Текст книги "Отпечаток пальца"

Автор книги: Патриция Вентворт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Глава 3

Возвращаясь позднее к событиям этого вечера, Фрэнк вспоминал множество разрозненных примет и случайностей. Тогда перед ним предстала полная картина происшедшего, как будто на столе выложили одну из тех больших картинок, которые складывают из маленьких паззлов. Ему показали весь рисунок, и, если правда, что память никогда ничего не предает забвению, многое из увиденного ему следовало бы запомнить. Но когда он оглядывался на прошлое, ему казалось, что кто-то собрал пригоршню самых разных кусочков и высыпал без разбора ему на колени. Часть из них образовала какой-то узор, а другие ни к чему не подходили. Некоторые легли на свое место, некоторые – на чужое. Из-за этого получилась полная бессмыслица. Ему следовало бы разобраться в этой путанице и попытаться положить каждый паззл на отведенное именно ему место. Одной из наиболее ясно сложившихся частей рисунка явилась сцена, разыгравшаяся в кабинете Джонатана. Обед закончился, но гости, приглашенные на танцы, еще не прибыли, и надо было чем-то занять тех, кого пригласили к обеду. Так сколько же их тогда было? Он сам и Энтони. Именно Энтони и попросил Джонатана показать гостям его коллекцию, а лорд Пондсбери сказал:

– Только не мне, старина. Я не отличу один отпечаток пальца от другого, да и не хочу учиться. Пойду поговорю с Марсией Уорендер об ее двухлетках.

Мистер и миссис Шоттерли также не проявили интереса к коллекции, но девушки отправились в кабинет, а также Мирри Филд и мистер Винсент, но ни леди Пондсбери, ни Джорджины, которая, как хозяйка, осталась в гостиной, там не было. Фрэнк вспоминал, как они гурьбой пересекли квадратный холл и вошли в кабинет, все стены которого были покрыты книжными полками, а на окнах висели красивые темно-бордового цвета шторы. Днем, вероятно, в этой комнате царил полумрак, но при искусственном освещении она выглядела довольно уютно: удобные кресла, ковер в красно-зеленой гамме. Белые оборки наряда Мирри Филд, розовое и голубое платья девиц Шоттерли выделялись яркими пятнами на фоне темной мебели.

Когда в кабинете собрались все желающие, двери закрыли, Джонатан достал тяжелые альбомы и очистил для них место на письменном столе. Никто из присутствующих не присел. Джонни Фэбиан, на минутку заинтересовавшись происходящим, остался стоять у дверей, чтобы было удобнее сбежать, как только ему наскучит это представление; Мэри Шоттерли осталась рядом с ним. Она выросла и превратилась в хорошенькую девушку. Она искоса посмотрела на Джонни, тот что-то сказал ей, и у нее на щеках запылал яркий румянец, который сделал ее еще привлекательнее. Ее сестра Дебора робко замерла на месте, остановившись у письменного стола, а Мирри Филд притулилась рядом с Энтони Хелламом, крепко вцепившись в его рукав, как будто боялась, что один из экспонатов выскочит из альбома и укусит ее. Сам Фрэнк с мистером Винсентом остались стоять у камина. Винсент недавно вернулся из Южной Америки, где провел несколько лет, и поселился по соседству. Энтони утверждал, что у нового соседа денег куры не клюют, но нет ни жены, ни семьи. Они с Фрэнком стояли рядом, и мистер Винсент заметил, что никогда не слышал, чтобы кто-нибудь коллекционировал отпечатки пальцев. Фрэнк ответил, что его лично такое занятие не увлекает, но он понимает, насколько уникальна коллекция мистера Филда.

Мистер Винсент с непонимающим видом посмотрел на него и спросил:

– Что значит «уникальна»? Я-то считал, что уникальная коллекция собрана полицией.

– Но в полиции хранятся отпечатки пальцев только тех, кому не повезло и они попались. Там нет отпечатков потенциального преступника или тех, кого так и не нашли. И в этом, конечно, преимущество мистера Филда. Он собирает свою коллекцию около сорока лет, и она настолько известна, что любой сочтет за честь пополнить его собрание. И на самом деле, всякий, кто откажется от такого предложения, обратит на себя внимание и невольно напросится на подозрение в преступных помыслах.

Мистер Винсент заметил, что ему все это кажется ужасно скучным, а сам он увлекается коллекционированием марок. Затем он пустился в описание того, как нашел двухцентовую Британскую Гвиану 1851 года, которой во всем мире осталось, как считали до этого, всего десять экземпляров, но впоследствии эту марку у него украли. Это была трагическая история, отягощенная невыносимо скучными подробностями. История, рассказанная равнодушным человеком, лишенным даже искры энтузиазма, присущего любому коллекционеру.

– Его лодка перевернулась на порогах, и марка погибла вместе с ним, никто не отважился искать тело, потому что река в этом месте очень опасна, так что теперь в мире снова существует только десять экземпляров этой марки. – Мистер Винсент с некоторым сожалением покачал головой и добавил всего одно слово: – Жаль.

А тем временем Джонатан Филд разложил на гладкой поверхности письменного стола два громадных фолианта и топтался возле них с указателем, или каталогом, или как там он это называл.

– Так что показать вам? Отпечатки большого и указательного пальцев Гитлера? Как правило, хотят увидеть именно их. Я собрал небольшую, но ценную группу нацистов: Геринг, Геббельс, Борман и старина Роммель.

Альбом легко раскрылся на нужном месте. Все столпились вокруг, чтобы увидеть эти раритеты; и вот они предстали перед ними, точно отпечатки пальцев простых смертных, присутствовавших в этой комнате. Эти люди захватили весь мир, а он ускользнул от них. Их уже нет. Они не оставили после себя ничего, кроме опустошенных земель, погубленных людей и этих черных отпечатков в коллекции Джонатана Филда.

Все отпечатки были аккуратно вставлены в рамку и наклеены на лист, под каждым красовалась табличка с именем и иногда датой. Какие необычные хобби бывают у людей! А Джонатан относился к своему увлечению с энтузиазмом. Он стоял у письменного стола и рассказывал короткие истории о том, как к нему попали экспонаты. Некоторые были любопытны, некоторые даже трагичны, но все вместе было заранее продуманным и подготовленным спектаклем. Никто, похоже, не обращал особого внимания на отпечатки, но все внимательно слушали его рассказы.

Это продолжалось около получаса, потом в комнату вошла Джорджина и сказала, что собираются гости, приглашенные на танцы. Джонатана, очевидно, раздосадовало это сообщение.

– Хорошо, хорошо, иду, – жалобно сказал он. Он поднял альбом, лежавший слева от него, но потом положил его на место.

– Здесь самые интересные отпечатки, их я еще никому не показывал.

Оглядываясь назад, Фрэнк не переставал восхищаться умением Джонатана показать товар лицом. Он блестяще закончил представление.

– Я не знаю имени этого человека и, вероятно, никогда не узнаю его, но у меня хранятся его отпечатки пальцев, и, кажется, повторяю, кажется, я мог бы узнать его голос.

Джорджина в своем серебристом платье стояла в дверях. Она выразительно посмотрела на него и повторила с некоторым укором:

– Дорогой!

Но Мирри умоляюще сложила руки и произнесла жалобным голосом:

– Пожалуйста, дядя Джонатан! Нельзя останавливаться на самом интересном – ты должен продолжать!

Не вызывало никаких сомнений, кто в данную минуту являлся любимой племянницей. Джонатан бросил укоризненный взгляд на Джорджину, одарил нежным взором Мирри и сказал:

– Хорошо, как-нибудь в другой раз. Это слишком длинная история и весьма драматическая, но сейчас на нее нет времени!

Он открыл было альбом, но тут же захлопнул его. Однако альбом закрылся неплотно: помешал конверт, вложенный в середину. Фрэнк, наблюдавший за происходящим поверх головы Мирри, заметил это. А Джонатан продолжал:

– Да, история прямо-таки драматическая. Нас засыпало грудой щебня во время бомбежки; мы не знали друг друга, и нас это не волновало, потому что мы не надеялись еще раз увидеть свет Божий. Любопытно, какое влияние оказывают на людей подобные ситуации. С небывалой силой ощущал я всю полноту жизни, четкость и ясность восприятия неимоверно обострились, все события проносились передо мной с особой выразительностью. Я ощущал боль, но она существовала как бы сама по себе, независимо от меня. Неподалеку от меня под завалом оказался другой парень. Он не был ранен, его просто засыпало обломками, но он сходил с ума от страха – это называется клаустрофобией, боязнью замкнутого пространства. Я протянул ему свой портсигар и спички – так я получил отпечатки его пальцев. И после третьей сигареты он начал рассказывать мне о совершенном им убийстве. Фактически о двух убийствах, потому что, как он объяснил мне, ему пришлось убрать случайную свидетельницу первого убийства, чтобы обезопасить себя на будущее. Он убедил себя, что второе убийство как бы не считается. Он сказал, что практически это была самооборона, потому что, если бы он не помешал ей, она пошла бы в полицию. Так что ему не оставалось ничего другого, как покончить с ней раз и навсегда, только так он мог остановить ее, иначе она все равно донесла бы на него. Он не сомневался в своей правоте, и, похоже, его нисколько не волновала судьба несчастной. Но первое убийство все-таки тревожило его. Понимаете, он совершил его, чтобы завладеть какими-то деньгами. Он сказал, что у него не было другого выхода: человек, которого он убил, получил эти деньги, злоупотребив своим влиянием; по мнению моего собеседника, это оправдывало убийство. По крайней мере, он надеялся на это. Но когда неподалеку от нас упали еще две бомбы, его уверенности поубавилась. Возможно, он выдумал все это, но тогда я так не думал, не думаю и сейчас, поэтому, когда он вернул мне портсигар, я завернул его в носовой платок и положил на всякий случай в нагрудный карман.

– Что же случилось потом? – спросил Энтони.

Джонатан посмотрел на него с какой-то странной улыбкой:

– Моя история на этом заканчивается. После того как поблизости разорвалась еще одна бомба, я потерял сознание, очнулся в госпитале со сломанной ногой. Фактически эта последняя бомба спасла нас, потому что обломки, под которыми мы находились, сдвинулись, и санитарам Красного Креста удалось извлечь меня из-под обвала.

– А ваш убийца? – снова задал вопрос Энтони.

– Я так и не увидел его. С тех пор о нем ни слуху, ни духу. Возможно, он выполз из-под обломков и убежал, потому что поблизости не обнаружили никаких трупов. Вполне вероятно, что он бродит где-то неподалеку и все еще пытается решить вопрос, является ли он двойным убийцей или нет.

Джорджина слегка пожала плечами, как бы говоря этим жестом: «Тебе виднее», повернулась и вышла, оставив дверь открытой. И в связи с этим возник вопрос: имело это значение или нет? Возможно, имело. Потому что любой из гостей, находившихся в то время в холле, мог подойти поближе и услышать рассказ Джонатана, а также его последние слова. Джорджина стояла у входа в кабинет. Она ушла, не закрыв за собой дверь, и теперь любой из гостей мог услышать, что говорил Джонатан.

Глава 4

На танцах царила оживленная атмосфера. Фрэнк встретил массу знакомых. Он танцевал с Сисили Хатавей. На ней было огненного цвета платье, и она веселилась от души. Сисили рассказала ему, что, по слухам, мистер Винсент ищет жену, и она заранее не завидует его избраннице.

– Если миссис Шоттерли права, эта честь выпадет Мэри или Деб, но обе они предпочли бы Джонни. Во всяком случае, Винсент, должно быть, лет на двадцать старше их, и я не встречала более занудного человека, чем он. Он рассказывал тебе, как потерял марку Британской Гвианы?

– Конечно!

Она рассмеялась:

– Он всем рассказывает. Ты заснул или только оцепенел от скуки? Знаешь, это просто изумительная история!

– Да, такой уж он человек. Но нам необязательно говорить о нем.

После того как он потанцевал с тетей Моникой, очаровательной непоследовательной женщиной, к которой он относился с большой нежностью, Фрэнк подошел к Мирри Филд, у нее затрепетали ресницы, она довольно тревожно охнула. Если Мирри таким образом заигрывала с ним, он готов был поддержать ее инициативу.

– Не бойтесь, как правило, я появляюсь на танцах не для того, чтобы производить аресты.

Мирри предоставила ему возможность вволю полюбоваться ее глазами. Они были необычного темно-коричневого цвета и очень красивые.

– Но ведь вы иногда арестовываете людей? – Она произнесла всю фразу, не переводя дыхания.

– Случается.

– Как, должно быть, это ужасно – для вас. Фрэнк натянуто рассмеялся:

– Мне кажется, для тех, кого я арестовываю, это гораздо неприятнее, чем для меня.

Он обнял ее одной рукой и увлек в танце.

Бальный зал был пристроен к дому. Бабушка Джонатана получила дом в наследство, а у нее было шесть дочерей, и зал для танцев, несомненно, помогал ей подбирать достойных мужей для своих дочек. Он был пристроен справа к основному зданию и благодаря богатству вьющихся растений и очаровательному английскому саду прекрасно гармонировал с террасой под окнами гостиной и уже не раздражал своим видом, как это было, когда его построили.

Пол был начищен до блеска, играла великолепная музыка, и они оказались прекрасными партнерами. Мирри была маленькой, податливой, легкой и отлично танцевала. Фрэнк с недоумением подумал, что она могла бы соперничать с Джорджиной Грей, которая проплыла мимо них в это мгновение в объятиях лорда Пондсбери: тот все танцы исполнял как джигу собственного изобретения. Учитывая это обстоятельство, Фрэнк высоко оценил добрую улыбку, игравшую на губах Джорджины.

Подняв на него глаза, Мирри воскликнула:

– Вы прекрасно танцуете!

– Благодарю вас, мисс Филд.

Когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись ямочки.

– Пожалуйста, не называйте меня мисс Филд – просто Мирри. И это мой первый танец.

– Ни за что не поверил бы. Вы отлично танцуете.

– Я обожаю танцы, – произнесла она с благоговением. – Хотела заниматься балетом, но там надо начинать с юного возраста, а у нас тогда не было денег, чтобы брать уроки. Было ли у вас когда-нибудь страстное, безумно страстное желание, от которого пришлось бы отказаться из-за того, что у вас не было денег и не было никакой возможности достать их? Думаю, вам не приходилось переживать ничего подобного, и вы, естественно, не понимаете, какие чувства испытываешь при этом.

Фрэнк прекрасно понимал ее, но не собирался делиться с ней своими переживаниями. Он готовился к карьере адвоката, но после смерти отца пришлось отказаться от этой мысли.

– Жаль, что так получилось. Чем собираетесь заняться вместо этого? – спросил он.

Румянец был ей очень к лицу. Темные ресницы опустились. Она пробормотала:

– Дядя Джонатан так добр. – И затем добавила: – Послушайте, вы замечательно танцуете!

Они продолжали танцевать.

Позднее, когда они сели передохнуть, она вдруг прервала ничего не значащую болтовню о том, о сем, приподняла оборку своей белой, отделанной рюшем юбки, которая облаком вздымалась над низким креслом, и сказала:

– Представляете, это первое в моей жизни собственное платье!

Его тронуло удовольствие, прозвучавшее в ее голосе, и что-то еще.

– А кому принадлежали другие?

– Их перешивали для меня, – ответила она.

– Вы хотите сказать, что у вас были старшие сестры?

– О нет, они принадлежали чужим людям. Я никогда не слышала о них – нам как бедным родственникам присылали подарки. Вы не представляете, как унизительно получать такие посылки.

– Гораздо хуже было бы, если бы вы вообще не получали их.

– Лучше бы их не было. – На ее лице появилось скорбное и укоризненное выражение. – Вы просто не понимаете, как это ужасно. Некоторые вещи были такие уродливые и не годились мне. Наверное, кое-что принадлежало Джорджине. Она отрицает, но я уверена, что это так. Вы знаете, она старше меня и намного выше, и ее вещи всегда были мне велики. Приходилось все перешивать, мне говорили: «Через год-другой дорастешь до нужного размера», но этого не произошло. Мне кажется, эти вещи мешали моему росту. Как, по-вашему, если ненавидишь какое-то платье, может это повлиять на твой рост? Если не захочешь дорасти до него? Это было кошмарное платье с желтыми полосками, совсем как у пчелы, и мне пришлось носить его, никто не спрашивал, идет оно мне или нет. – Она глубоко вздохнула и добавила: – Я возненавидела своих родственников.

Фрэнк лениво откинулся на спинку кресла. Не впервые ему приходилось выступать в роли наперсника девических признаний. Он так долго общался со своими кузинами, что они совершенно перестали стесняться его.

– Не думаю, чтобы мне пришло в голову ненавидеть своих родственников. У меня их не меньше ста, и все они богаты.

Он подумал, что если она себе на уме, то поспешит уйти от этого разговора. И затем с некоторой долей цинизма решил, что она вовсе не так невинна, как кажется с первого взгляда. С легким волнением в голосе Мирри сказала:

– О, вы ведь не подумали, что я имею в виду дядю Джонатана… конечно нет! От него я приняла бы что угодно. Он совсем другой.

– Вот как?

– Конечно! Он не дарит мне поношенных вещей. Он дал мне чек и велел купить все, что захочется… это настоящие, настоящие деньги, с ними можно идти в магазин и делать покупки! И он подарил мне на день рождения нитку жемчуга! Видите? Я ее надела. Правда, красивая? И он сказал, что устраивает праздник не только для Джорджины, но и для меня!

Похоже, дядя Джонатан из кожи вон лез, чтобы понравиться своей племяннице.

– А как вы относитесь к Джорджине? – лениво поинтересовался Фрэнк. – Она тоже добрая?

Мирри провела пальчиком по жемчугу и опустила глаза на белые оборки.

– Она очень добрая, – тоненьким голоском произнесла она.

Прошло немало времени, пока Фрэнку представилась возможность потанцевать с Джорджиной Грей. Она очаровательно исполняла роль хозяйки, проявляя недюжинные способности, и Фрэнк получил от общения с ней немало удовольствия. Ее голос, манера вести себя и походка поражали непринужденностью, изяществом и очарованием. Он вспомнил старую няню Сисили Эббот, которая о ком-то сказала, что все, за что бы она ни бралась, получалось у нее замечательно. Он подумал, что это в полной мере относилось к Джорджине Грей.

Фрэнк перевел разговор на Мирри:

– Энтони сказал мне, что она приехала недавно, погостить.

– Пожить с нами, – уточнила Джорджина. И добавила: – Наверное, она останется у нас.

– Мирри мне рассказала, что мечтала заниматься балетом.

– Да, но балетом надо заниматься с детства.

– Однако она очень хорошо танцует.

– Вы правы. Но балет – совсем другое дело. Им начинают заниматься лет с семи или еще раньше. И это означает многочасовые упражнения каждый день в течение многих лет.

– Нельзя не согласиться.

Его поразило, как серьезно она говорила об этом. Затем они перевели разговор на другую тему. Больше имя Мирри Филд не всплывало в их непринужденной беседе.

Позднее Фрэнк не раз вспоминал одно происшествие, случайным свидетелем которого он оказался. После танцев все отправились ужинать. Его партнершей оказалась Сисили Хатавей, и не успели они уютно устроиться за столом, как она заявила, что потеряла носовой платок. Она точно помнила, где оставила его, и Фрэнк отправился на поиски.

– В кабинете, Фрэнк. Мы с Грантом были там, я приводила себя в порядок. Это подарок Гранта, он обшит настоящими кружевами.

Фрэнк довольно легко нашел платок и, подняв его, собрался уходить, когда услышал легкое постукивание, доносившееся со стороны окна. Он засунул платок Сисили в карман и отодвинул ближайшую занавеску. Она как раз прикрывала застекленную дверь, ведущую на террасу. Дверь была полуоткрыта, и шум, который он услышал, происходил оттого, что дверь под порывами ветра то и дело стукалась о косяк. Но не успел Фрэнк задернуть занавеску, как дверь распахнулась, и не от порыва ветра. На пороге стояла Мирри Филд в своем белом платье и смотрела на него широко открытыми испуганными глазами.

– Ох! – произнесла она, схватившись рукой за горло.

Что ж, девушки выходят на улицу во время танцев, хотя ночь была довольно холодной для такого легкого белого платья. Но где же ее спутник? Зачем девушке выходить одной в промерзший сад? В любом случае, это чистое безумие.

– Извините, я напугал вас, – сказал Фрэнк. – Пойдемте, я принесу вам горячего супа. Вы, должно быть, замерзли.

Мирри продолжала смотреть на него:

– Я… мне стало жарко… я просто вышла подышать воздухом.

Они вместе вернулись в столовую. Довольно долго Фрэнк не вспоминал об этом.

Глава 5

Это был приятный уик-энд. В полдень Фрэнк с Энтони дошли пешком до Абботсли и провели время до чая в обществе Гранта и Сисили Хатавей, после чего Энтони вернулся в Филд-Энд, а Фрэнк из Лентона отправился поездом в Лондон. Отвратительное дело Крессингтона началось на следующий день, и Фрэнк был так занят, что у него не оставалось ни сил, ни времени на посторонние мысли, пока так внезапно разгоревшийся скандал так же внезапно и не закончился, и Скотленд-Ярд вздохнул с облегчением. Старший инспектор Лэмб потерял в весе четырнадцать фунтов, что вызвало у него бурю негодования, хотя он прекрасно обходился без лишнего веса. Гораздо больше Лэмба беспокоило то, что он начал страдать бессонницей, вещь для него столь необычная, что она пагубно отразилась на его характере. Для Фрэнка это дело закончилось более благополучно, он был увенчан лаврами, но при этом понимал, что находился на волосок от смерти и что в следующий раз так испытывать судьбу можно только в том случае, если всерьез соберешься расстаться с жизнью.

Любопытно заметить, что на сцене актер действует в рамках своей пьесы и всегда знает, что именно он играет: комедию, трагедию, мелодраму или фарс. В реальной жизни все жанры перепутаны и сам актер вынужден то и дело менять характер исполняемой им роли; при этом постоянно меняются правила игры, они нигде не записаны, а поэтому чрезвычайно трудно следить за развитием действия. После приятного пролога, местом действия которого был Милд-Энд, жанр начавшейся пьесы воспринимался как салонная комедия, а дело Крессингтона казалось мелодрамой с лихо закрученным сюжетом. Фрэнк покинул один театр и поспешил на подмостки другого. Но действие пьесы в Филд-Энде продолжало развиваться без него.

В этот момент на сцене появилась Мэгги Белл. Она осталась калекой после того, как ее сбила машина на улице деревни Дипинг, ей тогда еще не было двенадцати. Сейчас ей перевалило за тридцать, но за это время она не подросла, не повзрослела и продолжала с гордостью вспоминать тот «нечастный случай». Она нетвердо держалась на ногах и никогда не выходила на улицу. Но это не мешало ей быть в курсе всего, что происходило в Дипинге и его окрестностях. У нее были три основных источника информации. Мэгги целые дни лежала на кушетке, придвинутой к окну в комнате, находившейся над магазином бакалейных товаров мистера Биссета и выходившей окнами на улицу. Владелец этого заведения, предприимчивый мужчина невысокого роста, прикрепил над дверями вывеску с таким названием, но его лавочка давно превратилась в универсальный магазин. Помимо бакалейных товаров, обозначенных на вывеске, мистер Биссет продавал комбинезоны, как женские, так и мужские, сезонные овощи и фрукты, джемы и варенья, приготовленные миссис Биссет, а также лакричные конфеты, которые с момента их появления пользовались большим спросом, а теперь распространились почти по всей Англии. Миссис Биссет изготавливала их по рецепту, секрет которого, как она хвастливо заверяла, хранился в их семье больше двухсот лет, и все эти годы его передавали только ближайшим родственникам. В дни, когда готовилось это лакомство, запах проникал не только в те две комнаты, которые снимала у почтенных супругов миссис Белл; аромат распространялся по деревенской улице на расстояние не меньше пятидесяти ярдов, что, по мнению миссис Биссет, являлось лучшей рекламой для ее конфет.

Все жители деревни периодически заходили за покупками в магазин бакалейных товаров, в нем появлялись даже «графские», как называла их миссис Биссет, поскольку все приобретают шпильки для волос, безопасные булавки или ластики, не говоря уже о яблоках, луке, помидорах, а также о таком обязательном продукте для завтрака, как овсяные хлопья. И в любое время года, если на улице было не очень холодно и можно было держать окна открытыми, Мэгги слышала все, что говорилось внизу, на тротуаре, где люди останавливались у дверей магазина, чтобы обменяться последними новостями. Она обладала самым острым слухом во всем графстве и страшно гордилась этим. В хорошую погоду Мэгги выглядывала из окна и махала прохожим, и почти каждый проходивший мимо отвечал на ее приветствие. Миссис Эб-бот из Эбботсли никогда не забывала сделать это. Она поднимала голову и всегда мило улыбалась в ответ. Но мисс Сисили, а ныне миссис Грант Хатавей, как правило, взбегала вверх по лестнице с маленькой собачкой по кличке Брембл и полудюжиной книг и журналов, чтобы развлечь Мэгги. Собачка Брембл была умная. Это была такса – длинное туловище, короткие лапы и выразительный взгляд. Мисс Сисили не расставалась с ней и разговаривала так, будто та понимала каждое слово.

Вторым источником информированности Мэгги являлась ее мать, которая шила на заказ для местных дам. Она слыла мастерицей в этом деле, и ее заработок, а также пособие, которое получала Мэгги за причиненное ей увечье, были единственным источником их существования. Самые модные дамы приносили ей туалеты, которые требовалось скопировать или переделать. Миссис Эббот доверила ей переделать для мисс Сисили подвенечное платье старой миссис Эвелин Эббот, когда выдавала замуж свою дочь. Мэгги не приходилось видеть такого красивого платья – каждый ярд материи, из которой оно было сшито, стоил, должно быть, немало фунтов. Но этот роскошный наряд совсем не смотрелся на такой маленькой смуглянке, как мисс Сисили. Мэгги, конечно, поделилась этими мыслями только со своей матерью, а когда высказала ей свои соображения, миссис Белл велела ей не совать нос в чужие дела.

Третий и самый важный источник, из которого Мэгги узнавала о всех событиях, находился буквально у нее под рукой. Это был телефон. Аппарат был снабжен длинным шнуром и весь день стоял на столике около ее кушетки, а вечером она переносила его к своей кровати. Не следует предполагать, что ей часто звонили или что миссис Белл позволяла ей без особой нужды пользоваться телефоном. Звонили, конечно, чтобы договориться о примерке или справиться, успешно ли продвигается работа, но преимущество положения Мэгги заключалось в том, что Дипинг был оборудован ценным приспособлением для получения сведений: общий телефонный кабель обслуживал нескольких абонентов. Когда все соседи пребывали в состоянии постоянного напряжения, боясь, что их заподозрят в пристрастности к делу о кольце с драгоценными камнями, Мэгги следила за всеми перипетиями этого таинственного события, которое началось с того, что мистеру Гранту Хатавею позвонила подозрительная незнакомка, говорившая с французским акцентом. Затем Мэгги была в курсе всех дел, знала о двух убийствах и грозящем мистеру Хатавею аресте, пока развитие событий не достигло потрясающей кульминации.

Естественно, Мэгги живо интересовалась всем, что было связано с танцевальным вечером. Многие из приглашенных на прием приобрели новые туалеты, но некоторые дамы решили переделать старые, как, например, леди Пондсбери. Можно было бы подумать, что ей до смерти надоело ее черное атласное платье, но она не раз приходила с одной и той же просьбой: как-нибудь привести его в порядок. А сколько денег тратила она на лошадей? Кому какое дело, если это ей нравилось? Миссис Эббот подарила ей черные кружева, которые очень украсили ее вечерний туалет, и его почти не пришлось переделывать, разве что немного изменить фасон, сделать его, так сказать, более модным. Мисс Джорджина купила себе новое вечернее платье, очень красивое, серебристого цвета. Мэгги хотелось бы увидеть ее в этом наряде. Она слышала, как мисс Мирри Филд рассказывала об этом по телефону. Как раз накануне праздника. Звонили из Лондона, и она рассказала мужчине, с которым разговаривала, все о предстоящем празднике и своих переживаниях. Она сказала, что дядя дал ей чек и велел купить по-настоящему красивое платье, что она и сделала, но оно было не такое великолепное, как у Джорджины. «У нее все сплошь серебряное, а мое белое и все в мелких оборочках. Тебе не хотелось бы посмотреть, как оно сидит на мне?» А он сказал: «Может, и увижу». На что мисс Мирри ответила: «О нет, ты не должен делать таких глупостей». А он сказал: «Я черкнул тебе пару строк. А ты помнишь, что я сказал тебе о моих письмах?» А Мирри ответила: да, да, она помнит, а мужчина сказал: «Что ж, смотри, не забывай, а то покажу тебе, где раки зимуют!» – и повесил трубку. «Ничего себе, разве так разговаривают с порядочной девушкой?» – подумала Мэгги. Она удивилась, что Мирри позволила ему говорить с ней таким тоном. Мэгги была настороже и ждала еще подобных звонков, но если они и были, она их пропустила.

Танцы остались позади, и затем последовали обычные звонки с обсуждением того, как славно они повеселились, ничего интересного.

Но на следующей неделе, в понедельник утром, Джорджина Грей впервые получила анонимное письмо. Она нашла его, когда спустилась к завтраку, оно лежало рядом с ее тарелкой. К счастью, она первой вошла в столовую, в комнате никого не было, когда она распечатала это послание. Когда впоследствии она вспоминала об этом, то каждый раз радовалась, что поблизости не оказалось свидетелей. Джорджина стояла в столовой, высокая, белокурая, в серой юбке и шерстяной двойке бледно-желтого цвета. В первое мгновение она не поняла, что случилось. Вскрыв дешевый тонкий конверт, она уронила его на стол. В руке остался листок дешевой тонкой бумаги. Бумага была разлинована. Но, несмотря на линейки, буквы скакали вкривь и вкось. Не успела она отметить это, как тут же буквально оцепенела от недоумения. Она видела слова, написанные на бумаге, но не могла вникнуть в их смысл. Ее разум отказывался воспринимать эти фразы, и машинально она перевернула листок, чтобы взглянуть на подпись, но на исписанной небрежным почерком странице не было подписи. Она вернулась к началу и принялась читать с первых строк. На конверте не было ни адреса, ни даты. Не было и обычного обращения к адресату. Письмо начиналось прямо так:

«Вы только и думаете о самой себе, правда, мисс Джорджина Грей? Вас воспитали нежной и ласковой, и вы надеялись, что до конца дней своих останетесь такой же лапушкой. Не тут-то было. Скоро с вами случится такое, от чего вы не придете в восторг. Те, кого всегда унижали, возвысятся, а вы поменяетесь с ними местами. И нечего тогда говорить, что вас не предупреждали, но у вас всегда было все, что душе угодно. Погодите же, вы лишитесь всех благ и будете отчаянно нуждаться. Чем выше заберешься, тем больнее падать, вот что. Вы небось думаете, что люди не замечают, как вы относитесь к своей кузине, – смотрите на нее свысока, покровительственно и дарите ей свои обноски. Так знайте: об этом все говорят, многие просто возмущаются таким отношением. А все потому, что вы ничем не хотите делиться, а еще потому, что она красивее вас и намного способнее, и потому, что Э.Х. и другие теперь тоже так думают. А это вас задевает, вы мучаетесь, разве неправда? Подождите, то ли еще будет! Люди вас осуждают, им не по душе, что одна девушка так обижает и унижает другую девушку только из-за того, что та моложе и красивее ее, а еще из-за того, что вы видите, как Дж. Ф. сохнет по ней и Э.Х. тоже».