Текст книги "Луи де Фюнес: Не говорите обо мне слишком много, дети мои!"

Автор книги: Патрик де Фюнес

Соавторы: Оливье де Фюнес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

11. Времена меняются

Оливье

В июне 1967 года начались съемки «Больших каникул» Жана Жиро, талантливого человека, с блеском снявшего серию «Жандармов». Отец обожал с ним работать.

– Я в восторге, что снова встречусь с Жаном, вот уж повеселимся! – говорил он. – К тому же я по-настоящему обязан ему началом своей карьеры в фильме «Ни шиша!».

В первый съемочный день я отправляюсь на студию «Булонь-Бианкур». Плеяда молодых актеров, приглашенных сниматься, открывает передо мной новые горизонты. Я буду делить с ними их заботы, участвовать в розыгрышах, которые часто оборачиваются новой формой юмора. Короче, предстоит работа со сверстниками.

Сценарий Жака Вильфрида сразу понравился отцу.

– Просто здорово делать фильм с молодыми актерами и для молодой публики!

Нравились ему и сцены, которые должны были сниматься в Англии: он вообще любил английский язык.

– Говорить по-английски с сильным французским акцентом очень смешно!

Роль отличника мне предложил отец. Мы часто говорили о несносных первых учениках в классе, кляузничающих на своих товарищей. Я рассказал ему про одного моего однокашника, который каждую неделю показывал учителю естествознания свой гербарий. Он запомнил это и использовал, чтобы мой герой выглядел еще омерзительнее. В первой же сцене, когда я должен расхаживать по просторному салону в ожидании отца, чтобы затем присоединиться к нему за столом, возникла проблема. Ослепленный прожекторами, я никак не могу проделать это естественно. Шесть метров, отделяющих меня от него, кажутся непреодолимыми.

– Тут ты ползешь, как улитка! – говорит он.

Или:

– Ты слишком опускаешь голову!

После десяти неудачных дублей отец просит оператора погасить свет.

– Пошли! Погуляем по декорации. Видишь, мы идем туда, потом возвращаемся, затем обходим все помещение. Теперь ты двигаешься совершенно нормально!

Включаются софиты, и он снова заставляет меня пройтись по комнате.

– Ну вот и хорошо! Скоро ты сможешь танцевать тут ригодон!

Постепенно мой страх перед пространством рассеивается. Но понадобится еще десять дублей, прежде чем появится какой-то намек на непринужденность.

Отец успокаивает меня:

– Ты бы видел, как неловки были Делон и Бельмондо в своих первых фильмах! Им пришлось немало потрудиться, чтобы обрести нужную выправку.

Пока я зубрю свой текст, он мимикой показывает, как ведет себя первый ученик, помогая мне тем самым лучше войти в роль. Но я чувствую себя еще не очень уверенно.

– Ты должен повторять про себя: «Ну, что еще мне скажет этот болван?» Это облегчит твою задачу.

С помощью подобных приемов мне удается справиться с замешательством, но я отдаю себе отчет, сколько усилий потребует моя роль.

– В нашей профессии надо выкладываться. Ты должен весь день думать о своей игре, даже в метро. Можешь придумать для себя ситуацию и закрепить два-три движения, две-три фразы.

Атмосфера на съемках приятная. Луи отлично ладит с Жаном Жиро, а молодые актеры Франсуа Леккиа, Морис Риш и Мартина Келли восхищают его.

– Они уже достаточно овладели ремеслом, чтобы забавляться во время работы. Их присутствие в компании старых скучающих профессионалов вносит разрядку. Это напоминает симфонический оркестр, в котором иные играют с унылым выражением лица, явно только ради заработка, и им наплевать на исполняемое произведение. Кстати, я вспомнил пресловутый гэг из «Большой прогулки», который мне пришел в голову еще до начала съемок. «Оркестр под руководством дирижера, – записал я тогда, – исполняет знаменитое произведение. Музыкантам на это наплевать, они переговариваются, как восьмиклассники на уроке!»

Для съемки на натуре сцены отплытия парусника мы отправляемся на берега Сены, в Мюро. Луи в этой сцене не занят. В отсутствие отцовского глаза я испытываю благодатное чувство раскованности. Мне кажется, что у меня выросли крылья, что меня взяли на этот фильм, как полноправного актера. Моя игра становится более естественной, я нахожу нужные интонации, не забывая, конечно, преподанные в предшествующие дни уроки. В первой сцене Мартина Келли грубо сталкивает меня в воду. Мостик яхты имеет в высоту четыре метра, и каскадер приготовился заменить меня на общем плане. Но, вспомнив о своих крыльях, я уверяю Жана Жиро, что сам могу прыгнуть, и это вполне устраивает оператора.

«Мотор! Начали!» Мартина хватает меня за шиворот и толкает через бортовое ограждение парусника. Я с громким плеском падаю в Сену, погружаюсь на пять метров в воду, задев попутно плечом якорь соседнего судна. Поднятый на палубу, понимаю, что легко отделался несколькими синяками. Очень довольный собой, рассказываю об этом в тот же вечер отцу.

– Я очень рад, что сделал этот трюк! Мой прыжок их всех устроил: был снят один только дубль.

– Конечно, устроил! Сейчас же позвоню Жану и отругаю его!

– Но ничего ведь не случилось! У меня остался только синяк.

– Никогда так не рискуй. Это не твое дело. Профессиональные каскадеры часто погибают именно во время подобных простых трюков. Я запрещаю тебе так поступать! Сейчас услышишь, как я его отделаю… Алло! Жан? Как ты мог допустить, чтобы Оливье заменил каскадера! Он мог разбить себе голову об этот окаянный якорь! Что?.. Мне наплевать, что он сам захотел! Просто удивительно, что никому не пришло в голову, как это опасно. Нет уж, думайте головой.

Подобные вспышки гнева, из-за которых он заслужил репутацию скандалиста, случались крайне редко, обычно они были связаны с мамой, братом или со мной. Он приходил в отчаяние, если его не понимали или когда сталкивался с отсутствием профессионализма, но в этих случаях замыкался в себе и не принимал никаких оправданий. Только в глазах его можно было прочесть невысказанный упрек, а это было еще хуже, чем если бы он наорал. Вспоминаю одну забавную сцену, хотя и забыл, когда это произошло. Во время съемок на студии «Булонь» он, внезапно прервав работу, на целый час уединился в своей гримерной.

– В чем дело, Луи?

– Раз вы не поняли, что именно меня раздражает, я ухожу!

Вернувшись на съемочную площадку внес ясность:

– Пока эта каланча в плаще будет на площадке, я не стану сниматься!

Речь шла о проникшем на съемку чужаке, приглашенном кем-то из техников без согласования с отцом и с сигарой во рту презрительно наблюдавшем за происходящим. Понимая, что не может нравиться всем, отец страдал от отсутствия уважения со стороны тех, кто приходил на него посмотреть из чистого любопытства.

– Они заходят на часок посмотреть на шута, чтобы затем вернуться к своим серьезным занятиям!

Отсутствие уважения к нему в повседневной жизни тоже выводило отца из себя. Он презирал всезнаек, полагающих, что талант – это простая сумма рабочих часов, которые и им позволили бы проявить себя, если бы только они получили такую возможность.

– В глазах этих весьма заурядных людей я неизменно читаю черную зависть, – говорил он.

В «Больших каникулах» были сцены, которые происходили в Англии, но мы их снимали в Ла-Бурбуле, в Центральном массиве, и на студии. Говорить по-английски, без малейшего труда прибегая к акценту, очень нравилось ему: ведь он играл героя, который в минуту праведного гнева забывает о правильном произношении. Зато в перерывах между дублями отец считал своим долгом произносить слова с почти безупречным британским акцентом. Он просил актера Ферди Майна помочь ему совершенствовать свой английский. Позднее, в Лондоне, он будет брать уроки.

Дружеские отношения, возникающие во время съемок, часто не имеют продолжения. Только старые друзья – супруги Дери приходили к нам в гости. Такие же теплые отношения и взаимное уважение существовали у него с Мишелем Галабрю и Клод Жансак. Они иногда перезванивались: до скорого, встретимся на следующей картине. Отец часто ссылался на них, когда говорил о своей профессии:

– У Галабрю большой талант. Это настоящий театральный гранд. Если он участвует в фильме, я подписываю контракт с закрытыми глазами. К тому же он хороший товарищ, и я всегда могу на него положиться.

О Клод он говорил:

– Мы очень забавляемся с Клод. Она все быстро схватывает. Нет надобности десять раз объяснять ей, что надо сделать, чтобы рассмешить зрителя.

Отец так уважал этих великих актеров, что почти робел перед ними. Он никогда бы не посмел вторгнуться в их личную жизнь, даже ради хорошей компании.

По окончании съемок отец продолжал трудиться: наблюдать за поведением людей и природой, которая так вдохновляла его. Все свои впечатления о людях, ситуациях, характерах, репликах он записывал в блокнот. Эти записи предназначались для будущего сценария, который так и не был написан. Превращая ситуации из повседневной жизни в комиксы или мультики, он неизменно находил комическую сторону в любом событии.

По возвращении в Париж Луи принимает живейшее участие в монтаже, стремясь убедиться, что не потерян ритм картины.

– Зритель не должен отрываться от экрана, иначе потребуется десять минут, чтобы снова завладеть его вниманием!

Жан Жиро охотно шел на такое сотрудничество. Другие режиссеры не всегда соглашались, считая, что только им принадлежит право сконструировать свой фильм.

– Если бы они понимали механику смеха, мне бы не требовалось наблюдать за монтажом. Но когда они искусственно ускоряют сцену или вставляют музычку в снятый план, становится не смешно.

По его мнению, предварительные просмотры не позволяли судить, будет ли фильм иметь успех у французов или нет. Он не любил присутствовать на таких просмотрах для избранных, полагая, что приглашенные слишком много о себе понимают.

– Эти сильные мира сего никогда не смеются от души. Им ведь надо сохранять достоинство. Мне же хочется увидеть реакцию настоящего зрителя, который покупает билет и приходит развлечься.

Мы с мамой организовывали его тайные посещения кинотеатров на Елисейских Полях, куда приезжали на первый сеанс так, чтобы зритель не знал об этом.

Заказанное накануне такси доставляло нас на одну из перпендикулярных Елисейским Полям улиц. Прибыв на место, я должен был как можно незаметнее предупредить кассиршу о приезде господина Луи де Фюнеса, что приводило персонал в большое волнение. Начинались переговоры между капельдинершами и директором о том, как нам войти, не будучи замеченными публикой, – вся эта подозрительная суета могла лишь обнаружить нас и все испортить.

После окончания переговоров и покупки трех билетов (ибо отец настаивал на оплате мест) я ждал, когда все зрители займут места, возвращался к такси и давал «добро» на высадку десанта.

Отец надевал летом каскетку, зимой шляпу и темные очки. Мы с мамой сопровождали его, как телохранители, до входа в кинотеатр и представляли директору. Теперь все бремя ответственности за осуществление нашего плана ложилось на его плечи. Начала фильма мы дожидались обычно в пустынном коридоре и там же вырабатывали план бегства после окончания сеанса.

В сопровождении капельдинерши нас наконец незаметно вводили в зал. Настроение зрителей уже при появлении титров радовало отца своей непосредственностью. Но для того чтобы он успокоился окончательно, следовало дождаться первого взрыва смеха. Тогда он расплывался в улыбке, подобно недостойному абитуриенту, увидевшему свою фамилию в списке принятых.

Во время событий мая 1968 года я заканчивал учебу на частных курсах по подготовке бакалавров. Три года назад родители заставили меня покинуть католическое учебное заведение Сент-Мари де Монсо, где я остался на второй год в седьмом классе. Переговоры о том, чтобы перевести меня в восьмой, ни к чему не привели. Бунтарь по натуре, я не терпел замечаний некоторых священников, которые смотрели на меня, как на «папенькиного сынка». Один из них выгнал меня из класса, бросив вслед:

– Ковыряйте в носу где-нибудь в другом месте!

Отец поклялся, что разберется с ним у директора, в прошлом флотского священника. Приглашенный к нему, он бесконечно долго ждал в приемной. Спустя час, не выдержав, он сказал секретарше:

– Мадам, если директор не примет меня сейчас же, я сначала начну ломать стулья, а потом займусь вашей библиотекой!

Напуганный священнослужитель тотчас вышел к нему. Отец не дал ему произнести ни слова:

– Святой отец, я очень разочарован вашими методами обучения. К тому же вы невоспитанный человек. Я часто имею дело с деревенскими священниками и знаю, что они замечательные люди. А вы мне не нравитесь!

Он не мог стерпеть, что я страдаю из-за его популярности, хотя я никогда этим не похвалялся.

Во время майских событий отец мало интересовался волнениями в городе. Ему, впрочем, нравилось, что молодежь выражает недовольство деятельностью политиков. Как и они, он презирал их за нежелание что-либо менять.

– Это горстка пустобрехов! Они произносят речи, как плохие актеры. Им наплевать на свой долг!

Правда, его смущала начавшаяся охота на ведьм. Он не был согласен с тем, чтобы профессура университета, журналисты и даже хозяева предприятий платили за чужие грехи, и часто вспоминал ужасы террора времен Великой французской революции:

– Революция была необходима, но не такой же ценой! Для того чтобы человек мог высказаться, понадобился, оказывается, нож гильотины! Чик! Да здравствует Революция! Чик! Еще одна голова летит в корзину! Чик! Простым людям весьма присущ здравый смысл, но они становятся чудовищами, когда их возглавляют безумцы!

Он имел в виду некоторых ораторов 68-го года, подозревая, что они далеко не так порядочны, как хотят казаться:

– Посмотри-ка на этого болтуна, который явно не склонен считать себя барахлом. Зато он, по крайней мере, хороший актер. Ему удается выгодно продать свой товар. Уверяю тебя, он убежден, что получит потом тепленькое местечко!

12. В Тунис

Патрик

– Люди любят драться, это стало привычкой, – любил повторять мой отец. – Войны начинаются внезапно: пиф-паф-паф! И пошло-поехало. Доколе? Никто не знает. Все, однако, с этим согласны: надо драться, говорят дураки, негодяи, дети, старики, даже старухи. И тогда появляется коммюнике Совета министров с чудовищным сообщением: на какую-то бедную страну пущена ракета!

Он не испытывал уважения к военным и одобрил мое намерение, по окончании отсрочки военной службы, в 1976 году, примкнуть к миссионерам. Врачи, пилоты, учителя направлялись в развивающиеся страны для оказания помощи. Особо лакомыми местами были Тунис и Марокко, но без протекции мне вряд ли удалось бы оказаться там. Я вспомнил про доктора Сомиа, тунисца, заведующего отделением пневматологии в клинике Бобиньи. В 1944 году он успокоил отца, который опасался, что в армии подхватил туберкулез.

– Патрик, можете паковать чемоданы, считайте, что вы уже там! – ответил он мне без раздумий. – Надеюсь, ваш отец не начал снова курить?

– Нет, он слишком хорошо помнит утренний кашель и чего ему стоило побороть эту привычку десять лет назад, так что ему это не грозит.

Спустя месяц я был в Тунисе. Покинув порт Ла-Гулетт в сумерках и не встретив ни одной живой души, я подумал, что прибыл в необитаемую страну. Я не знал, что это был час ифтара (окончание поста во время Рамадана). На другой день, успокоенный, я уже ехал по забитым людьми улицам. Потребовался час, чтобы, несмотря на помощь прохожих, отыскать госпиталь «Шарль-Николь». Я еще не знал, что тунисцы, дабы скрыть свое невежество, отвечают Бог знает что. Через ворота я вошел на территорию с бесчисленным количеством домиков, скрытых за апельсиновыми деревьями. Патрон бросился мне навстречу с криком: «Патрик приехал!» За ним следовали санитарки с возгласами: «К нам приехал сын Луи де Фюнеса!» Меня целовали, ощупывали, спрашивали, как поживают папа и мама.

– Отдохните несколько дней, – предложил мне милейший патрон. – Купайтесь в море и покатайтесь в машине по пашей прекрасной стране. Дождитесь окончания Рамадана.

Родители решили навестить меня на новогодние праздники. За два дня до этого главный врач госпиталя вручил мне приглашение для отца от министра здравоохранения на чашку чая в Хаммамете.

– Уважаемый месье, я не смогу их сопровождать, – ответил я. – У меня дежурство. (Надо ж было делать вид, что я чем-то занят…)

– Ваши папа и мама пустились в столь долгий путь, чтобы вас повидать! Возьмите недельный отпуск.

Сколько их было, этих отпусков!..

Отца встречали, как главу государства. Когда я подошел к родителям у трапа самолета, их не было видно под жасминовыми гирляндами. Польщенный отец был в полном восторге от этого теплого приема. На другой день во время поездки в Хаммамет нам представилась возможность познакомиться с тунисской глубинкой. Покинув город, мы миновали огромное кладбище Баб-эль-Ауа.

– Смотри, Жанна, как красивы все эти одинаковые белые памятники!

– А что это за женщины со свертками у входа? Чего они ждут? – спросила мама.

– В этих свертках их умершие младенцы, которых они хотят предать земле. Для этого они кладут их в руки чужого покойника, чтобы дети составили ему компанию.

– Эти люди не лишены здравого смысла, – заметил отец.

Этот обычай сохранился и в наши дни.

На шоссе нас остановил мотоциклист национальной жандармерии в белом шлеме.

– О-ля-ля! Что от тебя нужно полиции? Наверное, ты гонишь слишком быстро, – сказал отец.

– Ничуть. Я его знаю. Он просто хочет с нами поздороваться.

Месяц назад этот полицейский уже останавливал меня за то, что я пересек желтую разделительную полосу. Вместо штрафа он тогда попросил меня покатать его в моем «мерседесе», который привел его в восторг.

– Не хочешь ли ты, Монжи, сопроводить нас немного?

Он был счастлив оказать нам услугу, завел свой огромный мотоцикл, включил сирену, и мы без помех промчались девять километров до конца его зоны. Все это время отец, словно на деревенской карусели, крепко держался за сиденье.

Оставшиеся пятьдесят километров пути он не переставал восторгаться природой:

– Жанна, ты видела эти агавы?

– Да. У нас точно такие же в Клермоне вокруг главного дворика.

– Но эти куда величественнее! К тому же их не приходится зимой пересаживать в оранжерею.

Он восхищался растениями, которые здесь росли без всякого ухода, – ему-то стоило большого труда вырастить их у себя в имении.

– Радио, которое мы слушаем, – тунисское? А ничего! По крайней мере, оно не передает дурных известий!

– Власти, знаешь ли, не желая рисковать, тщательно сортируют новости до выхода в эфир.

– Оно и лучше, так спокойнее. Когда во Франции включаешь радио, то узнаешь о девяноста пяти повешенных или обезглавленных и двухсот двадцати пяти умерших во время землетрясения! Самоубийства, утопленники! А от политики и вовсе тошнит. Скажи, верховный главнокомандующий, о котором они говорят все время, это Бургиба?

– Угадал.

– Они правильно делают, уважая главу государства. А наши совершенно напрасно стараются вывалять своего в грязи.

По дороге он расслабился, чувствуя, что ему ничто не угрожает. А между тем люди выбегали прямо на шоссе, чтобы поглазеть на проезжающие машины. Внезапно на нашем пути возникло стадо баранов во главе с пастухом. Грузовики с парусиновым верхом обгоняли нас на поворотах.

При въезде в Хаммамет нас поджидал голубой «мерседес»: оставалось лишь следовать за ним.

– Надеюсь, он симпатичный, этот министр, важные персоны не в моем вкусе.

После нескольких поворотов по грунтовой дороге мы увидели белый дом в национальном стиле, окруженный бугенвиллеями. Дрис Гига и его жена Шахша, начисто лишенные фанаберии, присущей «важным персонам», сразу создали приятную обстановку.

– Ваши гибискусы замечательны! Просто чудо!

– Всё благодаря солнцу и воде. Весь секрет в этом, месье де Фюнес.

– Ваш голубой «мерседес» просто великолепен.

– Да, но для ежедневных поездок у него слишком жесткие подвески. Скоро у меня будет «ДС».

– Будьте с ней осторожны. Ее кузов все равно что из папиросной бумаги. У меня есть такая машина. Но я предпочитаю простую марку. Вы не живете постоянно в столице?

– Нет. Мы переехали, потому что, когда президент Бургиба отправляется за границу, он требует, чтобы все министры приветствовали его у трапа. Хаммамет находится далеко от аэропорта, и это служит оправданием моему отсутствию. О, это великий актер! Он репетирует свои речи перед зеркалом.

– И правильно делает. Меня раздражают политики, читающие речи по бумажке. Могли бы выучить их наизусть. По этой части де Голлю нет равных.

– Зовите нас по имени – Шахша и Дрис, – предложили гостеприимные хозяева. – В Тунисе не принято называть людей по фамилии.

– Шахша звучит, как шах Ирана, – заметил отец.

– Да! Однажды во время поездки в Иран Бургиба предложил называть меня как-то иначе. «Если вы не возражаете, Шахша, я представлю вас как Рашиду, или Латифу, или даже Симону, если угодно. Потому что Шахша на персидском означает «царь царей»! Ему это может не понравиться». – «Но, господин президент, возразила я, – я не хочу называться чужим именем! И не изменю своему». Представляете, Луи, если бы вас назвали Робером? Я ничуть не смутилась, когда шах, слегка удивленно, сказал: «Шахша! Вас зовут Шахша?» – «Да, ваше величество, – ответила я, – так звали мою мать. Вы шах, а я дважды шах». Он долго смеялся по этому поводу.

– Я однажды встретился с ним, – сказал, смеясь, отец. – Он не раз приезжал посмотреть «Оскара». Очень любезный человек.

Гордые представившейся возможностью показать достижения страны, хозяева повезли нас в один отель.

– Какой прекрасный вольер! – воскликнул отец, увидев на мраморном пьедестале двухметровой высоты огромную клетку для птиц.

– Эта клетка из Сиди-Бу-Саида. Она ваша, – тут же ответил ему директор.

– Мы только пошутили, – ужаснулась мама, не представляя, куда ее денет. Но перед отъездом им вручили подарок.

Шахша и Дрис стали нашими большими друзьями.

– Только представь себе, твой отец согласился остаться у них на целый уик-энд, – вспоминала мама. – Это он-то, никогда не соглашавшийся ночевать в чужом доме!

В последующие дни у нас не было ни минуты свободного времени: на нас обрушился поток приглашений. Через три дня наши желудки уже не могли переваривать еду, мы были похожи на фаршированных гусей. За рагу следовал кускус, потом рыба. Было трогательно видеть, как нас стремились получше угостить. Но это становилось пыткой. Однако скажи мы, что сыты по горло, хозяева бы обиделись. За десертом отец отодвигал подальше приторные шарики, посыпанные какой-то зеленоватой субстанцией. Как в фильме «Большие каникулы» во время бесконечного ужина у англичан, он восклицал в полном восторге:

– Ммм! Какая прелесть! Ей-богу!

– Вот и прекрасно! Тогда еще ложечку!

Как ребенку, которого закармливают кашей, ему не хватало только слюнявчика на шею. Такие приемы напоминали лесные пожары: кажется, будто они погашены, ан нет – вспыхивают с новой силой. Родителям становилось плохо, когда перед ними возникали новые горы восточных сладостей.

– Их делают из фиников и меда, угощайтесь, это легкая пища!

Нафаршированные, как индюки, мы сбежали однажды утром на юг.

В Нефта, куда мы прибыли вечером, нам показалось, что мы находимся в самом сердце пустыни. Но это было лишь началом. Ветер свистел в ушах, пейзаж походил на лунный. Отель «Сахара Палас», построенный из красноватых кирпичей, напоминал корпус парижского госпиталя. Не хватало лишь машины «скорой помощи» перед входом! С балкона нашего номера отец восхищался пальмовой рощей. На другой день его восторги достигли апогея.

– Вместе с мамой мы наблюдали восход солнца! Этот серебристый свет под аккомпанемент лая собак я никогда не забуду. Ты обратил внимание, что петухи тут заливались всю ночь?

Пальмы, песчаные барханы, тянущиеся до горизонта каменные громады – все это останется в памяти отца на всю жизнь. Спустя несколько лет, работая над сценарием «Скупого», он скажет маме, разбудив ее посреди ночи:

– Мне пришел в голову финал фильма. Я утащу ящик в пустыню! Мы снимем сцену в Нефта.

Накануне Нового года, обратив внимание на столовую в гирляндах и на толпу туристов, приехавших 31 декабря, отец запаниковал:

– Они же все захотят ко мне приложиться!

Чтобы этого избежать, мы встретили Новый год в своем номере.