Текст книги "Луи де Фюнес: Не говорите обо мне слишком много, дети мои!"

Автор книги: Патрик де Фюнес

Соавторы: Оливье де Фюнес
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

19. Жан Ануй

Патрик

Непосредственный контакт со зрителем и непредсказуемость театра всегда привлекали отца. Он высоко ценил таких великих классиков, как Мольер, но любил и Ануя. Он прыгал от восторга, когда в 1955 году получил роль Машетю в пьесе Ануя «Орнифль, или Сквозной ветерок». В ней он играл с одним из великих актеров того времени, «священным чудовищем», Пьером Брассером. Очаровательный и смешной, тот не скупился на советы:

– Поступай, как я, Луи. Приходи на спектакль за два часа до поднятия занавеса, чтобы проникнуться атмосферой театра, прислушаться к скрипу половиц, вдохнуть запах кулис… После третьего звонка ты перевоплотишься в своего героя, и память никогда не сыграет с тобой злую шутку.

У Пьера Брассера была пагубная привычка после спектакля обходить соседние бистро. Отец вежливо отклонял приглашения пойти вместе с ним. Однажды вечером, обидевшись на его постоянные отказы, актер позволил себе следующее замечание:

– Тебя что, дома благоверная дожидается?

Не допускавший малейшей критики в адрес своей жены, отец решил ему отомстить и на другой день трижды заставил смеяться на сцене своим импровизациям. Брассер все понял, и в дальнейшем больше ничто не омрачало их отношений.

Десять лет спустя, после выхода «Разини», Жан Ануй написал отцу:

«Дорогой Луи де Фюнес,

Я был заворожен вашим Машетю и часто смеялся наедине с собой, вспоминая его и подражая вам, но никогда не смел вам это сказать. Когда я думаю об «Орнифле», я тотчас вспоминаю вас, испытывая такое же удовольствие, как за вкусной трапезой».

Он выразил желание написать для него пьесу, но в другом письме признался в своей неудаче:

«Вероятно, я так люблю вас, что сочинял реплики, прислушиваясь к тому, как вы их произнесете. И это, в конце концов, мешало мне».

Тогда он вспомнил пьесу «Вальс тореадоров», написанную много лет назад: ее поставили в Лондоне, где она имела средний успех.

«Я перечитал ее и в восторге подумал о том, как вы сыграете главного героя, которого я обожаю и который никогда не жил во Франции. Я испытываю ностальгию по «Вальсу», и мне хочется, чтобы эта пьеса ожила, чему способствовать можете только вы».

Пьеса была сыграна на сцене «Комеди де Шанз-Элизе» 19 октября 1973 года.

– Я никогда не видела папу таким счастливым! – признавалась не так давно маме Коломб Ануй.

– Представляю выражение его лица при виде Луи, выкатившего Люс Гарсиа-Вилль в тачке, вместо того чтобы внести на руках, трудно забыть! Находя свою партнершу слишком тяжелой, Луи придумал этот трюк.

– Да, папа был потрясен! Он умирал от смеха, когда рассказывал обо всех находках вашего мужа. «Представляешь себе, Коломб, – говорил он мне, – Луи сегодня схватился за двойной занавес и едва не сорвал его!»

У Фредерика Шопена был слабенький рояль, и он не имел счастья услышать свои вальсы, сыгранные на инструменте великого Стейнвея. Жану Аную повезло больше: он услышал свой вальс преображенным благодаря игре моего отца.

– Папу всегда беспокоило, что спектакль каждый вечер становился все длиннее, – продолжала Коломб. – Рабочие сцены даже жаловались директору театра!

Мама тогда же рассказала дочери Жана Ануя один случай, весьма характерный для понимания характера ее отца:

– Однажды ваш отец пришел и застал нас за уборкой. Он очень помог мне в споре с Луи.

«Вы пришли как раз вовремя, Жан. Разрешите наш спор. Я унаследовала от тетки комнатку для прислуги в Париже. Кузина захотела купить ее у меня для сына. Я готова продать, но муж хочет, чтобы я ее подарила».

Нисколько не раздумывая, ваш отец ответил:

«Мой дорогой Луи, если вы ей сделаете подарок, она вам этого никогда не простит!»

– Как это похоже на папу! – засмеялась Коломб. – И что ответил ваш муж?

– Он сказал: «Вы, как всегда, правы, Жан». Луи неизменно восхищался вашим отцом, испытывая к нему огромное уважение.

Оливье

Играя «Вальс тореадоров», отец купил новую машину «Фиат-650» для поездок в театр. Он считал ее весьма практичной и совершенно неприметной: никто бы не признал в неловком водителе этой малышки Луи де Фюнеса! Однажды он затормозил немного поздно и услышал от шофера такси: «Ты чего, папаша! Смазываешь тормоза вареньем?» Эта фраза стала в нашей семье образчиком народного юмора.

С «фиатом» связаны и другие памятные события. Например, однажды Мария Каллас давала гала-представление в «Театре Шанз-Элизе». Пока она шла через толпу поклонников к своему «Мерседесу-600», уставший после спектакля в театре «Комеди де Шанз-Элизе» отец направлялся к своему «фиату». Черный лимузин певицы мешал ему выехать из тупичка между двумя театрами. Прощания дивы под вспышками фотографов затянулись на четверть часа. Но публика обнаружила Луи де Фюнеса, который ожидал, когда ему освободят выезд, барабаня по баранке своей машины. Когда вокруг него образовалось скопление зевак, он жестами попросил шофера машины Каплас освободить ему проезд. Эти жесты сопровождались громким хохотом и аплодисментами. То был еще один спектакль для зрителей обоих театров на авеню Монтеня.

20. Инфаркт, или как мама дважды спасла ему жизнь

Патрик

Вкладывая огромные суммы в фильмы с участием Луи де Фюнеса, продюсеры щедро страховали его. Если бы он оказался не в состоянии сниматься, то мог бы получить все сполна, и даже больше. Из осторожности страховая компания посылала его на обследование к самым знаменитым специалистам.

– Мой дорогой, у вас детское давление! Вы в потрясающей форме!

– Но, доктор, меня подчас беспокоят боли в груди…

– Это у вас что-то с пищеводом! Отрыгните, и все будет нормально.

С каждым визитом к врачу отец становился все моложе! Похоже, что он нашел секрет бессмертия. Когда после успеха «Раввина Якова» у Жерара Ури возник проект «Крокодила», уровень бдительности страховщиков усилился. Они понимали, какого труда ему будет стоить картина. В этой новой авантюре отцу предстояло играть южноамериканского диктатора-реакционера. Свергнутый своим соперником, заключенный в тюрьму, он бежит, скрывается и, наконец, возглавляет орду леваков-партизан, чтобы с их помощью вернуться к власти. Разумеется, в сценарии были предусмотрены трюки, требующие большой физической нагрузки. Шутки в сторону, его следовало отправить к хорошему кардиологу!

– Мой дорогой, у вас сердце юноши! – сказал специалист, бросив взгляд на электрокардиограмму. – На всякий случай вот мой телефон.

Три дня спустя, мартовским утром 1975 года, сильная боль в груди приковала отца к постели. Не будучи неженкой, на сей раз он схватился обеими руками за грудь. Мама тотчас позвонила кардиологу.

– Успокойтесь, мадам, это все пищевод!

Не дожидаясь, пока муж посинеет, она вызывает на помощь пожарных. Не обученные на медфаке, они тем не менее сразу понимают, в чем дело, и звонят в «скорую», которая прибывает через пять минут.

Это инфаркт. Чтобы облегчить боль, принимаются меры на месте. Затем отца везут в больницу и помещают в отделение интенсивной терапии, где опутывают электродами и трубками. Клинике не доставляет никакой радости иметь дело с такой знаменитостью: им приходится все время отбивать атаки журналистов. Чтобы от них избавиться, запираются все выходы. Фото актера в реанимации уже стало бы их большой удачей, а если случится непоправимое, ему и вовсе бы не было цены.

В тот же день я приехал в больницу, где дежурный практикант, зная, что я медик, заговорил в мудреных медицинских терминах об ишемической болезни сердца…

– Послушайте, – говорю я ему, – я не разбираюсь в кардиологии. Я – рентгенолог и занимаюсь лечением женских грудей. С этим насосом для перекачки крови я не на «ты». Вы хотите сказать, что он не выкарабкается?

– Нет. Мы контролируем ситуацию. Но он не должен нервничать.

И действительно, выглядит отец неплохо. Под влиянием лекарств, разумеется, кажется спокойным и в хорошем настроении.

– Знаете, дети мои, этот инфаркт мне ниспослан Небом, мне очень повезло!

– В самом деле?

– Это сигнал. Мне не надо волноваться по всякому пустяку. К тому же я сам виноват. В последнее время я пил слишком много вина.

– Но ты же почти не пьешь!

– Напротив! Вчера вечером я выпил полбутылки в ресторане!

Нам ничего не оставалось, как улыбаться и не противоречить ему.

На другой день мама столкнулась в коридоре с очень достойного вида господином – заведующим отделением. Она могла бы об этом догадаться, увидев в петлице розетку ордена Почетного легиона.

– Какое страшное испытание для вас, мадам де Фюнес! Искренне вам сочувствую.

– Спасибо, профессор. Благодаря вашему персоналу ему гораздо лучше сегодня.

– Но, мадам, разве вы не видите, что ему совсем плохо? – говорит тот, пожимая ей руку.

– Неужели… он умрет?

– Увы, – кивает врач и отворачивается.

Мама чуть не падает в обморок, но ее вовремя подхватывает медсестра. По иронии судьбы через месяц отец, живой и уже почти здоровый, увидел входящего в палату удрученного практиканта.

– Что случилось?

– Сегодня утром умер профессор!

– Господи! От чего?

– Сердце!..

– Вот беда-то! Господи, Господи!

Мама едва удержалась от смеха.

Отец тем временем постепенно набирается сил. Ему оказывают особое внимание. И маме предоставлена койка в его палате. Я решил вернуться на работу в Тунис. На Пасху больница опустела, весь персонал отправился праздновать.

– Луи, я пойду пообедать и тотчас вернусь! – говорит мама.

– А ты не могла бы остаться?

– Конечно. Тебе плохо?

– Нет, но мне бы не хотелось, чтобы ты уходила.

Она осталась с ним и заговорила о пустяках. И внезапно заметила, что он молчит. Лицо его искривилось. А аппарат, к которому он подключен, зазвонил. На экране сердечная кривая судорожно задергалась, потом выровнялась. В палату вбежал дежурный практикант.

– Что происходит? – спрашивает мама.

– Не знаю.

Отец в полузабытьи жалобно стонет. Молодой врач, обливаясь потом, лишь таращит глаза.

– Облегчите же ему боль! Сделайте укол морфия, как поступила «скорая помощь», – требует мама.

– Нет, не могу…

– Тогда примите другие меры! Сами видите, все повторяется, как в первый раз!

На экране кривая становится все более ровной. Присутствующие сестры пребывают в растерянности.

– Немедленно вызовите лечащего врача!

– Мы не знаем номера его загородного телефона.

В этот момент молоденькая сиделка делает маме знак выйти. Открывает своим ключом кабинет врача. Разумеется, его номер телефона на письменном столе. И он отвечает на первый же звонок.

– Быстро позовите практиканта.

Он дает ему точные указания. И когда через час приезжает сам, отцу уже лучше. Позднее он расскажет, что не испытывал никакой боли. Только ощущал в своей руке руку мамы. Вели бы не она и сиделка, карьера Луи де Фюнеса закончилась бы в пасхальный вечер 1975 года.

– Знаете, на сей раз его сердце выдержало тяжелое испытание, – сказали мне на другой день.

Вопреки пессимистическим прогнозам, больной быстро пошел на поправку. Однажды утром я нашел его палату пустой.

– Месье де Фюнес на обследовании?

– Нет, нет, он гуляет.

Я застал его в соседней палате оживленно беседующим с четырьмя больными в пижамах, ничуть не смущенными тем, что болтают с самим Луи де Фюнесом.

– Разрешите вам представить моего сына Патрика! Он врач. Видишь, у всех этих господ тоже был инфаркт: они были неумерены в еде, злоупотребляли соусами, – рассказывает он, жестами показывая, с каким трудом проходит пища по пищеводу, а те четверо кивают с видом проштрафившихся детей. – С обжираловкой покончено! У этого господина уже второй инфаркт, а он не бросает курить, – продолжает отец, указывая на господина, весьма похожего на Раймона Бюссьера [22]22
  Французский комический актер (1907–1982). Начинал карьеру в любительской труппе «Октябрь» в 30-е гг. XX в., много работал в театрах, снимался у М. Карне в фильмах «Врата ночи» и «Странная драма».


[Закрыть].

Немного сконфуженный, «рецидивист» в халате лимонно-зеленого цвета подтверждает кивком головы.

– Господа, я вас покидаю! – заключает отец. – И не забывайте: надо ходить и ходить. Нет ничего лучше для укрепления строптивого сердца!

Дорогой читатель, позвольте дать вам совет: не увлекайтесь гимнастикой. Не курите. Не слишком переживайте, что прибавили в весе, и, как чумы, бойтесь диеты. Если вы в хорошей физической форме, вы куда быстрее поправитесь после любой болезни. Вопреки тому, что думал отец, он никогда не грешил излишествами, за исключением сигарет, да и то бросил курить двадцать лет назад. Ему удалось справиться с двумя инфарктами на удивление быстро. Уже через месяц он потребовал, чтобы его выписали. Это желание удовлетворили лишь после консилиума в составе трех белых халатов, которые поставили все точки над «i»: отныне ему придется считаться с врачами, людьми серьезными и «взрослыми». С шуточками Луи де Фюнеса покончено! И ни в коем случае никаких лакомств… Ему был предписан чрезвычайно строгий режим питания, который эскулапы огласили как приговор.

Лучшего всего – вообще ничего не есть. Каждый глоток сокращает жизнь. Масло и жирная пища – прямая дорога в ад. Из этого правила исключалось почему– то подсолнечное масло. Надо ли говорить, что бокал вина абсолютно недопустим: слишком большая нагрузка на сердечную мышцу, уже достаточно пострадавшую после двух инфарктов. Телятину надо варить и хорошо прожевывать. Потребление баранины, увы, влечет за собой увеличение триглицеридов. О свинине следует вовсе забыть…

– Лучше скажите, что мне не запрещено? – робко спросил больной.

– Вареная рыба не вызовет никаких проблем.

Врач выдержал паузу, прежде чем сообщить съежившемуся на стуле пациенту еще об одном запрете:

– Только никакой жирной рыбы, особенно семги! Торжественно предупреждаем: если вы съедите ложечку икры, можете считать себя, покойником. То же относится к фуагра. Зато, дорогой месье, вы имеете право по воскресным дням на несколько картофелин, поджаренных при температуре не выше восьмидесяти градусов.

Но самое худшее было впереди.

– Разумеется, профессиональную деятельность вы прекращаете окончательно. Не может быть и речи о съемках в новом фильме. Теперь все. И в особенности, господин де Фюнес, сохраняйте хорошее настроение! При таких болезнях это главное.

Едва вернувшись домой, отец позвонил мне в Тунис:

– Алло, это я! Я только что вернулся домой. Знаешь, мне прописали строгую диету! Меня только беспокоит, что сам врач придерживается такой же, он сам сказал. Видел бы ты его лицо эксгумированного покойника! Завтра мы уезжаем в Клермон. Спасибо, хоть жареную картошку разрешили.

Отец отправил Роберу Дери и Колетт Броссе полную черного юмора открытку. Чтобы их насмешить, он накинул себе десять лет.

«Сегодня мне исполнилось 72 года. Жанна приготовила манную кашу на молоке, и мне удалось ее прожевать. На днях мое сердце остановилось среди ночи на три минуты. Я был очень обеспокоен. Сейчас оно вовсе не бьется… нет, опять забилось».

Робера это очень позабавило. У него тоже сердце стало давать сбои.

Отец понимал, какая судьба в нашем обществе ожидает стариков, и развлекался, насмехаясь над этим.

– После шестидесяти пяти, дети мои, на тебя начинают посматривать искоса. Ты уже изъят из обращения. Представляю себе сценку, когда полицейский останавливает такого старика и требует его документы. «Сколько вам лет?» – «Тридцать шесть». – «Вот как!» И бедняга начинает, несмотря на подагру, прыгать, как мальчишка.

Мама была полна решимости следовать указаниям больничного аятоллы. На кухне стояла электрическая фритюрница с большим красным термометром, и из нее флегматично вылезали бесформенные картофельные дольки. Отец ел их, чтобы сделать ей приятное. Мама даже придумала подобие масла – своего рода белый подсолнечный соус, затвердевавший в холодильнике в маленьких вазочках, которые она подавала с зеленым горошком. Все эти предписания безнадежно устарели. В моде средиземноморская пища: вино, рыба, оливковое масло, кускус. Допускается и фуагра. Известно, что у жителей Юго-Западной Франции сердечные приступы редки. Но это лишь причуды. Представьте себе, если объявят, будто у тех, кто ест собак и змей, коронарная система идеальная!

Покинув Онкологический центр в Тунисе, я вернулся во Францию и обзавелся частным кабинетом. В один из уик-эндов, когда я приехал повидать родителей, меня встретила озабоченная мама:

– Знаешь, он неважно себя чувствует. Похудел. Что– то неладно.

– У меня впечатление, что он недоедает, соблюдая эту безумную диету, – ответил я. – Пригласи-ка на обед Эмиля.

Наш друг, нантский акушер Эмиль Гийе, обладал красочным словарным запасом и непревзойденным талантом рассказчика. Он был неистощим на самые невероятные случаи из практики деревенского гинеколога.

– Эмиль немного преувеличивает! – говорил отец. – Он явно привирает. Но при нем я отхожу на второй план, звездой становится он, обладатель несомненного комического дара.

На другой день за обедом Эмиль изображал нам свою старую пациентку-крестьянку, которую он спрашивал о сексуальных отношениях с мужем. И та ему отвечала:

– Отец-то еще иногда въезжает в меня!

Все покатываются со смеха. В том числе приглашенный господин кюре. Реплика была достойна пера Марселя Эме. А Эмиль продолжал рассказывать об этой достойной даме, которая забеременела, «ни разу не подойдя близко к мужчине».

Продолжая жадно поглощать пирожки без соуса, отец слушал, наслаждаясь солеными историями нашего друга. А тот между тем продолжал:

– Вот что она мне однажды сказала: «Доктор, я вообще-то всегда подмываюсь, но не может ли быть, чтобы биде в гостинице не почистили?» Тогда, Луи, я закричал: «Послушайте, мадам, сперматозоиды не поднимаются вверх по канализационной трубе!» Вы смеетесь, Луи. Ваше вино «Нюи-Сен-Жорж» превосходно. Давайте чокнемся за ваше выздоровление!

Мама сделала знак отцу, что ему нельзя пить. Тот поставил свой бокал, словно проштрафившийся мальчишка. Эмиль, рассчитывая на мою поддержку, поднял крик:

– Что это еще за выдумки! Бокал хорошего вина никому не вреден. Какой дурак вам вбил это в голову? С завтрашнего дня, Жанна, он будет следовать указаниям одного из моих друзей, которого нельзя упрекнуть в занудстве.

После этого отец стал набирать вес, почувствовал себя в отличной форме, и родители стали выезжать в гости.

21. Сердце, по-прежнему сердце

Оливье

Отнюдь не убежденный в том, что не станет больше сниматься, отец поначалу проявлял решимость фаталиста:

– Мне еще надо изрядно потрудиться, чтобы вырастить хороший сад и обновить дом. Вероятно, Господь Бог укрепляет меня в этом деле.

Но настроение его недолго оставалось радужным. Он начал сомневаться в полезности своего пребывания на земле.

– Если я не снимаюсь, значит, ни на что не гожусь! Это единственное, что я умею. И потом, я чувствую, что, заставляя людей смеяться, делаю доброе дело.

Посетив в зале «Олимпия» концерт популярного шансонье Анри Сальвадора, он, по его словам, получил жестокий удар.

– Стоит ли ходить в театр, зная, что для тебя с этим покончено!

Мама поспешила узнать мнение врачей клиники Нанта: сможет ли отец возобновить в дальнейшем свою деятельность? Их уклончивый ответ сводился к следующему: «Да, только не переусердствовать». Этого было достаточно: она обратилась к продюсерам с предложением вновь снимать Луи де Фюнеса.

Кристиан Фешнер очень любил отца и давно ждал своей очереди. Он нанес нам визит в сопровождении режиссера Клода Зиди. Его предложение было очень заманчиво: он брал па себя риск финансировать фильм «Крылышко и ножка» почти без страховки. После инфаркта ни одна компания не согласилась бы страховать Луи де Фюнеса.

Мы пообедали в ресторане. Это было первым нарушением драконовского режима, предписанного врачами. Выражение глаз у отца стало прежним. Казалось, перспектива снова сниматься в кино помогла ему забыть о своих болезнях. За десертом он узнал, что его партнером будет Колюш. Отцу трудно было судить, насколько хорош выбор, ибо он видел этого комика лишь в нескольких скетчах.

– Он талантлив, но по силам ли ему сыграть такую роль?

Я же пришел в восторг и стал убеждать его в комическом таланте молодого артиста, которого видел в одном из парижских кафе-концертов.

– Раз Оливье так считает, – сказал отец, – значит, все в порядке. Что это я разворчался по-стариковски? Только молодые способны оценить работу молодых. Я согласен!

Благодаря своему мужеству и настойчивости Кристиан Фешнер спас отца от овладевшей им коварной меланхолии, которая могла лишь приблизить его конец.

– Какой прекрасный человек! – радовался отец. – Его мне ниспослал сам Господь Бог. Потрясающий парень! Ведь он так серьезно рискует!

С первого же съемочного дня между двумя комиками установилось полное согласие. Луи высоко оценил талант Колюша:

– Появилась смена, это феноменальный актер! Он многого достигнет!

Со своей стороны Колюш с удовольствием пользовался его советами. Он ведь дебютировал в кино.

После болезни отец решил изменить характер своей игры.

– Утомляться мне нельзя, вот и хорошо – я перестану играть в прежнем ритме. Придется найти более тонкий регистр выразительных средств.

В этом же регистре отец сыграет потом в «Капустном супе» вместе с Жаном Карме, с которым они всегда ладили. Используя менее яркие комические приемы игры, он вносил в них, если допускал сюжет, нотки нежности. Но всегда решительно отказывался от чисто драматических ролей:

– Единственное, чего я всегда добивался, – это смех зрителя! И теперь все будет так же. Я никогда не соглашусь, как Бурвиль, на серьезные роли. Это не мой конек. Он начинал с опереточных ролей и только позднее пришел к комедийным. Жаль, что в моем жанре так мало хороших сценариев. Потому что писать комедии куда труднее.

Всю жизнь отец мечтал сыграть «Скупого» Мольера, единственную классическую пьесу, которую принимал безоговорочно, хотя роль Гарпагона драматическая.

– Это отнюдь не забавный персонаж, даже зловещий. Меня же интересует, до чего способна довести человека жадность. Я хочу показать его безумие – безумие, которое охватывает всех нас в минуты паники. Когда мы не властны над ситуацией, мозг не выдерживает этого. Мы способны прыгать выше головы или кататься по земле. А это как раз и смешно!

Отец надеялся сыграть такое безумие на театральных подмостках.

– В роль входишь лишь на сцене театра, играя каждый вечер, при поддержке зрителей. Они руководят мною, направляя мои реакции в сторону обыкновенного безумия. Роль Барнье в «Оскаре» совершенствовалась от спектакля к спектаклю. Не знаю, что стало бы с Гарпагоном, на этот счет у меня нет предвзятого мнения. Но оно будет понемногу прорисовываться. Сначала в ходе репетиций, а затем во время представлений.

Увы, здоровье уже не позволяло ему играть на сцене. Начав писать сценарий с Жаном Жиро, он старался ничего не менять в тексте пьесы, но так, чтобы это не походило на театр. Большой экран требовал зрелища, предназначенного для любого зрителя. Отказываясь от скучной экранизации, он проявил большую изобретательность вполне, на его взгляд, уместную.

– Мне кажется, Мольер в этой роли был очень смешным. Все его пьесы имели успех у любого зрителя. Они могли играться на всех языках. Лишь наследники классической культуры делают их немного скучными. Когда все так здорово написано, можно себе позволить разные интерпретации.

Он стремился в этой роли осудить человеческие слабости, которые автор выразил в стихах, нарисовав картины, доступные даже детям. Он хотел создать фреску о человеческом отчаянии, то есть выразить именно те чувства, которые Мольер так блистательно разыгрывал со своей труппой.

В те времена его попрекали за то, что он затронул святое, исключительную собственность театра «Комеди Франсез». И тем не менее сегодня иные профессора комедии обучают актеров, используя фрагменты фильма, чтобы добиться от учеников оригинальной интерпретации образа героя. Даже в школах ссылаются на него.

Задуманные им проекты и постановки служили укреплению его духа. Но самым главным для него была возможность спокойно жить рядом с Жанной.