, как девочке представляется. Она пока наивная и доверчивая, а у меня ощущение, что попахивает тут чем-то более серьезным, чем неудачная семейная история.

– А ты не усложняешь?

– Думаю, дело это еще метастазу выкинет.

Сосновский подумал.

– Это плохо. Такой поворот по нашей репутации ударит.

Мазин о репутации думал во вторую очередь, но Борису говорить об этом не стал, согласился с очевидностью.

– Да, Борис, во всяком случае, славы не прибавит.

– Значит, нужно искать деловой выход из положения. Что можешь предложить?

– Разреши, я посуечусь еще немножко. За те же деньги.

– Что ж, посуетись. Но целителя не забывай, – разрешил шеф, которому ничего больше не оставалось, и исчез, как обычно.

Суетиться следовало без промедления. Но, в отличие от шефа, куда-то мчаться Мазин не собирался. Напротив, он запер двери изнутри, уселся за стол и задумался.

Во-первых, нужно было выяснить, где находилась маленькая Лиля в день исчезновения матери, во-вторых, сообразить, откуда пропавшая Эрлена или некто ее изображающий знает, что идет розыск, и пытается его сорвать. Понятно, что ни Эрлена, ни прикрывшаяся ее именем не заинтересованы, чтобы Эрлену искали. Но сначала кому-то требовалось узнать, что поиск идет. От кого?

Вначале Эрлена – истинная или мнимая – сама вышла на Лилю, прислала телеграмму. Зачем? Просто дать знать о себе и снова исчезнуть? Нет, она не могла не понимать, что только травмирует дочку и не принесет себе никакой пользы. Но какой пользы она могла добиваться? Моральной? Примирения? Прощения? Или меркантильной? В обоих вариантах контакты должны были продолжиться. И они продолжились по телефону с Лилей. Однако нужны были связи и с кем-то из близких ей людей, чтобы узнать, что Лиля ищет ее. Значит, готова простить, хочет увидеться. Но в таком случае чего проще прийти, приехать, назначить свидание. Зачем же рыдать в трубку, обещать встречу, помешать ей. Что же можно предположить? Например, Эрлена в свое время сбежала вовсе не вследствие импульсивных, сугубо личных причин, бегство ее было связано с реальной опасностью, может быть, виной, ей нужно было просто-напросто скрыться, и было куда, иначе как бы она обошлась без документов? Если Эрлена жива и живет сейчас по фальшивым документам, только в этом случае может она опасаться розыска. То есть звонит истинная Эрлена, которой есть что скрывать.

Отлично! Но опять-таки, как она узнала о розыске? Значит, несмотря на темное прошлое, кто-то из близких с ней связан и предупредил, и она уже, возможно, жалеет, что поддалась материнской слабости и пустила его, Мазина, по своему следу. Ну а если бы поиска не было? Как собиралась «криминальная» Эрлена встретиться с дочерью, в каком качестве, ипостаси?

К сожалению, ни одна из отправных точек не вела к ясности, на каждой тропке были развилки. Получалось, что можно пойти и дальше, например, Эрлена вовсе не бежала неожиданно от близких, а уехала с их согласия, и теперь кто-то старается снова ее обезопасить. Была еще куча версий. Собственно, каждый, с кем встречался Мазин, выдвигал свою, начиная со старой тетки, которая снабдила его «неопровержимым» доказательством гибели племянницы. Однако янтарь отнюдь не железное доказательство убийства. Муж мог вывезти ночью на машине вовсе не труп, а живую Эрлену, оба спешили, и она потеряла украшение, не до того было. А не играет ли роль в ее возвращении наследство Лили? Чем черт не шутит.

Так все больше появлялось вариантов, исходящих или ведущих к тому, что Эрлена может быть жива, а между тем Мазин внутренне никак не мог в это поверить. Но он пообещал суетиться, подобно мыши, которая попала в горшок со сметаной и суетилась до тех пор, пока не сбила масло. Значит, следовало продолжать. Игорь вздохнул и набрал домашний номер Дергачевых. Ему повезло. Трубку подняла именно она.

– Лиля! Здравствуйте. Это Мазин.

Она звонка, по-видимому, не ждала.

– Игорь Николаевич? Вы?

– Да, Лиля, да. Я понимаю, вы уже все написали в своем заявлении и считаете вопрос исчерпанным. Да и вообще сторонитесь меня с некоторых пор. Разумеется, это право клиента, оплатившего услуги. Но бабушка, которую я навестил по вашему поручению, как мне кажется, несколько иначе смотрит на вещи. Может быть, мы повидаемся с ней вместе и…

Она не дала ему кончить фразу. Перебила решительно:

– Нет, нет! Только не это. Так, как я написала, лучше, так нужно. Она разрешила мне самой распорядиться деньгами.

– Раз лучше, я не имею права вмешиваться, но мне, как понимаете, необходимо повидать вас, чтобы уточнить кое-что окончательно.

Лиля колебалась.

– Вы хотите, чтобы я пришла к вам?